Лунная ночь

Та ночь висела на небе, как беломраморная медаль — слишком тяжёлая для обычного лета, отчеканенная кем-то нездешним в память о нашем безумии.
Река Дон не текла, а струилась расплавленным серебром, и облака, точно сонные рыбы, проплывали по её поверхности, роняя тени на песок.
 Наша турбаза — пять деревянных домиков с рваными сетками и мангал, догоравший углями у воды — лежала в этом холодном, нечеловеческом сиянии, словно приношение ночному светилу.

Нас было  человек восемь. Я, три девчонки из нашей компании — Ленка с тяжёлой косой, вечно хихикающая Жанна и тихая Таня, — расположились у самой кромки. Водка испарилась быстро, как и подобает любому честному отдыху, и на стол выехал портвейн — тягучий, тёмный, от которого язык деревенел, а мир обретал добрую округлость и снисходительность.

Виталик, наш Витязь, был тем человеком, кто умел превращать скуку в карнавал. Полноватый, чуть сутулый, с вечным ежом на голове,  и особенным прищуром, он носил в себе какую-то первобытную искру, которая вспыхивала при луне.
 Только что он с пафосом декламировал отрывок из «Повести о настоящем человеке», запнулся на слове «сталь» и, захлопнув воображаемый том, уставился в небо. В его зрачках заплясали те самые огоньки — бесовские, неукротимые.

— Слышите? — прошептал он, приложив палец к губам, и девчонки прыснули, но как-то нервно. — Она зовёт. Она волнуется.

Мы засмеялись. Ленка плеснула ему портвейна, чтобы утихомирить фантазёра. Виталик послушно опрокинул стакан, крякнул, а затем вдруг встал, сбросил кроссовки и, не внимая нашим крикам, начал стаскивать футболку через голову, а следом и джинсы.

— Витязь, ты спятил? Остынь! — крикнул я, но он уже стоял на песке, голый, вытянув руки к луне, — бледный идол, сошедший с древнего капища.

А потом он согнулся, и началось действо. Я узнал эту пантомиму: бешеный, гипнотический взгляд исподлобья, судорожная дрожь в плечах, и звук — низкий, гортанный рык, переходящий в вой. Он играл оборотня из «Американского оборотня в Лондоне» — тот самый миг, когда человек чувствует, как внутри просыпается зверь, ломая кости и сознание.

Виталик побежал вдоль реки. Он двигался странной, угловатой походкой, то касаясь руками холодного песка, то вскидывая голову к светилу, и его тень ломалась на берегу, как треснувшее зеркало. Песок скрипел под босыми ступнями, из горла рвались хрипы, перемешанные с клоунским, почти истерическим хохотом, — и в этом хаосе звуков мерещилось нечто подлинное.

Сначала мы гоготали, утирая слёзы. Но первыми смолкли девчонки. Ленка поджала губы и придвинулась к костру; Жанна перестала хихикать, обхватила себя руками и смотрела на бегущую фигуру круглыми от ужаса глазами; Таня вовсе закрыла лицо ладонями, и её плечи вздрагивали. Страх разлился в воздухе — тот животный, древний страх, который не выветривается ни тремя бутылками портвейна, ни запахом речной тины. Он смешался с дымом и гарью, стал густым, почти осязаемым.

А Виталик всё бежал, и его вой становился пронзительнее. И тогда, глядя на его безумную тень, на искажённое лицо друга, я понял: он больше не шутит. Ему это нравится. Он не изображает зверя — он выпускает его на волю и наслаждается этим освобождением. Мне захотелось встать, подойти, оборвать спектакль, но ноги приросли к земле, а на губах застыла та пьяная, дурацкая улыбка, которая не желала сползать. Я просто сидел и смотрел, как мой друг превращается в оборотня посреди ночи, на берегу великой реки, под белой, равнодушной луной.

Он остановился лишь тогда, когда выдохся. Остановился по колено в серебряной воде, тяжело дыша, и вдруг опрокинулся на спину, взметнув фейерверк ледяных брызг.

— Ну что, испугались? — крикнул он, и голос его прозвучал уже обычным, звонким смехом. — Дураки! Это же просто кино!

Мы выдохнули — все одновременно. Смех вернулся, но уже нервный, с икотой и дрожью. Кто-то швырнул в него полотенцем, кто-то засвистел. А я всё сидел и смотрел на луну, которая висела над рекой, как белая медаль за безумие, которого нам уже никогда не повторить.

…Минули годы. Мы разъехались: у кого-то семьи, у кого-то ипотеки, у всех — взрослая, аккуратная жизнь. Но иногда, в особенно светлую летнюю ночь, я закрываю глаза и слышу тот хриплый вой, вижу длинную тень и чувствую сладкий портвейн на губах. И тогда я понимаю: в ту ночь мы были по-настоящему живы. Мы позволили себе роскошь сойти с ума от радости, не думая о завтра. Это было прекрасное, сумасшедшее время, когда зверь внутри ещё не был приручён правилами и будильниками.

А Виталик умер. Сгорел от водки, как спичка. Но не на одном из таких же белых, лунных берегов,а в одиночестве.
 И теперь луна, наверное, видит его настоящего — того, кто всегда был немного оборотнем, только не знал, как с этим жить. И мне кажется, она светит ему ярче, чем нам, оставшимся. Потому что она помнит ту ночь. И мы помним. И это, пожалуй, единственное бессмертие, которое нам доступно.