Жертва контента

Один симпатичный гражданин по фамилии Бляхин угодил в исключительный переплёт.

Девушек он, надо сказать, любил не простых. Не таких, чтобы сидела себе в бухгалтерии, ела сырник и понимала жизнь через квитанции. Нет. Бляхину требовалась девушка с изюминкой. Чтобы шла в ногу с веком, говорила загадочными словами, держала свет на правильной стороне лица и имела в организме особый вайб.

Ну и довыбирался.

Связался он с девицей из самых передовых. Из тех, которые блогеры. Которые, понимаете ли, не пашут, не сеют, фабричного гудка не слушают, а пальцем в экран тычут и через это получают пропитание, поклонение и мелкую бытовую власть.

Без камеры у неё в доме ничего не происходило. Даже чихнуть просто так было нельзя. Чих полагалось сначала снять, потом переснять, потом наложить музыку, потом написать: «Я разрешаю себе быть настоящей».

Жизни у Бляхина с тех пор совершенно не стало.

Утром, бывало, откроет человек глаза, потянется, зевнёт от души. Только душа расправилась, как девица уже тычет ему телефоном в нос и шипит:

— Закрой глаза обратно! Дубль сорван. Ты неэстетично проснулся.

И заставляет Бляхина спать заново.

Бляхин ложится обратно, складывает лицо в просветлённое положение и изображает пробуждение человека, который всю ночь не храпел, не мял подушку и вообще родился сразу под фильтр.

Натурально, сплошной стресс для организма. Бляхин уже забыл, когда просто так, без режиссуры, пил чай, ел яйцо или ходил до ветру по собственному усмотрению.

Намедни у девицы случился день рождения.

Бляхин, как сознательный элемент, решил проявить чувство. Сбегал на рынок, купил куст роз размером с хорошую берёзу. Заплатил, прямо скажем, как за чугунный мост, но не пожалел. Любовь, она ведь иногда требует финансового подвига и отсутствия сдачи.

Прибегает домой. Сияет. Цветами пахнет. Розы держит перед собой, как знамя личной нежности.

А девица из-под одеяла как завизжит:

— Убери веник! Рано дарить! Я ещё лицо под онлайн не намазала! И свет из окна падает без драматургии!

И выгнала Бляхина на лестничную клетку.

Ждать.

Для художественного эффекта.

По замыслу девицы Бляхин должен был войти в кадр из темноты подъезда — внезапный, красивый, трогательный, с букетом. Что-то вроде заграничного принца, только в синих кальсонах и с лёгкой простудой по нижним конечностям.

Туда же, к мусоропроводу, она пристроила курьера с тортом.

Торт был праздничный, кремовый, с лебедями из безе. Лебеди лежали сверху чинно, будто их только что утвердили на семейном совете.

Курьер дрожал. У него адреса горели, телефон мигал, жизнь уходила по лестнице вниз, а он стоял у мусоропровода и держал торт так осторожно, будто нёс не сладкое изделие, а акт приёмки объекта.

Бляхин между тем синел на сквозняке, прижимал розы к груди и терпел. Шипы впивались в тело, но любовь, как выяснилось, не только слепа, но и плохо одета по погоде.

Начали снимать.

Первый дубль не годился: Бляхин сделал лицо человека, которому не букет дарить велели, а объяснительную писать.

Третий дубль сорвал курьер: торт пошёл криво, и один лебедь начал смотреть не в объектив, а в сторону ЖЭКа.

На шестом дубле в подъезде мигнула лампочка. Девица сказала, что это убило настроение.

На десятом Бляхин чихнул. Девица заявила, что чих получился провинциальный.

На пятнадцатом всё почти сложилось. Бляхин натянул улыбку до служебной пригодности, курьер задержал дыхание, лебеди замерли, девица занесла палец над экраном и прошептала:

— Погнали.

И тут на площадке началось форменное светопреставление.

К соседской двери приполз местный гражданин Василий. Человек с трудной координацией и обширной вечерней программой. Он тыкал ключом мимо скважины, бил ногой в железную обшивку и орал на весь этаж:

— Зинка! Открывай! Душа горит!

Дверь с грохотом распахнулась.

На пороге появилась Зинаида Степановна. Женщина основательная, в халате с начёсом и с таким лицом, с каким обычно принимают не мужа, а стихийное бедствие. В руках у неё было ведро мусора с горкой. Картофельные очистки лежали широким культурным слоем, макароны свисали свободной композицией, а сверху торчал селёдочный хвост — гордый, как флаг бытовой республики.

Девица от штатива чуть не лишилась художественного равновесия.

— Граждане! — завизжала она. — Уйдите немедленно из кадра! Вы мне всю эстетику ломаете! У нас трансляция!

Зинаида Степановна поставила ведро на пол, упёрла руки в бока и посмотрела на трансляцию так, как домком смотрит на незаконную перепланировку.

— Я, милая моя, при прошлой власти тут мусор выносила, и при этой выносила, и сейчас вынесу. А на Василия моего не рычите. Вон на своего рычите, недотыкомку в подштанниках.

И для убедительности хлопнула крышкой мусоропровода.

Бабахнуло так, будто подъезд сдал годовой отчёт по металлу.

Василий дёрнулся. Ведро качнулось. Картофельные очистки пошли веером. Макароны легли на пол гирляндой. Бляхин от неожиданности подпрыгнул, розы у него вылетели из рук и рассыпались по площадке — торжественно, дорого и совершенно без утверждённого сценария.

А селёдочный хвост тем временем совершил в воздухе короткую, но выдающуюся карьеру и шлёпнулся прямо в торт.

Лебеди из безе не выдержали удара судьбы. Один лёг набок, второй покосился, третий, которого, кажется, вообще не планировали, возник из крема в виде обломка и смотрел на происходящее с укором кондитерской промышленности.

Курьер побледнел.

Он посмотрел на торт, на хвост, на Бляхина, на Зинаиду Степановну и вдруг понял, что работа с людьми требует не приложения, а военной подготовки.

Василий же, напротив, обрадовался. Решил, что праздник начался.

Девица плакала над телефоном. Не над Бляхиным. Не над букетом. Не над тортом. Над испорченным дублем.

— Всё сначала! — всхлипывала она. — Только без мусора, без Зинки, без селёдки и чтобы он улыбался естественно!

Бляхин стоял в кальсонах посреди площадки. Вокруг него лежали розы, картофельные очистки, макароны, кремовые лебеди и один селёдочный хвост, который окончательно закрыл вопрос о романтической атмосфере.

И тут по лестнице тихонько поднялась почтальонша Аринка.

Самая обыкновенная девушка. Нос чуть вздёрнут, волосы выбились из-под шапки, ботиночки стоптанные, сумка тяжёлая, квитанции торчат наружу, как осенние листья из папки участкового.

Она остановилась посреди этого цирка.

Перешагнула через крем. Через макароны. Через одну розу, которая лежала отдельно и всё ещё пыталась выглядеть торжественно.

Посмотрела на Василия. На Зинаиду Степановну. На девицу у штатива. На Бляхина в кальсонах.

А потом увидела букет.

Вернее, уже не букет, а его последствия: розы по всей площадке, мятые, огромные, дорогие, нелепые и всё ещё прекрасные.

Аринка смотрела на них так тихо, будто перед ней было не последствие бытовой аварии, а доказательство, что человек иногда всё-таки способен на красивый поступок.

И сказала:

— Господи… Да я бы за такие розы всю жизнь радовалась.

Сказала, вздохнула аккуратно, поправила сумку и пошла дальше, на пятый этаж, к почтовым ящикам.

Бляхин задумался.

Опустил пустые руки. Посмотрел на курьера, который пытался спасти хотя бы одного лебедя. Посмотрел на селёдочный хвост, торчащий из торта, как вещественное доказательство. Посмотрел на свою особенную девицу, которая трясла телефон и требовала переснять всё сначала, «только без этой почтовой женщины».

Бляхин икнул от холода.

Почесал голую коленку. Потом молча присел и стал собирать розы с пола.

Одну поднял из макарон.

Вторую — из картофельных очисток.

Третью — из-под ноги курьера.

Собрал, как смог. Уже не букет, а пострадавшую сторону. Взял под мышку и пошёл на пятый этаж.

За Аринкой.

И совсем из кадра вышел.

Потому что иной раз, граждане, настоящее чувство сперва не допускают к эфиру, потом роняют на пол вместе с мусором, а потом оно само находит человека, который умеет радоваться без дубля.

И тут вы меня спросите:

— Юлия, а где же здесь психология?

А психология здесь в том, что человек может долго стоять на сквозняке чужой красивой жизни и думать, что это любовь. Терпеть холод, шипы, команды, пятнадцатый дубль и даже селёдочный хвост в праздничном торте — лишь бы его наконец увидели не как реквизит, а как живого.

Но иногда достаточно одной простой фразы без фильтра и трансляции, чтобы стало ясно: чувство не обязано проходить согласование у чужого тщеславия. Его достаточно просто заметить. Желательно до того, как оно окончательно перемешается с макаронами, кремом и чужой режиссурой.

Юлия Марасанова-Зайцева | автор DECONSTRUCTION
психология · человеческие механизмы · демонтаж иллюзий