Павел Прусский

Воспоминания и беседы
1. Начало познания федосеевских и филипповских заблуждений
Еще будучи малолетним, слепо с усердием следуя федосеевскому учению, многажды видел я у своих родственников и в своем доме, что федосияне тогда только стараются присоединить младенца к своему обществу, когда ему случится захворать, а дотоле пребывает разъединен от общества. Почему же? Вот почему: у федосиян, также и у филипповцев, брак законным не признается, и жена, соживущая мужу, а особенно венчанная православным священником, блудницей именуется и нечистой. Потому младенцу, просвещенному крещением, питаться от ее сосцов, по их мнению, не достоит, а должно питать его млеком кравиим. Но ежели мать, жалеючи младенца, будет его кормить своими сосцами, младенец за то считается отлученным, или, по их короче сказать, «замирщеным», и если прилучится ему в таком положении умереть, то должен лишиться надгробного пения и всего обычного поминовения. Поэтому-то федосияне, когда видят такого замирщеного младенца больным, скоро идут к настоятелю, полагают за младенца прощение, начал, и молятся за него несколько лестовок по приказу наставника: тогда уже младенец будет присоединен к их церкви. Но от того часа младенцу больному млеком матерним уже питаться никак не дозволяется, а надобно отнять его от груди.

Таково рассуждение стариков федосеевских и филипповских! Того не рассуждают, что младенец, коли был не приспособлен ни к какой иной пище, но только питался от сосцов матерних, то и без болезни тяжело ему лишиться сей единственной его пищи, а во время болезни сие лишение без смерти смерть. Но что делать? Старики ревнители на это не взирают, говорят: «Небо земли дороже».

Лишь только поднялся я маленько на ноги и наклонность моя явилась к духовной жизни, скоро пришлось мне коснуться дел настоятельских: ибо весьма у нас на родине1 скудно наставников, как и везде у федосеевцев, и за большие нужды по многим местам правят женщины. Сколько я ни был ревностный федосеевцев, однако же, такая ревность стариков и строгость к младенцам казалась мне и тогда вышемерной, и я не был точным ее наблюдателем.

Филиппова согласия в нашей стороне нет: я до тех пор и не знаком был с их обрядами, пока не приехал в Москву. Тогда и с этой ветвью старообрядчества познакомился и нашел у них еще строже насчет младенцев. А когда приехал в Пруссию в обитель, нашел одного филипповца, пребывавшего в обители, за неимением филипповской, отца Елеазара, горячего филипповского ревнителя, с которым у меня была беспрестанная борьба о крещении младенцев.

Отец Елеазар, ревнуя по толках филипповых, настаивал: «Как-де можно младенца крестить! Отец и мать – новожены, блудники: будешь потаковник их греху».

Я ему ответствовал: «А не будет греха, младенец умрет некрещен?»

Отец Елеазар говорил: «А что-де мне за грех! Грех отцу с матерью, с них Бог взыщет: почто они не расходятся? Пусть разойдутся, мы и окрестим младенца».

Я отвечал: «Отец Елеазар, да разве это легко и можно это скоро сделать, разорвать семейную связь?» Он сказал: «Первый раз пусть обещаются разойтись».

Я: «А если обещаются разойтись, и не разойдутся?» Он говорит: «Не разойдутся, тогда нового младенца крестить не должно: да если и первый, крещеный, младенец умрет, а отец с матерью не разошлись, не должно его отпевать и поминать».

Я сказал: «Они (родители) как бы скорее не согласились так, некрещеному детищу умереть, только бы самим не разойтись». Он мне на это: «Пусть так некрещеный и умирает, не нам ответ, а отцу с матерью».

Я сказал: «Нельзя ли как пожалеть младенца для души его?» – «Можно, – говорит, – пусть кто возьмет младенца себе в детище, тогда тому и можно окрестить»2.

Я, улыбнувшись, сказал ему: «Кто их поберет? Ведь это еще легче филипповской молодежи: только роди, а люди пусть воспитывают! Нет, отец Елеазар, отцу с матерью, добросовестным людям, трудно отдать детище на чужие руки». – Он говорит: «А что же делать? Пусть душу пожалеют детища. А то ведь она новоженка, не расторгшись с блудником (т. е. с мужем), будет кормить детище».

Я сказал: Да вы положите, пусть она не кормит детища грудью, а как-нибудь молочком, кашкой, только крестите. Он отвечает: «У ней руки нечистые, новоженке не можно кормить крещеного младенца».

Известно мне было, что филипповские законники, хотя и жестоки для младенцев, но для себя снисходительнее еще федосеевских: ходя по дорогам, по гостям, и у новоженых, даже у православных без зазрения совести едят, хоть и в своей чашке. Поэтому я сказал отцу Елеазару: «Вы в дороге, в гостях, без всякого зазрения едите в своей чашке». «Это, – говорит, – по нужде бывает».

Я ответил: Тебе нужда, а младенцу не нужда? Ты можешь в дорогу нейти, а в гости и подавно: но и то имеешь рассуждение, уважаешь своей нужде. А младенец истинный есть странник, ему дорога младенчества, необходима по естеству: кроме отца и матери кто им попечется? Сам собой попещись ни силы, ни смысла не имеет. Истинный есть странник! И вы над таковым не имеете сожаления, и так судите бесчеловечно! Блюдите, как бы не сбылось на вас евангельское слово: налагаете бремена тяжка, а сами и перстом не касаетесь. Отец Елеазар ответил: «Мне что о том за нужда? Отец с матерью как хотят: они пусть пожалеют, разойдутся!»

Я сказал: «Их связь тверда, им ее разорвать нелегко: а младенец без вины лишается Святого Крещения, и вы его тела не убиваете, а душе его делается убийство».

Эти прения с отцом Елеазаром происходили у меня, когда я был еще федосеевцем. Случалось беседовать о сем и с отцом Симеоном3: все одни и те же речи. А в Рыбинске одна бывшая дочь духовная знаменитого филипповского настоятеля отца Иова, говаривала мне: «То-то, батюшка мой, бывало беда, как ребенок родится! У девки вот окрестят сейчас: а ты просишь, просишь, не крестят, да и только: твердят одно, разойтись надо!»

Но такому притязанию – у филипповых не крестить младенца, а у федосеевых не кормить грудью – подлежат только одни брачные, как явные по-ихнему блудники и нераскаянные. А родящие девицы, как не имущие при себе явных сожителей, те все такого притязания освобождаются: детей им филипповы крестят далее с поспешностью, из опасения смерти, и у федосиян кормить грудью без зазрения могут: ибо они-де покаялись, а тайные грехи Бог судит! Федосеевцы же, имеющие жительство в Польше, около Сувалок, и в Ковенской, Виленской, Митавской и прочих губерниях, довольно намучившись с хворыми младенцами, отымая их от груди, придумали напоследок, чтобы помочь беде, такое средство: когда окрестят младенца, той же водой, в которой крестили его, тут же в купели измоет мать свои сосцы, и потом уже без всякой опаски, как очищенными, питает ими младенца. Впрочем, на этих годах в Ковенской губернии старообрядцы стали принимать поморские брачные толки и стали стыдиться первыми своими обычаями.

Это сожаление о младенцах – начаток моего из заблуждения федосеевцев исхода, и причина их заблуждений рассмотрению.

2. О федосеевской и прочих безбрачных коварственной исповеди, послужившей для меня вторым поводом к познанию федосеевских заблуждений
Федосеевцы и все вообще безбрачные согласия, отторгшись от Церкви Православной, прервав с нею всякую связь еще в предках своих, и горше всех отверзши на ню клеветами уста своя, горше всех и наказаны за сие праведным судом Божиим: ибо вконец лишены священства, а с оным вместе и законного брака. Впрочем, милосердый Бог, и о них пекущийся неизреченным своим промыслом, яко не от злобы, но от неразумия заблудивших, хощет тою самою естественною нуждою, сиречь лишением брака, привлещи их в разум истины, показуя, сколь страшное зло, еще прежде будущего суда, страждут они бедные за разорвание от святой Церкви. Ибо не страшное ли зло терпеть не только духовную нужду, как-то лишение Таинств Тела и Крови Христовы, священства, разрешения грехов, но и телесную казнь в лишении брака и расторжении всякой семейственной связи? Каких терзаний исполнена домашняя жизнь бракоотрицателя, уважающего уставы своего согласия, но по естественному влечению вступившего в брачное сожитие, трудно и представить! На жену смотрит он, как на враждебницу и губительницу его спасения, на детей, как на оковы, держащие его при гибельном (по его понятию) браке. Да и судьба детей является ему ужасной в будущем: женить их – мнить то же, что предать погибели, не женить – восстать против природы; свой брак разорвать нет силы, продолжать сожительство – продолжать пребывание во грехе. Совесть требует чистосердечного покаяния, но покаяние, по мнению безбрачных, доступно только по разорвании брака: разорвать брак – беда, слабости подлежит; без исповеди жить – спасения отчаяться! Вот положение ревнителей федосеевского и филипповского учения, провождающих семейственную жизнь! О безбрачных же, или так называемых преимущественных духовных членах того и другого согласия, как живут они, да не возглаголют уста моя!..

Прежде нежели увидел я со всей ясностью вышеописанное бедственное положение семейных людей в федосеевском и иных безбрачных согласиях, обратила мое невольное внимание коварственная исповедь, производимая у них людям женатым. Федосеевцы, филипповцы и прочие полагают, что уже браку время прошло, и брак есть не что иное, как нераскаянное беззаконие. По их учению, должно всячески воздерживаться от такого (мнимого) беззакония, и впадшие в оное должны непременно расторгнуть брачный союз; а пока не расторгнут союза, не приемлются во общее моление, и положено не принимать их на исповедь. Поэтому многие из женатых между ними целый век проживают без исповеди и заботятся только, чтобы хотя перед смертью исповедаться. Равным образом и некоторые из желающих перейти в их согласие, т. е. перекреститься, зная, что при перекрещивании должны дать обет на чистое житие, отлагают переход свой на долгое время, иногда до предсмертной болезни. Да и при смерти все же трудно бывает разорвать семейную связь, особенно тем, которые венчаны в православной церкви. Отсюда и происходить для них тяжкое испытание: дать обет чистоты – расторгнуть брачные узы страшно и сил нет исполнить; не дать – нужно лишиться исповеди и отпущения грехов, потерять надежду спасения; дать лицемерно, лишь бы исповедаться, – как решиться солгать Богу, да еще перед смертью! Знают все это законополагатели безбрачия, и дабы устранить столь важное препятствие к упрочению и расширению своего согласия, придумали коварственную исповедь больных или умирающих семейных людей из своего общества и коварственный прием приходящих к ним от Православной Церкви. Исповедуя первых, они о браке не спрашивают их, а довольствуются общим обо всех содеянных грехах ответом и обещанием к тому оных не творити. Подобную же хитрость употребляют и с брачными, приходящими к перекрещиванию от Церкви Православной или из брачных старообрядческих согласий (именно из поповщины): прямого отрицания от брака; не требуют, а довольствуются общим отрицанием сатаны и дел его, разумея под оным и отрицание от брака: ибо, по их понятию, брак есть сатанинское же дело. Таким образом и приходящий к исповеди, также к чиноприему, не истязуется о браке, хотя и дает отречение от брака, сам того не ведая: уведает тогда уже, когда за плоды брачного сожития, т. е. чадородие, будет отлучен от общей молитвы. И старик, исповедующий или крещающий, не скорбит, что совершил крещение или исповедь, не взяв с крещаемого или кающегося обещания расторгнуть брак: ибо полагает, что такое обещание, хотя не прямо, все-таки получил, и пред людьми не стыдно: молвы нет, что браки расторгают, и от начальства без беды. Это уловка с больными, близкими к смерти и с приходящими от Церкви; а со здоровыми придумана другая.

Выше сказано было, что женатые в федосеевском и филипповском согласии, доколе пребывают в брачном состоянии, не могут быть допущены к исповеди. Холостые, если и падают, удобны к покаянию, могут, хотя и лицемерно, сказать пред отцом духовным, что оставляют грех; а женатому сказать того нельзя, ибо имеет обличительницу жену, с которой, по понятиям безбрачных, состоит в открытой и постоянной блудной связи. Исповедать его без расторжения брака значило бы признать брак справедливыми, а, не признавая брака справедливыми, допустить до исповеди, значило бы быть потаковником явного беззакония: то и другое тяжко, посему и доступ к исповеди для семейных людей почитается невозможным. Но богобоязливому человеку как быть без очищения совести покаянием? Это все равно, что лишиться надежды спасения. И чтобы спасти себя от такой страшной участи, ищет он выхода из погибельных безбрачных сект: либо в поморскую секту переходит, либо начинает рассматривать погрешность раскола и непорочность Церкви Православной. Это обстоятельство заставило и твердых проповедников безбрачия сделаться мягкосердыми, во многом снисходить женатым, особенно из людей богатых. Так и насчет исповеди мудрые федосеевские старцы, желая стадо свое соблюсти, придумали, что и брачных можно исповедовать, ради успокоения их совести, но так при этом поступать, чтоб и себя от согласия на брак их избавить. Придумали они исповедовать женатых не стоя, якоже обычно, но сидя вместе с исповедующимся совершать исповедь. Теперь, если какой ревнитель безбрачных преданий, как и случается, нападет на старика: зачем он исповедовал женатого? – у него готов ответ: «Я не исповедовал, мы только беседу имели, посоветовали вкупе, как ему от греха избыть». А если женатый спросит: для чего не по чину его исповедует, для чего оба сидят, а не стоят на исповеди? – тому скажет: «Нельзя друг! Я бы и рад иначе сделать, да меня самого отлучат, а ты довольствуйся и такой исповедью». Я спросил одного федосеевского настоятеля: «Почему, отче, когда женатых исповедуете, велите им сидеть, а не стоять?» Он отвечал: «Для того, чтоб исповедь эта не почлась за исповедь». «А если так, – говорю, – то какая же от нее и польза тому, кто исповедуется?» Он отвечал: «Это делается только для успокоения волнующейся его совести». Я воздохнул и подумал о сих непризванных совершителях тайн: вот как шутят они великим и святым делом, как не дорожат душами человеческими! Бедный, тяготящийся грехами человек приходить с желанием и надеждой очиститься от греха: а они стараются, как бы отпустить его со грехами, лишь бы он сам того не ведал! Каждый просящий показует благоговение пред тем, кого просит; а сии умыслили, чтобы грешник сидя просил оставления грехов в Святом Таинстве! О убозии людие, как вас ваши наставники обманывают! Исповедуют, чтоб исповедь в исповедь не вменилась! Другие наставники другого рода хитрость употребляют при исповеди женатых. Исповедуют их, как следует, стоя: но велят исповеднику читать все положенное в чине исповеди самому, и с ним не молятся; или же и сами читают, но не дозволяют при этом исповеднику с собой молиться.

Для женатых, приходящих от Великороссийской Церкви, федосеевские и филипповские ревнители безбрачия, дабы преумножить свое стадо, допустили также снисхождение: им попущается жить, не разлучаясь с женами, но давши обещание на чистое житие. Если преступить обещание, впадут в грех, то грех сей, как тайно содеянный, тайно и судится духовным отцом. А если окажутся плоды преступления, т. е. родится дитя, то супруги подвергаются уже отлучению и шесть недель несут епитимию, после чего снова получают прощение, т. е. возвращаются на чистое житие. Так они и себя обманывают и народ! А если бы безбрачники такими способами не привязывали к себе женатых, но во всей точности исполняли на них свои правила и предания, то стадо их не только оскудело бы вконец, но и по нравственности упало бы до последней степени. Между тем за женатыми, которых именуют они блудниками и отставными прихожанами, стоят они, как за стеной, и сыты, и в числе гражданства. Это и побуждает федосеевских и филипповских ревнителей стариков прибегать к наглому лицемерию и лукавству, ради удержания в своем обществе людей семейных, оказывать к ним снисхождение, хотя и считают их омерзительными.

Сие-то законопреступное лицемерие и коварство федосеевских и филипповских наставников в исповеди и чиноприеме людей женатых всего скорее бросилось мне в глаза, и точно также, как их жестокость к младенцам, рожденным в браке, побудило меня ближе вникнуть в недостатки федосеевского учения и оное оставить.