Прекрасная эпоха

Сегодня, по мокрой брусчатке Петербурга особенно выразительно бренчат колёса экипажей. Весенний бал в честь именин Её Величества императрицы вновь соберёт в стенах загородной резиденции французов, немцев, итальянцев и русских разных мастей.

В воздухе витают взбудораженные настроения, но в одном экипаже всё же особенно тихо. Внутри него — Анри и Рене де Мотье. Французский барон с проницательным взглядом и его компаньонка — дочь покойного брата, подопечная и верный друг.

Рене — девушка вольная. Точно как её непослушные русые кудри и струящееся драпировкой по хрупкой фигуре шёлковое платье, которому слишком тесно в этом времени. Напудренные пышки в парче наверняка разок-другой покосятся и назовут этот выход в свет вульгарным непотребством.

— Не глупи, дорогая, — рассёк воздух своим стальным голосом Анри, зная девушку, как свои пять пальцев.

Рене понятливо кивнула и продолжила смотреть на дорогу в маленькое окошко.

Когда экипаж остановился у обители царской семьи, открылась живописная картина. Белое поместье возвышалось в лиственном пейзаже вековых деревьев, что помнят ещё прадедов, а может, и прапрадедов. Колонны и лепнина придавали ему схожесть с Зимним дворцом, разве что было оно чуть поменьше.

В банкетном зале стояла духота — определённо из-за тепла от множества людских тел и горящих свечей, расставленных повсюду. По паркету расхаживали всем видом важные люди с их отвлечёнными разговорами. В углу тихо разыгрывался небольшой оркестр со скрипками, виолончелями и протяжными духовыми.
В воздухе витала смесь свербящего в носу одеколона и терпкого табака. А ещё пудры. Слишком много пудры. Люди откровенно задыхались, но молчали, ведь ничего больше не оставалось. А может, и не от пудры они задыхались...

Рене любила делить время на четверти. Четверть часа всегда была её путеводной звездой. Всякий раз как заканчивалась четверть часа, обязательно должно было что-то произойти. И ведь, как правило, происходило. Но сегодня всё смешалось воедино.

Первая четверть тянулась мучительно долго. Рене монотонно любезничала с постоянно приходящими и уходящими фрейлинами. Шла вторая, а она всё крутила в руке никак не заканчивающийся бокал игристого. Третья же четверть прошла как в тумане. Скука смертная... Только временами встречаясь взглядами с Анри, Рене малость оживала. Но как только дядюшку отпускал первый собеседник и внутри девушки поселялась надежда на скорое прощание с этим гнетущим местечком, так тут же подхватывал следующий. Анри де Мотье и сам, по правде, этот театр не любил, но наплаву в этой жизни всё-таки надо было как-то держаться. Всё, что было в его силах, — это изредка бросать строгий взгляд на племянницу, напоминая: «Терпи и улыбайся».

Наблюдая эту картину раз за разом, Рене становилась всё более отрешённой. А когда подходила к концу последняя четверть часа, девушка была уже не в силах держать марку — с её лица сползла та кроткая вызубренная улыбка. Однако, в момент, когда она позволила себе устало и обречённо выдохнуть, за спиной послышался милый голосок:

— Рене де Мотье, я не ошиблась? — фраза была произнесена на французском, почти без акцента.

Обернувшись, Рене увидела перед собой юную девицу, может, на пару лет младше её самой. Девицу с ясными голубыми глазами, точно такими, какими славятся портреты императора Всероссийского.
Спохватившись, Рене низко поклонилась — много выразительнее, чем того требовал этикет. Пред ней, мило улыбаясь, стояла Великая Княжна Анна Николаевна.

— О, не стоит, дорогая. Я наслышана о вас. Вы поэтесса, если мне не изменяет память?

— Лишь скромная самодеятельность, Ваше Высочество, не стоит вашего внимания.

— Отнюдь, — отметила княжна, — глядя в ваши синие глаза, я вижу ту же глубину, что в пучине океана. И для меня было бы честью услышать, как она звучит. Но здесь больно душно. Не хотите прогуляться по саду? Весной он необычайно красив.

— При всём уважении, Ваше Высочество, вам позволено? — осторожно спросила Рене.

— Сегодня за мной приглядывает доверенная служанка. — Великая Княжна немного наклонилась к собеседнице, а голос её стал тише. — Думаю, заминок не возникнет.

Не став дожидаться ответа, Анна нетерпеливо взяла Рене под локоть и повела куда-то в сторону от парадного входа.

Девушки выбежали на улицу обходным путём. К этому моменту свечерело и последние лучики солнца тонули в раскидистых ветвях деревьев.
С каждым шагом вглубь сада, Анна всё больше чувствовала каждой клеточкой своего тела, что Рене — другая. С ней не нужно было обсуждать погоду и сонаты, с ней можно было просто быть. Дышать громко, неровно, без опаски. А Рене увидела не великую княжну, а простую девчонку, жадно пытающуюся ухватить мгновения настоящей жизни, которой у неё так мало.

— Прочтёте мне свои строки, дорогая? — трепетно попросила Анна.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — превозмогая себя, Рене отказала, — однажды вы их услышите... Обещаю. Но не здесь. Слова нынче, как мыло для петли. Чем их больше — тем охотней она затягивается.

Анна понимающе склонила голову и повела Рене в свой любимый тихий уголок сада со старой забытой беседкой. Там они укрылись от посторонних глаз и назойливого шума. Говорили мало, больше молчали, но это и было нужно каждой.
Когда небо совсем уж потемнело и подул холодный ветерок, девушки нехотя собрались вернуться, но, на обратном пути, пройдя мимо двух фигур в тени крон, они услышали грустную усмешку:

— Чёрт... И у тебя нет?

— Да, друг мой, — горестно позабавился собеседник, — не свезло...

Рене обернулась и увидела двух офицеров с незажжёнными папиросами в зубах. Засмотрелась.

Один был молод, на вид третий десяток. На плечах красовался просвет и три звезды — поручик. Опрятный, бравый парнишка с волнистыми пепельно-русыми волосами, безупречной выправкой и красивым смехом. Второй был старше, лет на десять. Отличала его та осанка, что своё уже давно отслужила, но помнит. На груди красовались тяжёлые, бренчащие от каждого шага медали. Но выразительнее всего была, конечно, трость в его руке и тёмные очки в овальной оправе. Только пшеничные кудри и веснушки выдавали в его облике тепло живого человека.

Анна тут же схватила Рене под локоть, прошептав еле слышно:

— Живая легенда...

Великая Княжна попыталась остановить Рене, направившуюся к офицерам, но рука той ловко выскользнула из под её робкой хватки.

— Вам нужна помощь, господа? — спросила она с лёгким французским акцентом.

Поручик сдержанно усмехнулся, но в голосе явно слышалось напряжение:

— Благодарим, барышни, но не дамская у нас проблема. Огоньку не нашлось.

— Неужели? — Рене хитро прищурилась и деликатно задрала юбку платья ровно до того уровня, что немного ниже места, где заканчивается чулок и начинаются проблемы с репутацией.

В компании, куда уже присоединилась Великая Княжна, повисла гробовая тишина. Невольно засмотревшись, поручик одумался и тут же отвернулся, словно ему прилетела веская пощёчина.

— Миша, что происходит? — заволновался незрячий офицер, оглядываясь по сторонам, будто потерялся.

— Не знаю, друг мой, хорошо или плохо, что вам не довелось это видеть... — растерянно проговорил Михаил, до сих пор побаиваясь смотреть в сторону девушек.

— Пх, француженки... — ехидно бросил офицер, словно увидел случившееся лучше всех.

А Рене достала из чулка бумажную пачку папирос и бронзовую зажигалку с выгравированным на ней двуглавым орлом. Помятый коробок был уже наполовину пуст, а зажигалка изрядно пошарпана, но измученный временем вид не умалял ни крепости табака, незаметно позаимствованного у дядюшки, ни чёткости высеченного по металлу узора.

Рене подала зажигалку поручику, а тот, прикурив, передал её своему незрячему другу, вопреки ожиданиям, не оказав помощи. Тот изучил гравюру пальцами, выученным движением поднёс огонь к кончику папиросы и усмехнулся.

— На благородном балу мне дала прикурить юная француженка с российским гербом на зажигалке. Смешнее анекдота и не придумаешь... — медленно выдохнул он табачный дым, — Позвольте представиться: майор Александр Гром. Мой товарищ, — метко кивнул в сторону друга, — поручик Михаил Орлов. Могу я узнать ваше имя, барышня?

— Рене де Мотье, майор, — пламя пару секунд поиграло на плавных чертах лица, когда та представилась, поднеся огонь и к своей папиросе.

— Ах, Мотье... Знал я Мотье. Барон человек честный. И честность эта, бывает, больно режет. А с вами, Рене, если позволите, кажется, всё иначе. — пока говорил, Александр задумчиво постукивал тростью по влажной земле. — Вы свободны. Это чуется за версту. И как вам наша Россия, Рене? Ещё не захотелось убежать? — сдержанно хмыкнул он, а голос похолодел, — Орёл. Символ свободы. Он повсюду, не так ли? В небе, в фамилии моего друга, и даже в вашем кармане. Чулке, быть точнее. И всё же... свободы здесь, в общем-то, не сыщешь.

— Свобода, Александр, — позабавилась Рене, — это то, что сегодня есть, а завтра нет. И наоборот. За неё не столько люди отвечают... сами знаете. А вот душа — это другое дело. Душа русская... Не мне вам о ней рассказывать. Она свободна по сути своей, — договорив, девушка вдумчиво вытянула жизнь из папиросы и затушила её о подошву туфли.

Александр же, склонив голову, как если бы глядел себе в ноги, улыбнулся с каким-то прозрением и неким довольствием, будто ему вернули что-то дорогое — не забытое, а давным-давно утерянное. Но в уголках его губ жила и тоскливая забава. Такая появляется на лице человека, который не раз обжёгся пеплом своей же папиросы — больно, но всё никак не может прекратить это делать.

Анна и Михаил невольно отделились. С тревогой, плечом к плечу, они наблюдали словесное пари французской баронессы и слепого офицера. Эти двое ходили по очень тонкому льду. Да и все четверо — к этому часу совсем стемнело. Вероятно, их уже потеряли.

Рене краем глаза заметила, как Анна зарумянилась, нет-нет да поглядывая на поручика. Но тот на неё смотреть права не имел, и, наконец осмелившись, сделал волевой шаг вперёд:

— При всём уважении, барышни, Богом прошу, ступайте. Не то нам с товарищем влетит по первое число. Начальство... Оно завсегда шкуру спустит. Без разбору. Да и о вас молву какую пустят. Незачем вам это.

— Шкуру?.. — Великая Княжна немного поморщилась, с долей вины и жалости глянув на Михаила. — А я не хочу обратно, — в голосе её было не столько бунтарство, сколько бесконечная печаль, — Мне и здесь хорошо. Мама с папой разозлятся, но... — Анна нахмурилась, борясь сама с собой, — Чёрт! — воскликнула неожиданно и зло, заставив всех, даже Рене, вздрогнуть. — А кто в молодости не дурит? Уж я бы послушала их истории! Уверена, их полно...

— Тогда решено. — Рене посмотрела на троих, — Есть одно место. Квартира моей тётушки Мадлен. Покойной. На Синем Берегу. Но решать нужно быстро, пока не хватились. Дядюшка не пропадёт, а кучер мой... с ним всегда можно договориться. Вы с нами, господа? — бросила офицерам зазывающую улыбку.

Немой поручик и слепой майор, как ни странно, переглянулись. У одного на лице застыл священный ужас, а второго выдал мимолётно дрогнувший уголок губ.

Рене что-то прошептала на ухо Анне и тут же испарилась, а через четверть часа, когда сумерки сгущались над царской резиденцией, экипаж уже ожидал в тени лиственниц. Кучер был нем. Никто, кроме Рене, так и не узнал, может ли он говорить вовсе.

Ехали четверо молча, словно боялись, что если нарушат тишину, вся империя всколыхнётся и закончится всё по-шекспировски. Тишина гробовой плитой давила на светлые головы, но мысли в них гремели так, что опомниться они не успели, как экипаж остановился на невской набережной, у дома в три этажа.

Возрастная экономка была чёрствой, но верной работницей семейства Мотье долгие годы, и не была сбита с толку внезапным появлением Рене в компании неизвестных, хотя последний раз она видела французскую баронессу, когда та была головы на три ниже. Взгляд француженки был такой же хулиганистый, как ей и запомнилось, но сейчас, однако, даже немного извиняющийся. Без лишних слов экономка пропустила компанию внутрь, а получив от Рене листочек с неряшливой росписью на коленке, покинула помещение, не задаваясь лишними вопросами.

По воздуху в забытой квартире витала пыль, от которой постоянно хотелось чихать. В гостиной пахло стариной и долгой тишиной. Посередине дремал местами потрескавшийся лакированный рояль, а вдоль стены стоял резной сервант, который, как и рояль, был покрыт толстым слоем пыли.

Беспорядочно скинув туфли, Рене направилась к серванту совсем не тем аккуратным шагом, какой наблюдали окружающие при дворе, а вольным и потяжелевшим. Её пятки громко стучали по сложенному ёлочкой паркету из тёмного дерева.
Глянув сквозь стекло серванта, она с облегчением выдохнула и улыбнулась — коллекция тётушкиных вин осталась нетронутой. Рене достала бутылку благородного белого вина приличной выдержки и стала разливать его по хрустальным бокалам, вдумчиво приговаривая:

— Мадлен была женщиной крайне чувствительной. А вино было её единственной любовью и главной страстью. Потому, наверное, и ушла так рано...

Анна тем временем, не спрашивая, окинула крышку рояля и начала играть незнакомую для всех мелодию. Инструмент был расстроен, но именно на нём эта мелодия звучала так, как не исполнил бы её ни один, пусть самый дорогой в мире рояль. Она была тоскливой, не скрываясь грустной. Так звучит ветер под серым грозовым небом. Но на фоне беспощадного шторма слышались высокие, редкие и аккуратные ноты, как надежда на штиль, на лучи света, которые выглянут, когда тучи рассеются.

Мелодия плыла по гостиной. Анна была увлечена игрой, Александр вслушивался внимательнее всех, а совсем рядом происходил едва слышный разговор:

— Вы понимаете... — дыхание Михаила обожгло затылок Рене, когда он подошёл к ней со спины, — что если хоть одна живая душа узнает о том, что здесь происходит, к утру мы с Александром будем лежать в канаве с перерезанными глотками. — голос стал острее, резче, — Что вы, чёрт возьми, творите? Хотите позабавиться? С вас этот вечер, как с гуся вода, а о нашей бесчестной участи и подумать страшно...

— За руку вас никто не тянул, Михаил. — спокойно заметила Рене, продолжая разливать бокалы. — Смею предположить, вы и сами уже могли заметить, что всё катится к чертям. Не сегодня, так завтра.

Как назло, мелодия закончилась на последних словах, сказанных без опаски громко. Анна ахнула, поручик ответа не нашёл, а француженка, с двумя бокалами в руках, припала на диван к Александру, будто ничего не произошло, и заботливо подала ему вино.

— Поиграем? — спросила она неожиданно. — Во что хотите?

Александр довольно хмыкнул, а Михаил всё не отходил от окна, продолжая тревожно высматривать, не мчится ли по их следу наряд.

— Правда или действие! — воскликнула княжна, — При дворе запрещают. Говорят, неприлично это. Но я так хотела хоть раз... Что скажете? — спросила она с такой скромностью, не веря в согласие, словно просит достать звезду с неба.

Глянув на неё, как подбитый орёл на ещё не оперившегося птенца, поручик вдруг улыбнулся. Щёки Анны тут же вспыхнули девичьим румянцем.

— Хорошо, Ваше Высочество. Только ради вас... — безнадёжно выдохнул Михаил, присоединившись к уже собравшейся на диване троице.

— Не только. — добавил Александр, глянув на Рене, — При всём уважении, Ваше Высочество.

— Анна, — перебила княжна, — для вас, отныне, просто Анна. По крайней мере, хотя бы на этот вечер... — опять тень смущения нашла на её лицо, — Рене, правда или действие?

— Правда, — в глазах француженки ежесекундно заиграл азарт.

— Что ж... — Анна долго думала, словно вопрос этот решит чью-то судьбу. — Чего ты боишься? Больше всего на свете.

Вопрос этот прозвучал по-детски наивно, но, в отличие от мужчин, Рене поняла. Княжне нужно было услышать, что другие тоже боятся. Что она не одна. И француженка ответила честно. Так, как этот вопрос того заслуживал.

— Пожалуй… Потерять время. Отчаянно боюсь. Хочу, чтоб однажды, много лет спустя, оглянувшись назад, я не пожалела.

Опустив взгляд, Рене задумалась и ушла глубоко в себя.

— В ваши годы, дорогая, мне казалось, что время течёт невыносимо медленно. Что, когда-то, жизнь обязательно начнётся. А она не начнётся, она уже идёт. И уходит. И с каждым годом всё быстрее. Наверно потому мы сегодня и здесь, — окинула тоскливым взглядом гостиную.

— Хорошие слова. — неожиданно подметил Михаил и поднял бокал. — За не упущенное время. И чтоб у всех нас его было побольше.

— За не упущенное время! — компания забренчала хрусталём. — За время!

— Продолжаем! — с тёплой улыбкой заговорила Рене. — Александр, ваш выбор?

— Правда. — с лёгким смешком ответил майор, боясь представить, что ждёт его впереди.

— Хорошо, — Рене была как никогда серьёзна, — тогда можем мы узнать, что с вами произошло?

— Это не тайна, Рене. — добрым тоном проговорил Александр. — Весной девяносто четвёртого на перевале Памира горцы устроили засаду. Афганцы, черти… — голос его заскрежетал. — Один напрыгнул сверху, да рассёк чело ножом. А потом ещё пару раз полоснул. Он не смерти моей хотел, а чтоб я всю жизнь его подарок носил. Лезвие тупое было, невесть чем облито… С неделю я ещё мучился, видел малость. А одним утром, как сейчас помню, проснулся, солнце ласковое выглянуло, щёки пекло. Увидеть захотел. Но глаза уже были открыты. Вот и всё.

Михаил скорбно опустил голову. Наверняка не впервой ему слышать эту историю. А девушки чуть не забились в угол от безразлично отчеканенных майором слов. Леденящий ужас тихо поселился в сердцах, когда они вообразили зверство, лишившее Александра света.

Только сейчас они рассмотрели тонкие, давно побелевшие рубцы на его лбу и увидели того молодого парня, у которого впереди была вся жизнь.

Рене с мокрыми глазами смотрела на спокойное лицо Александра. Слишком спокойное. А оттого, что он в упор не видел, как смотрит на него она, ей хотелось разрыдаться ещё сильнее. Но слабины девушка не дала. Просто придвинулась, крепко обняла его и долго не отпускала. Анна тоже не сдержалась и прильнула к Михаилу, оставляя на его белой рубахе капли слёз, каждая из которых могла стать багряным пятном, встретившись с пулей из «Браунинга», какой сам поручик и носил за пазухой.

Игра уже было почти продолжилась, но в полуночной синеве послышались хлопки. Освещая город, в тёмном небе начали рассыпаться потешные огни. Дроби их напоминали беспорядочные биения сердец, когда четверо остановились у окна. Поручик со спины бережно обнял княжну, а майор положил подбородок на макушку француженки, внизу сплетясь с ней пальцами в красноречивом жесте, говорящем куда больше любых слов. Казалось, это может и должно длиться вечно. Но заворожённая Анна нарушила святость их тишины:

— Рене, прочти свой стих. Всего один...

По правде, Рене не сразу смогла решиться. Писала француженка только на русском, ведь никакой другой язык не был способен передать её чувства в полноте своей.

— Как пожелаете, дорогая... — она вдохнула и, не спеша, с дрожью в груди начала.

Небеса же бесконечны?
Ведь им конца и края нет?
Кажется, что вечны,
Что знать должны на всё ответ.

Как-то раз, смотря на них,
Своё я отраженье углядела.
Голос их уж очень тих,
Но и слышать я умела...

И узнала я, что тоже бесконечна,
Этим знанием нарушила запрет
Гнилых тех правил, что извечно
Нам диктует белый свет.

В сотрясениях мирских
Я почти что и сгорела,
Но, что игры эти не мои... а их,
Понять я вовремя успела.

Почему мы так беспечно,
Позволяем проломить наш собственный хребет?
Ведь век наш безвозвратный, уж поверьте, скоротечно
Потонет в горизонте, как закатный свет.

Неумолимы годы принесут очередных.
Тогда идея устареет,
А то, что нашим было,
Уж давно истлеет.

Но здесь, среди живых,
Верю, ветер перемен повеет,
И у потомков лет великих, временных,
Наконец-то в душах потеплеет...

Последнее слово утонуло в тишине гостиной. Долго она стыла над головами. Каждый решался на что-то своё, и первым заговорил Александр — строго, так, что Михаил встрепенулся.

— Друг мой. Две правды было. Черёд действия. Вот тебе действие... Берёшь самое нужное и проваливаешь в самую далёкую комнату до рассвета. Что ты там делать будешь, мне плевать. За невыполнение — расстрел. Я не промахнусь, ты знаешь.

Михаил молча и незамедлительно, как на службе, прихватил с собой нераскупоренную бутылку вина. Следом, осмотрев комнату на предмет того, что мог забыть, остановил взгляд на Анне. Она робко поглядывала куда-то в сторону, ни на что не надеясь, потому не сразу заметила протянутую ей руку. Увидев же её, княжна расплылась в такой сияющей улыбке, что даже ничего не видящий майор её почувствовал и сам улыбнулся. Анна неаккуратно, торопливо обняла Рене и очень тихо прошептала:

— Спасибо...

Сдержанный, но счастливый поручик увлёк княжну за собой. В гостиной остались двое. Рене вновь разлила бокалы, а когда дальняя дверь захлопнулась, они с Александром снова упали на диван.

— Что ждёт нас утром, майор?

— Если судьба не смилостивится, то вы и сами знаете. Ежели случится чудо… то не знает и сам Бог, — хрипотца в голосе Александра отдавала горечью. — Но спасибо, баронесса. Вы даже не представляете, как мучительно не видеть вас сейчас.

Глядя куда-то далеко, он стал задумчиво постукивать пальцами по подлокотнику дивана.

— Если бы мне дали всего один миг прозрения… Не выбрал бы я ни солнце Кубы, ни жар Кавказа. Только этот тёмный, непроглядный вечер рядом с вами.

Рене слушала внимательно. Её тонкие брови грузом опустились на затуманенные вином глаза. Но знала она как никогда ясно, что всё сделала правильно.

Она подарила вечер свободы своей самой дорогой, отныне, подруге, которая завтра вновь станет разменной монетой в играх истории. Позволила хоть на одну ночь стать той, кем ей больше никогда не позволят. Разрешила любить, как того просит сердце.
Рядовому поручику она даровала место. Место в этой странной, но верной и настоящей компании друзей, в их общей тайне, в своём доме и в сердце юной девушки, что будет любить его запретной, но оттого самой чистой и бескорыстной любовью.
А слепому майору, годами жившему в кромешной тьме, она подарила свет и тепло, о которых он давно уж позабыл.

— В замечательное время мы всё-таки живём, Александр… — произнесла француженка, сонно упав на грудь офицера, который в общем-то был не против. А может и ждал этого больше всего на свете. — Вы только представьте, как было бы скучно, не рискуя мы головами…

— Не ценили бы то, что имеем, — продолжил за неё Александр, — и теряли бы драгоценное, ускользающее с каждой секундой время…

Рене подняла на него взгляд и осторожным, невесомым движением сняла очки, убрав их на журнальный столик. В этот миг майор посмотрел на неё своими мутно-серыми глазами так, как не посмотрит ни один зрячий. В этом взгляде смешалось всё. В нём была и смелость, и страх. И знание, и незнание. Но это был самый честный взгляд, какой только может получить один от другого. В нём было море чистой правды и ни капли лжи.

Поняв, как боится потерять это мгновение или его самого, Рене нерешительно приникла к Александру. Тот сомкнул руки за её спиной, их тяжестью слегка прижав девушку к себе. Так они дали обещание — что бы ни случилось завтра... Вместе.

Как кстати, за окном вновь начали рассыпаться дроби салютов. Но пусть хоть всё небо осветят разноцветные огни — те, кто сейчас там, на фальшивом пиру, всё равно никогда не прозрят.

Настоящий праздник остался в тени, с теми, кто видит насквозь, чьи взоры устремлены в самую суть. Это был праздник свободы. Украденная ночь на переломе эпох. Ведь их эпоха кончается. Все они это чувствуют.

То, что произошло сегодня, напрочно связало четверых, как звенья якорной цепи. Их правда не рассыплется, как карточный домик империи. Она, как та цепь, будет дремать в глубинах синих глаз, которые всегда будут помнить невозможную синюю ночь, проведённую в квартире на Синем Берегу.