На изломе советской империи Глава 3

ГЛАВА 3

До дома Максим доехал быстро и без происшествий. Таксист оказался опытным: вёл машину уверенно, ловко срезая путь по узким дворовым проездам; видно было, что он знал этот район как свои пять пальцев. Всю дорогу он без умолку говорил о каком-то путче и ГКЧП, но всё это прошло мимо Максима, не задерживаясь ни в памяти, ни в сознании. Слова сливались в ровный гул, терялись где-то на границе слуха.
В голове билась одна-единственная мысль, она жгла его изнутри, не давая ни отвлечься, ни выдохнуть, острая, как осколок: «Что произошло? В каком состоянии сейчас отец?» Она заглушала всё — голос водителя, шум мотора и улицы.

Возле его подъезда сидели знакомые ему бабушки. Максим ещё только подходил, а они, будто по негласной команде, разом оборвали разговор и как-то сочувственно стали на него смотреть. Максим сухо поздоровался. Лестница встретила его привычной полутьмой и запахом старого дома. Он взбежал на третий этаж, к своей квартире, перескакивая через ступеньки, будто скорость могла приблизить ответы, которых он так боялся.


В квартире никого не было. Царила странная, пугающая тишина. В коридоре беспорядочно лежала обувь. Максим прошёл в гостиную: на обеденном столе рассыпаны блистеры с таблетками. В спальне родителей разбросаны вещи, будто кто-то торопливо собирал сумку. На кухне стояла кастрюля с борщом — нетронутым, слегка подкисшим, очевидно, простоявшим несколько дней без холодильника. Всё это выглядело очень необычно, мама всегда очень тщательно следила за порядком. «Куда же делась мама? Может, к отцу в больницу уехала? Но почему тогда вещи разбросаны, никто не убрал борщ в холодильник?» — на эти вопросы Чернышов не мог найти ответы.

Максим решил звонить брату домой, но трубку никто не взял, потом позвонил на работу.
— Здравствуйте, будьте добры, соедините с Чернышовым Андреем Фёдоровичем.
Его брат тоже работал на металлургическом комбинате, руководил отделом сбыта. В значительной мере его быстрому карьерному росту поспособствовал отец.
— Не будет его… В отпуске, без содержания. Я вас понял, спасибо.

Положив трубку, он стал ходить по комнатам и внимательно смотреть на обстановку. «Вроде всё на месте», — подумал Максим. Открыл выдвижную полку в шкафу, где обычно хранились документы. Паспортов ни матери, ни отца не было, но ключи от машины были на месте, он положил их в карман. Когда он подходил к дому, то обратил внимание, что их машина «Жигули-тройка» цвета первой зелени, как обычно, стояла возле дома.Наличные деньги, которые семья откладывала для чрезвычайного случая, тоже оказались на месте — в небольшом тайнике под подоконником.

Он сел на диван напротив корейского телевизора, купленного недавно на заводе отцом. Завод их получил по бартеру в обмен на металл. Тогда такие телевизоры были ещё редкостью, их могли купить только заслуженные работники или те, у кого были деньги в коммерческом магазине. Под рукой оказался пульт, он автоматически на него нажал.

По телевизору шли новости. Диктор, сдерживая волнение, с особым напряжением в голосе сообщал о чрезвычайной ситуации: Горбачёв болен, его отстранили от управления страной. Теперь СССР будет руководить Государственный комитет по чрезвычайному положению.
Из-за этого чрезвычайного положения приостанавливалась деятельность политических партий и общественных организаций, накладывался запрет на проведение митингов и уличных шествий, устанавливались ограничения работы СМИ, вводились войска в крупные города, в том числе в Москву.

Но почти вся эта информация проносилась мимо ушей Максима. Он смотрел на экран, но не видел его — взгляд был пустым, а мысли где-то далеко. В голове снова и снова звучали одни и те же вопросы: «Что происходит? Как мне найти своих родных?»
Его размышления нарушил звонок в дверь.


Максим выключил телевизор и пошёл открывать дверь. Возле двери стояла соседка, тётя Вера, с которой он несколько минут назад поздоровался. Она жила на втором этаже, прямо под квартирой родителей Максима, знала всю их семью ещё с тех пор, когда он ещё в школу не ходил.

— Можно войти? У меня к тебе разговор… — голос у неё дрогнул, будто слова давались с трудом.

— Конечно, проходите, — Максим отступил в сторону, впуская её в прихожую.

Тётя Вера зашла молча, ссутулившись, будто несла на плечах невидимую тяжесть. Видно было, что она сильно нервничает, присела на край дивана так, словно боялась занять лишнее место.

— Тётя Вера, может, чайку выпьете? — Максим старался говорить спокойно, но в груди уже нарастало то самое колючее предчувствие, от которого холодели ладони.

— Спасибо, Максим, я не хочу. Тебе рассказал брат, что произошло?

— Я его ещё не видел, он мне направил телеграмму о покушении на отца, а что произошло — я не знаю... — Максим замер напротив неё, сжав пальцы в кулаки, будто так можно было удержать рвущуюся наружу тревогу.

Тётя Вера глубоко вздохнула, будто набираясь сил перед прыжком в ледяную воду. На мгновение она закрыла глаза, сделала паузу, словно пыталась удержать внутри тот самый вечер, не дать ему хлынуть наружу слишком резко. А потом, глядя куда-то в угол комнаты, тихо, но отчётливо продолжила:

— Я видела, как всё произошло. Я была у Галины на пятом этаже. Мы с ней чай пили, болтали о пустяках — о внуках, о ценах, о том, как лето нынче холодное выдалось… Уже было около восьми вечера, твоего отца, как обычно, привезла служебная «Волга». Мы её видели в окно, когда пили чай на кухне. Я тоже собралась домой. Галина ещё сказала: «Ну вот, Фёдор Михайлович приехал…» Я тогда подумала: сейчас домой пойду, может, по пути с ним парой слов перекинусь.

Я вышла из квартиры Галины, услышала, как кто-то быстро спускается по лестнице с четвёртого этажа, шаги такие тяжёлые. Он резко подскочил к твоему отцу, ничего не говоря, ударил несколько раз снизу ножом. Он сделал несколько шагов вниз, будто хотел сразу сбежать. Но потом вернулся — что-то вспомнил. Торопливо пошарил в карманах отца, снял с него часы. И только после этого он побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, пока не исчез на улице. Всё произошло так быстро…


— Вы можете описать, как он выглядел?
— Лицо его я не разглядела, на вашей лестничной площадке почему-то не горела лампочка. Но это был молодой мужчина примерно твоего роста, в чёрной куртке с приподнятым воротником, будто он старался укрыться от чужих взглядов. На голове — чёрная спортивная шапочка, плотно сидящая, не оставляющая ни единого шанса увидеть его цвет волос. На правой руке надета чёрная перчатка, в синих кроссовках с тремя полосками и в спортивных штанах. Видно было, что у него хорошая спортивная подготовка: он лестницу в два прыжка пролетел, как кенгуру.

— А что дальше было?
Тётя Вера снова глубоко вздохнула, будто пыталась набрать в грудь столько воздуха, чтобы хватило досказать эту страшную историю до конца. Она чуть отвела взгляд в сторону, словно боялась встретиться с Максимом глазами, и неловко поёрзала на краю дивана, будто сиденье вдруг стало колючим и чужим. Потом, собравшись с силами, продолжила:
— Честно говоря, я так сильно испугалась, что сама не помню, как добежала обратно к Галине. Руки тряслись, сердце колотилось где-то в горле, а в голове была только одна мысль: «Что делать? Что делать?» Галина сразу поняла, что со мной творится что-то неладное, накапала мне валерьянки. Мы даже милицию не могли вызвать: телефона у Галины нет. Через несколько минут тишину прорезали крики твоей матери. Они были такими отчаянными, что у меня всё внутри оборвалось. Мы с Галиной выскочили на лестничную площадку — и увидели его… Твоего отца. Он лежал у вашей двери, в тёмной луже крови, неподвижный. Я побежала в свою квартиру, чтобы позвонить в милицию, а Рая, наша соседка с первого этажа, сказала, что она уже вызвала и скорую, и милицию.

— Отец жив? Он в больнице? — Максим подался вперёд, словно каждое слово могло оттолкнуть беду.

— Нет, — тётя Вера наконец посмотрела на Максима, её глаза утопали в слезах. — Твоего отца больше нет. Он умер ещё до приезда скорой.

— Вы уверены в этом? Брат мне написал в телеграмме, что он только в тяжёлом состоянии. — В голосе Максима прозвучала последняя, хрупкая надежда, которая тут же разбилась о тишину.

— Когда приехала скорая, она даже забирать его не стала, проверила пульс, просто констатировала смерть. Потом приехала милиция, они всех разогнали по квартирам, что-то фотографировали, замеряли, много милиции было. Примерно часа через два приехала машина и забрала тело твоего отца в морг.


— Вы милиции рассказали, что видели?

— Нет, ты что, я ещё жить хочу! — В голосе тёти Веры задрожала паника, будто сама мысль об этом заставляла её съёживаться. Она обхватила себя руками, словно пыталась удержать внутри ту дрожь, что рвалась наружу. — Я тебе рассказала потому, что очень уважаю твоего отца и мать — они мне всегда помогали. Правда, вчера приходил участковый, спрашивал у меня, что я видела, но я ему ничего не сказала. Я очень боюсь! Да я и не смогу его опознать, слишком темно было на площадке.

— Я вас понял, тётя Вера, — тихо произнёс Максим. В этой тишине прозвучало горькое понимание: страх тёти Веры был не капризом, а чем-то глубоким, въевшимся в кости.

— Это ещё не всё, Максим… — она запнулась, будто слова цеплялись друг за друга, не желая слетать с языка. — Из-за нападения на твоего отца у матери сильно подскочило давление, у неё онемела правая часть лица, врачи скорой сказали, что это, скорее всего, инсульт, её тоже увезли в больницу.

Максим кивнул, стиснув зубы, но сказать ничего не смог — вся боль осталась у него внутри.

— Максим, я тебя очень прошу, никому не говори, что это я тебе рассказала об убийце отца. Милиция меня не защитит, на суде и следователю я говорить ничего не буду!

Он снова кивнул, и голос его прозвучал ровно, будто он специально сдерживал любые эмоции, чтобы не напугать её ещё сильнее.
— Обещаю, ничего не расскажу про вас.

На несколько мгновений в комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Тётя Вера молча встала и медленно пошла к входной двери, остановилась, постояла несколько секунд, обернулась и едва слышным, почти шёпотом произнесла:
— Соболезную, держись, Максим.

После рассказа тёти Веры Максим несколько минут был в смятении, нужно было что-то делать. Он ещё раз решил позвонить брату: пошли длинные гудки, на четвёртом гудке трубку взяла его жена.
— Лена, здравствуй, это Максим, а где Андрей? Где… в центральной больнице, у матери…, в 37-й палате? Понял.
— Да, я у родителей дома, сейчас тоже к ней поеду.

Положив трубку, Максим быстрыми шагами направился к выходу из квартиры. На полу у лестничной площадки увидел тёмное пятно. «Кровь отца», — промелькнуло в голове у Максима. Он аккуратно обошёл это пятно, закрыл дверь и побежал вниз по лестнице.
Вернувшись из армии, он сразу сдал на права, поэтому небольшой опыт вождения автомобиля у него был. Выйдя из дома, лихо сел в машину и погнал в сторону центральной больницы.

Заехать во двор больницы он не смог: при въезде стоял шлагбаум. Припарковался рядом с центральным входом, быстрым шагом зашёл на территорию больницы.
У проходившей мимо него молоденькой медсестры он поинтересовался, где находится неврологическое отделение, она подробно рассказала, как дойти. С шага он перешёл на бег, поднявшись на третий этаж, сразу направился в тридцать седьмую палату.
Это было помещение на шесть коек. По обеим сторонам комнаты, строго друг напротив друга, стояли три металлические кровати с потёртыми спинками. Возле каждой — деревянная тумбочка, некогда выкрашенная в белый: краска облупилась, обнажая тёмные царапины и следы времени.

Стена делилась на две части: примерно в полутора метрах от пола светло-зелёная полоса обрывалась, уступая место белёсой известковой побелке, которая покрывала и потолок. На полу лежал коричневый линолеум, вытертый в проходах до тусклого блеска. На окне висели простенькие цветные занавески — выцветшие, с местами протёртой тканью, но всё ещё пытавшиеся добавить уюта этому строгому пространству.

Мать лежала неподвижно — бледная, почти прозрачная. Возле кровати мерно тикала капельница, отсчитывая секунды, будто напоминая: время не ждёт.
Максим быстрым шагом подошёл к кровати. Присев на шаткий табурет, он осторожно взял мамину руку — холодную, хрупкую, но такую знакомую.
Она слегка приоткрыла глаза — взгляд был туманным, далёким, будто из-за какой-то невидимой завесы. Попыталась что-то сказать, но слова застряли где-то внутри, не найдя выхода. По щеке медленно покатилась слеза, тяжёлая, как капля дождя перед грозой.

Максим сжал зубы, пытаясь подобрать слова. Но волнение сдавило горло, перехватило дыхание — ничего не выходило. Он просто смотрел на мать: седые пряди у виска, едва заметные морщинки у глаз, дрожащие ресницы. В груди что-то сжималось, будто кто-то стиснул сердце железной рукой.

Наконец, тихо, почти шёпотом, но с необыкновенной нежностью, он произнёс:
— Не плачь, мама… Всё будет хорошо. Ты скоро поправишься.
Мать слегка прикрыла глаза, но большая слеза снова покатилась по щеке, оставляя влажный след.
— Я поговорю с доктором, — продолжил Максим, сжимая её руку чуть сильнее, словно пытаясь передать ей часть своей силы. — Мы достанем все необходимые лекарства, ты обязательно выздоровеешь!

Он продолжал смотреть на неё — сочувственно, настойчиво, пытаясь уловить хоть одно слово, но её губы по-прежнему были неподвижными.
Подняв глаза, возле окна, через одну кровать, он увидел женщину средних лет, читающую какой-то женский роман. Это было понятно по цветной обложке с влюблёнными героями её книги.

— Извините, — Максим обратился к соседке по палате, — не подскажете, как мне найти заведующего отделением?
Женщина подняла очки на лоб, посмотрела на Максима, спокойным мягким голосом ответила:
— Пройдите до конца коридора, последняя дверь справа — кабинет завотделением. По-моему, несколько минут назад к нему пошёл ваш брат.
— Спасибо.
— Мама, я сейчас всё выясню и к тебе вернусь!
Мать одобрительно мигнула веками, но правая часть её лица была словно замороженной.

Выйдя из палаты, Максим быстрым шагом подошёл к двери заведующего отделением, на двери было написано: «Заведующий неврологическим отделением Смирнов Г.М.». Возле неё сидел ещё какой-то посетитель в очках, в сером пиджаке, с небольшими залысинами на лбу, с острой бородкой, как у Дзержинского. Оторвавшись глазами от газеты, он обратился к Максиму:
— За мной будете, я тоже к нему, у него уже двадцать минут мужчина сидит, — скороговоркой проговорил посетитель.
Чернышов молча сел возле этого мужчины, закинув левую ногу на правое колено, стал нервно теребить ключи от машины.
Мужчина в очках снова оторвал глаза от газеты и обратился к Максиму:
— Молодой человек, вы слышали про ГКЧП?
— Да, в общих чертах, мне не до них. Своих проблем много.
— А вы за кого: за ГКЧП или за Ельцина?
— Я за себя и свою семью.
— Это понятно, но ведь в конечном итоге это всех нас коснётся. Ельцин-то молодец, хоть и бывший коммунист, он за демократию и рыночную экономику. А эти из ГКЧП снова на обратно в коммунистическое болото потянут!
— Чем же Ельцин лучше? Пока «идем туда, не зная куда», где экономическая программа, законопроекты? Одна болтовня.
— Как же, есть программа «500 дней» Явлинского, хороший экономист.
— Как-то мало верится, что за такой срок можно все наши проблемы решить. Я думаю, нужно свою, личную программу сейчас реализовывать, а так надеяться на кого-то — это утопия!

Дверь в кабинет заведующего отделением заскрипела, из кабинета вышел брат Максима, высокий молодой человек, светловолосый, под метр девяносто, немного старше тридцати лет, он был на пару сантиметров выше Максима.

— Макс, ты здесь! — удивлённо воскликнул Андрей.
Братья поздоровались за руку, обнялись и пошли в сторону палаты матери.
— Ну, что тебе врач сказал? — сходу спросил Максим.
— Пока ничего хорошего, давай попрощаемся с матерью, выйдем на улицу и все обсудим.

Братья вошли в палату матери; глаза ее были закрыты, лишь слегка покачивалась грудь от медленного дыхания.
Максим снова взял руку матери, ему даже показалось, что на лице у матери промелькнула легкая улыбка. Мать слегка приоткрыла глаза, смотрела неподвижно на братьев, будто прощаясь, и под тяжестью век глаза снова закрылись. Братья сидели молча еще несколько минут.

Андрей слегка привстал с табуретки, наклонившись к уху Максима, едва слышно произнес:
— Пойдем, пусть отдыхает.
Максим подержал руку матери еще несколько секунд, медленно положил ее на кровать, встал с табуретки; взгляд его по-прежнему был сфокусирован на матери, и он направился к выходу.