Наше лето

              Я не люблю, когда говорят: «Ах, юность! Ах, золотая пора!» Слишком сладко, приторно до тошноты. Моя юность пахла не розами. Она пахла парным молоком, солидолом, дешёвыми духами «Серебристый ландыш», сеном и брагой — той самой, что бродила в бидонах у Шуркиной мамы Лиды. А ещё  свободой, которой мы тогда не знали цены. Я поняла это только потом. Но тогда, мне было семнадцать, и я была королевой мира. Мира в границах нашей Калиновки. Где было четыре улицы, один магазин и один клуб.
               Нас было пятеро. Валька — наш мотор и генератор безумных идей. Танька — хохотушка. Галка — сорвиголова, лезла в любую драку первой. Шурка — молчаливая, но если скажет что, так хоть святых выноси. И я, Машка, та, что пишет стихи в тетрадку.
               Мы дружили с первого класса. Но настоящая дружба началась летом восемьдесят пятого.
 Когда нам вдруг стало всё равно. Школа закончена — и ладно, на комсомол  — плевать. Родители нас не понимали. Они думали, мы мечтаем о замужестве, а мы мечтали лишь о том, чтобы громко кричать в ночи и чтобы никто не шикал: «Тише, люди спят».
               Наша штаб-квартира пряталась на сеновале у Валькиных родителей. Залезешь по шаткой лестнице, шарахнешься головой о балку, упадёшь в стог прошлогоднего сена — и всё, ты дома. Пахло там так, что кружилась голова: сухой травой, пылью и немного мышами. Впрочем, мышей мы не боялись. Боялись лишь одного: что однажды сеновал рухнет под тяжестью нашего хохота.         Впервые мы собрались там в мае. Валька притащила гитару. Танька бутерброды с салом и зелёным луком. Галка — карты. Шурка — пол-литра браги в запотевшей банке. А я — жареную картошку.
— Ну, — сказала Валька, поднимая стакан с брагой.  — За нашу компанию. Чтоб мы никогда не стали скучными тётками в бигудях.
— А кем мы станем? — спросила Танька.
— Бабками в бигудях, — ответила Галка. — Но это не скоро. Лет через пятьдесят.
— Пьём до дна? — спросила Валька.
— А то! — ответила Галка и первая опрокинула стакан.
Я отпила половину. Голова приятно закружилась, и сразу по телу разлилось тепло, будто внутри зажгли лампу. И я подумала: вот оно. Вот оно, счастье. Не когда тебя целуют или дарят подарки. А когда ты сидишь в пыли, жуёшь сало с луком, пьёшь мутную брагу и тебе не нужно больше вообще ничего, кроме этих четырёх родных морд.
               Брага в банке закончилась  часа через два, когда за дощатой стеной сеновала сгустились синие, душные майские  сумерки. Воздух остывал, наливался запахом цветущей черёмухи и сырой травы. Но уходить не хотелось. Нам казалось: стоит сейчас спуститься по лестнице к родительским домам — и магия этого лета рассеется, нас поймают, заставят полоть грядки, думать о поступлении в техникум и гладить утюгом белые воротнички.
— Слышите? — Галка замерла, выставив указательный палец вверх.
Из центра деревни, пробиваясь сквозь стрёкот цикад и далёкий лай собак, доносился глухой глубинный стук. Бум-бум-бум.
— В клубе колонки выставили на крыльцо, — авторитетно заявила Валька, сплевывая сенную труху. — Витька - киномеханик новую плёнку достал. Танька, шевели батонами, опоздаем!
Танька вскочила, едва не обрушив на нас тяжёлую лампу «летучую мышь». Через пять минут мы уже неслись по - тёмной улице, утопая кедами в мягкой, ещё тёплой пыли. Нам было плевать, что у Вальки на джинсах отпечатался солидол, у меня не хватало двух пуговиц на кофте, а от всех нас разило маминым дрожжевым тестом. Нам казалось, что мы — банда. Самая крутая банда в своей родной деревне.
              Клуб встретил нас ядовито-зелёным светом люминесцентных ламп в фойе и диким грохотом из зала. Витька-киномеханик превзошёл себя: из колонок сипел, надрывался и хрипел «Модерн Токинг». Магнитофон зажёвывал ленту, скорость прыгала, но для нас это был чистый, божественный нектар.
              В зале пахло крашеными полами, дешёвым лаком для волос «Прелесть» и одеколоном от тридцати парней, приехавших на мотоциклах из соседней Вороновки. Они стояли хмурой стеной у входа, сверкая начищенными хромированными пряжками ремней и сплёвывая семечки прямо на пол. Деревенский негласный закон был прост: вороновские не танцуют с калиновскими девчонками, пока не получат разрешение от местных парней. Или пока не набьют друг другу морды за клубом.
— Машка, глянь, — Шурка толкнула меня локтём под дых. — Серебряков приехал.
У меня внутри всё оборвалось, а потом закрутилось с бешеной скоростью. В зале, прислонившись к побеленной стене, стоял Юрка Серебряков. Сын директора соседнего совхоза, студент второго курса авиационного института, парень с гитарой, у которого были настоящие импортные кроссовки и глаза цвета грозового неба.
— Иди, — шепнула Танька, толкая меня в спину. — Он же на тебя смотрит.
— Не смотрит он, — пискнула я, чувствуя, как щёки заливает  густая, жаркая краска.
              В этот момент «Модерн Токинг» оборвался со страшным скрипом. Витька вырубил свет в зале, оставив только одну тусклую лампу под потолком. Из динамиков поплыл медляк — Юрий Антонов запел про «белый теплоход». Вороновские двинулись с места, как лавина. Нас кольцом окружили парни. Галка сразу ушла танцевать с каким-то коренастым парнем, Таньку утащил длинный парень в кожанке. Ко мне подошёл Юрка Серебряков. Он не улыбался, просто протянул руку и тихо сказал:
— Потанцуем, поэтесса?
Я вложила свою ладонь в его огромную руку, и мир вокруг окончательно перестал существовать. Остался только запах его дорогого одеколона, шуршание его куртки и зажёванная лента Антонова, под которую мы кружились на одном месте. Я поняла, что прямо сейчас, на этих трёх сотнях квадратных метров деревенского клуба, решается судьба всего человечества. Моего человечества.
              Антонов ещё не успел допеть про свой теплоход, как сказка лопнула. Тусклый синий свет резко сменился слепящим, ядовитым сиянием люминесцентных ламп — это Витька – киномеханик врубил рубильник. Музыка оборвалась на полуслове. На середине зала, тяжело дыша, стояли двое, наш Колька – кузнец и вороновский заводила в кожанке. Колька держал того за грудки, а вокруг них уже стягивалось плотное, гудящее кольцо. В деревенской тишине звук бьющейся бутылки из-под ситра прозвучал как выстрел.
— Наших бьют! — зычно звякнул голос Галки. Она уже скинула туфли, и первая бросилась в самую гущу, на ходу подхватывая деревянный стул.
— Полундра! — заорала Валька, увлекая за собой хохочущую от адреналина Таньку.
              В следующую секунду клуб превратился в бурлящий котёл. Полетели скамейки, затрещал старый пол, девчонки визжали, а парни сошлись стенка на стенку — калиновские против вороновских. Это была не злая драка, а традиционная, летняя, ради удали и девчонок.
              Юрка среагировал мгновенно. Он жёстко перехватил меня за талию, буквально оторвал от пола и поволок к запасному выходу за сценой.
— Куда ты?! Там же наши! — брыкалась я, пытаясь вырваться.
— С ума сошла, поэтесса? Затопчут, — рявкнул он, вышибая ногами трухлявую деревянную дверь.
              Мы выскочили в прохладную майскую ночь, пропахшую пылью и цветущей сиренью. Сзади, из окон клуба, летели, стёкла и доносился, отборный мат, а Юрка тащил меня за руку через школьный сад, пока мы не забились в самую глубь. Здесь было тихо. Юрка тяжело дышал. Он прислонился спиной к дереву, достал пачку «Космоса» и дрожащими пальцами, чиркнул спичкой. Огонёк выхватил его лицо — бледное, с каким-то совсем не весёлым, отчаянными глазами.
— Юр, ты чего? — тихо спросила я, и весь мой пыл куда-то испарился. — Из-за драки? Да они помашут кулаками, и завтра вместе пиво пить будут.
Он затянулся, выпустил густой дым и горько усмехнулся:
— Если бы, Машка. На драку мне плевать. Мне повестка пришла.
У меня внутри всё замерло. Слово «повестка» тогда для всех нас пахло не просто армией. Оно пахло Афганистаном, цинковыми гробами, которые уже дважды привозили в нашу деревню, и тихими, страшными поминками.
— Как… повестка? — прошептала я. — Ты же в институте, у тебя отсрочка!
— Отчислили меня, Маш, — Юрка швырнул недокуренную сигарету на землю и раздавил её носком импортного кроссовка. — За драку с сыном декана. Отец злится, обещал в самую глушь сослать, чтоб «человеком стал». Через три дня отправка. Я потому и приехал. Попрощаться… с  тобой.
              Он повернулся ко мне, и я впервые увидела, как этот взрослый, сильный двадцатилетний парень выглядит растерянным и маленьким перед огромной, надвигающейся на него бедой. Юрка бережно взял меня за лицо ладонями, которые пахли табаком и бензином, и крепко, отчаянно поцеловал в губы. Этот поцелуй был не сладким, как в кино, а солоноватым от моих внезапно хлынувших слёз.
              Домой я возвращалась под утро. Драка давно утихла, вороновские уехали, рокоча моторами своих «Ижей» и «Яв». Подруги караулили меня у калитки. Галка со свежим синяком под глазом. Танька, растрёпанная и счастливая. Они хотели расспросить, где я была, но взглянув на моё лицо, молча расступились. Шурка только тихо вздохнула и сунула мне в руку мятную конфету.
              Я зашла в свою комнату, не зажигая света. Достала тетрадь и карандаш. Села на подоконник и давясь слезами, начала писать. Карандаш ломался, я не видела строк в темноте, но слова сами вылетали из меня.
«Май полыхает черёмухой белой,
Клуб дребезжит от чужого хита.
Что же ты, жизнь, с нами всеми сделала?
Где пролегла эта страшная черта?

Мы королевы в пыли и соломе,
Пьём эту брагу за вечный рассвет.
Только повестка в родительском доме
Скомкала юность, которой и нет.

Ты уезжаешь в чужие рассветы,
Где вместо сирени — палёный свинец.
Будут пылать афганские лета,
Будет ломаться мальчишеский стыд».

              Я захлопнула тетрадь. За окном занимался бледный, розовый рассвет. Наше лето только началось, но мы уже повзрослели.

              Календарь на стене показывал май две тысячи… года. Из открытого окна городской квартиры доносился шум проспекта и запах сирени. Моя внучка Алина, девчонка в безразмерном худи и с беспроводными наушниками затеяла на антресолях уборку. Она со смехом вытаскивала на свет божий старый кассетник «Легенда-404», коробку с советскими ёлочными игрушками и потёртый чемодан.
— Бабуль, глянь, что нашла! — Алина спрыгнула со стремянки, держа в руках пожелтевшую тетрадь.
              У меня перехватило дыхание. Сердце глухо стукнуло, точь-в-точь как те колонки на крыльце клуба. Пальцы коснулись шершавой бумаги.
— Ого, ты писала стихи? — Алина заглянула через моё плечо. — Ба, а кто такой Юрка? И почему тут про повестку?
Я тепло улыбнулась и повернула голову в сторону коридора, откуда доносилось негромкое, родное ворчание и весёлый лай нашего спаниеля.
— Юрка… — тихо повторила я. — Юрка — это дедушка твой, Алин. Наша первая и единственная любовь.

              Он вернулся. Не через два года, а почти через три — весной восемьдесят восьмого. С орденом Красной Звезды на кителе, тяжёлым осколочным ранением в плечо и первыми седыми прядями на висках в свои двадцать три. Долго привыкал к мирной жизни, по ночам вздрагивал от грозы и часто молчал, глядя в одну точку. Но мы выстояли. Справились. Поженились сразу, как он немного пришёл в себя.
              Пережили лихие девяностые, вырастили сына, построили дачу. И вот уже много лет Юрка держит меня за руку так же крепко, как тогда, в школьном саду. Ранение, конечно, даёт о себе знать на погоду, но характер всё тот же, крепкий.
              В этот момент дверь в комнату приоткрылась. Вошёл Юра — высокий, подтянутый, с красивой серебряной сединой и теми же самыми глазами цвета грозового неба.
— Чего вы тут затихли, девчонки? — спросил он бархатным, чуть хриплым голосом.— Алина, ты бабушку от уборки отвлекаешь?
Внучка хитро прищурилась и показала ему тетрадь:
— Дед, глянь! Мы тут твоё прошлое рассекретили. Бабушка про тебя стихи в юности писала!
Юра посмотрел на пожелтевшую тетрадь, потом на меня. В его глазах вспыхнули тёплые, весёлые искорки — точно такие же, как тогда, когда он курил свой «Космос» на крыльце деревенского клуба. Он подошёл, мягко приобнял меня за плечи своей большой, всё ещё сильной ладонью и тихо шепнул мне на ухо:
— Помнишь, поэтесса? «Май полыхает черёмухой белой…» А я ведь все эти стихи в блокноте у сердца носил.
— А твои подруги? — Алина уселась на ковёр, окончательно позабыв про свой айфон. —  Ну, те, из твоей деревни? Они стали «тётками в бигудях»?
Я рассмеялась чистым, звонким смехом из юности, а Юра подмигнул внучке:
— Да разве эти фурии станут тётками?
              Жизнь раскидала нашу банду, помяла в девяностых. Валька — наш «мотор» — открыла в купонные времена свою сеть автосервисов, крутит мужиками и гайками до сих пор. Танька — хохотушка уехала на север, вырастила троих сыновей, и её смех всё так же раскатывается громом по видеосвязи. Галка — сорвиголова, дослужилась до майора полиции, сейчас на пенсии, гоняет местных хулиганов на даче. А Шурка стала главным бухгалтером на заводе.
              Каждый год в конце мая, бросая все дела, мы созваниваемся по зуму. И первая фраза всегда одна и та же. Валька кричит: «Ну что, королевы мира, пьём до дна?» А Юрка всегда отбирает у меня телефон и кричит им в ответ: «Оставить дно! Налейте капитану!»
              Я закрыла тетрадь и положила её поверх чемодана. Моя юность пахла не розами. Она пахла жизнью — настоящей, горькой, сладкой и абсолютно счастливой. Потому что мой Юрка — дома.