Шамбала

Шамбала


Калькутта, 1938 год. Карл Ренке отправляется в тибетскую экспедицию «Аненербе». Вместе с нацистскими мистиками он находит подземный храм, где реальность сталкивается с чем-то древним и враждебным.

События происходят за несколько лет до повести «Медуза».


В Калькутте шёл дождь. Не тот ливень, к которому привыкаешь за первый день в Индии, а мелкий, нудный, какой-то почти английский дождь, от которого всё вокруг покрывалось плёнкой тёплой влаги. Карл Ренке сидел в угловой кабинке чайной на Парк-стрит, спиной к стене, лицом к двери, и пил чай, который не хотел пить. Чай был слишком сладкий, с молоком, по местному обычаю, и каждый глоток оставлял на нёбе неприятное послевкусие. Но чашка давала рукам занятие, а занятым рукам легче изображать спокойствие.

Чайная была из тех заведений, которые не попадают в путеводители. Узкое, длинное помещение, разделённое перегородками из тёмного дерева на кабинки. Потолочный вентилятор еле вращался, размазывая по воздуху сигаретный дым и запах специй. За соседней перегородкой двое индийцев негромко спорили о ценах на джут. У входа дремал старик в белой шапочке, положив голову на сложенные руки.

Человек, которого Ренке ждал, вошёл ровно в четверть третьего. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Невысокий, плотный, в светлом полотняном костюме, какие носили британские коммерсанты средней руки. Панама, очки в роговой оправе, портфель из потёртой кожи. На вид, торговый представитель какой-нибудь текстильной фирмы из Бомбея. На самом деле же, майор Разведывательного управления Генерального штаба РККА Сергей Павлович Долгов, куратор агентурной сети «Муссон» в Юго-Восточной Азии.

Долгов сел напротив, снял панаму, положил её на портфель и жестом подозвал мальчишку-официанта. Заказал чай. Всё это без единого слова, адресованного Ренке, без взгляда в его сторону. Мальчишка принёс заказ. Мужчина сделал глоток, поморщился, добавил сахару. Помешал ложечкой. Положил ложечку на блюдце.

— Ну, здравствуй, Кирилл, — произнёс он по-русски, негромко, почти не шевеля губами.

Карл Ренке, он же Кирилл Андреевич Решетов, капитан того же управления, позывной «Грач», поставил свою чашку на стол.

— Здравствуйте, Сергей Павлович.

— Как экспедиция? Когда выходите?

— Послезавтра. Караван формируется в Гангтоке. Оттуда через Сикким в Тибет, через перевал Нату-Ла. Если погода не подведёт, через три недели будем в Лхасе.

Долгов кивнул. Пальцы его правой руки лежали на столе, и он постукивал по дереву, мерно, без ритма, просто чтобы занять руку.

— Брандт?

— Верит в Шамбалу. Искренне. Это упрощает работу. Он видит то, что хочет видеть, а не то, что есть. Остальные либо карьеристы, либо специалисты, которым всё равно, куда ехать, лишь бы платили.

— Фосс?

— Фанатик. Молодой, глупый, опасный. Из тех, кто донесёт на собственную мать, если заподозрит нелояльность. Я держу дистанцию.

— Правильно.

Долгов отпил чаю. Снова поморщился.

— Москва хочет полный отчёт. Всё, что найдёте. Маршрут, контакты с местными, реакция тибетских властей, британская активность в регионе. «Аненербе» тратит на эти экспедиции серьёзные деньги. Нам нужно понимать, зачем.

— Мистика, — скривился Ренке. — Гиммлер верит в арийскую прародину, в подземных учителей, в древние знания. Брандт ищет физические доказательства для этих фантазий. Если найдёт что-нибудь, пусть даже пустую пещеру с парой наскальных рисунков, «Аненербе» раздует это до масштабов Трои.

— А если найдёт что-нибудь настоящее?

Ренке промолчал. Долгов посмотрел на него поверх очков.

— Тибет большой, Кирилл. И в нём есть вещи, о которых мы не знаем. Может, и немцы не знают. А может, именно поэтому они туда лезут. В любом случае, нам нужны глаза и уши внутри этой экспедиции. Твои глаза и уши.

— Я понимаю.

— Отчёт пойдёт через Лхасу. Тайник на территории непальского торгового представительства. Окно связи каждый четверг. Если тайник скомпрометирован, запасной канал через Дарджилинг, адрес знаешь. В крайнем случае, запоминай и вези в голове. Бумагу можно отобрать. Голову сложнее.

— Если не отрубить, — заметил Ренке.

Долгов позволил себе короткую, сухую усмешку.

— Не отрубят. Ты им нужен. Этот Ренке, с его берлинскими рекомендациями, слишком ценный кадр, чтобы терять его в горах. Документы чистые?

— Абсолютно. Зиверс подписал лично.

— Хорошо.

Долгов допил чай, поставил чашку и положил на стол мятую купюру в пять рупий, прижав её блюдцем.

— Береги себя, Кирилл. Ты единственный наш человек во всей этой оккультной лавочке. Если что-то пойдёт не так, уходи. Никакой отчёт не стоит твоей жизни.

— Понял.

— Ни пуха.

— К чёрту, — ответил Ренке.

Долгов надел панаму, взял портфель и вышел, не оглядываясь. Колокольчик над дверью звякнул. Мелкий дождь снаружи впустил в чайную волну влажного воздуха, пахнущего жасмином.

Ренке остался сидеть. Допил свой слишком сладкий чай. Посмотрел в окно, за которым по Парк-стрит катились рикши, блестели мокрые зонты и брёл продавец арахиса с жестяным лотком на голове. Обычный день обычного города, в котором никто не подозревал, что за угловым столиком чайной только что обсуждались арийские прародины, подземные храмы и тайны Тибета.

***

Тропа кончилась на рассвете. Не оборвалась, не сузилась до непроходимой щели между камнями, а именно кончилась, ровно и определённо, как будто кто-то провёл по горе невидимую черту и сказал: дальше дороги нет. Последний участок, где ещё можно было различить утоптанный грунт и следы копыт, упирался в россыпь крупных, покрытых лишайником валунов. За ними поднималась стена серо-коричневого камня, уходящая вертикально вверх, в мутное предрассветное небо.

Обершарфюрер Грамм, шедший впереди колонны, остановился, упёр приклад карабина в землю и повернулся к остальным. Лицо у него было тёмным от высотного загара, с обветренными до трещин губами и красными, воспалёнными глазами. На бровях и ресницах осел иней.

— Дорше говорит, нам сюда, — махнул он рукой влево, где между двумя валунами чернела узкая расщелина, похожая на разрез ножом, но только в каменной плоти.

Карл Ренке стоял четвёртым. Он поправил лямку рюкзака, врезавшуюся в плечо через шинель, и посмотрел на расщелину. Ветер на этой высоте был злым и постоянным. Он забирался под одежду, выдувал тепло из-под воротника, из рукавов, из каждой щели. Ренке чувствовал, как немеют кончики пальцев в перчатках, хотя перчатки были двойные, шерстяные с кожаными верхними вставками.

Он подумал о Калькутте, о мелком дожде, о чайной на Парк-стрит, и воспоминание о тёплом влажном воздухе показалось ему сейчас чем-то из другой жизни, из чужого сна.

Ему было двадцать восемь. Оберштурмфюрер СС, прикомандированный к экспедиции «Аненербе» в качестве офицера безопасности и представителя научного отдела. Документы, которые он вёз в непромокаемом портфеле, были подписаны рейхсфюрером лично. На бланке «Наследия предков», с двойным руническим символом, значилось, что оберштурмфюреру Ренке надлежит обеспечить сохранность и секретность всех материалов, обнаруженных экспедицией, а также составить подробный отчёт для Берлина. Формулировки были обтекаемыми и допускали широкое толкование. Как и всё, что исходило из того ведомства.

— Дорше! — крикнул руководитель экспедиции, штурмбаннфюрер доктор Виктор Брандт. — Подойди.

Тибетец появился из-за валуна, где прятался от ветра. Невысокий, жилистый мужчина лет сорока с обветренным тёмно-коричневым лицом и глубоко посаженными чёрными глазами. На нём был потёртый овчинный тулуп, подпоясанный верёвкой, и войлочные сапоги. На шее болтались деревянные чётки. Дорше служил переводчиком и проводником. Его нашли в деревне Ядун, где экспедиция простояла три дня, дожидаясь погоды. Он знал немецкий, ломаный, изуродованный, но понятный, выучив его у миссионеров в Лхасе.

— Расщелина, — заговорил Дорше, показывая рукой. — Дальше идёт пещера. Потом длинный коридор. Потом храм. Но это не тот храм, который надо. Тот храм ниже. Под горой. Далеко вниз.

— Сколько до него?

— Полдня пешком. Может, больше. Я там не был. Я знаю от стариков. Они рассказывали.

Брандт повернулся к остальным. Он был высок, костляв, с длинным породистым лицом и аккуратно подстриженными усами. Ему было сорок три, и до Тибета он руководил раскопками в Каринтии и Вестфалии, откуда привёз три ящика рунических камней и уверенность в том, что арийская прародина находится где-то в Центральной Азии. «Аненербе» финансировало его уже четвёртый год.

— Господа, — обвёл взглядом группу Брандт. — Мы у цели. Или, по крайней мере, у порога. Дальше идём налегке. Палатки и основной груз оставляем здесь, под присмотром носильщиков. С собой берём фонари, верёвки, фотоаппаратуру и оружие.

— Еду, — подал голос доктор Франц Кесслер, геолог.

Кесслер был единственным в экспедиции, кто не носил формы. Штатский, приглашённый специалист, он ходил в альпийской куртке, горных ботинках и вязаной шапке, из-под которой торчали рыжие бакенбарды. Невозмутимый, флегматичный баварец, он относился к поискам Шамбалы примерно так же, как часовщик относится к астрологии, но исправно описывал горные породы и вёл геологический журнал.

— И воду, — добавил Кесслер. — Внизу может быть сухо.

Брандт кивнул.

Колонна перегруппировалась. Из двенадцати человек, вышедших из Ядуна, в расщелину пошли шестеро. Брандт, Ренке, Кесслер, унтерштурмфюрер Генрих Фосс, обершарфюрер Грамм и Дорше-переводчик. Остальные шестеро, три солдата и три тибетских носильщика, остались с грузом.

Фосс был молод, двадцать четыре, белокурый, голубоглазый, с правильным арийским лицом, которое он с удовольствием демонстрировал на групповых фотографиях. Партийный фанатик, верящий в рунические энергии и расовую память, он добровольно вызвался в экспедицию и всю дорогу от Калькутты до Лхасы читал вслух «Миф двадцатого века» Розенберга, пока Кесслер не пригрозил выбросить книгу в пропасть. Фосс обиделся и двое суток ни с кем не разговаривал.

Грамм был старше всех по возрасту и опыту, хотя и младше по званию. Ему стукнуло сорок семь. Бывший горный егерь, воевавший ещё в ту войну, на итальянском фронте, в Доломитах. Человек, сложенный из крепких жил, молчаливый, надёжный, как карабин «Маузер» 98k, который он нёс на плече с той же естественностью, с какой другие носят зонт.

Расщелина оказалась узкой ровно настолько, чтобы протиснуться с рюкзаком за спиной. Камень по бокам был гладким, отполированным, как будто через эту щель веками текла вода или проходили тысячи рук и плеч. Через десять метров расщелина расширилась, и они оказались в пещере.

Ренке включил электрический фонарь немецкой работы, «Даймон», никелированный корпус, линза из толстого стекла. Луч упёрся в потолок, низкий, сантиметров двести, покрытый натёками, похожими на застывшую патоку. Пол под ногами был ровный, почти гладкий, усыпанный мелким гравием. Воздух неподвижный, сухой, с лёгким минеральным привкусом.

— Известняк, — провёл ладонью по стене Кесслер. — Карстовая пещера. Естественное происхождение. Хотя вот это…

Он посветил на участок стены слева, качнув головой, чуть слышно хмыкнув.

— может быть и рукотворным.

На стене, на высоте человеческого роста, были высечены знаки. Не буквы, не руны, а нечто, не поддающееся немедленной классификации. Линии, пересекающиеся под углами, которые казались неправильными, неприятными для глаза. Круги, вписанные в круги. Фигуры, похожие на спирали, но закрученные не в ту сторону, если такое вообще возможно. Ренке смотрел на них, и у него появилось ощущение, что знаки движутся по краю поля зрения, но замирают, стоит только посмотреть на них прямо.

Брандт вытащил из рюкзака фотоаппарат, «Лейку» третьей модели, и принялся снимать. Магниево-пороховая вспышка била по глазам, и после каждой такой вспышки пещера казалась более тёмной, чем была.

— Это не тибетское письмо, — бормотал Брандт, водя пальцем по линиям, не касаясь камня. — И не санскрит. И не брахми. Это что-то другое. Что-то гораздо более древнее.

— Дорше, — окликнул Ренке. — Ты видел такие знаки раньше?

Переводчик стоял у входа в пещеру, не двигаясь дальше. Его лицо, и без того тёмное, казалось в свете фонарей почти чёрным.

— Нет, — ответил он. — Старики говорили, здесь есть рисунки. Говорили, на них нельзя долго смотреть. Глаза начинают болеть. Потом голова. Потом человек видит сны.

— Какие сны? — спросил Фосс с интересом.

— Плохие, — ответил Дорше и не стал продолжать.

Они двинулись вглубь. Пещера постепенно сужалась и переходила в коридор, широкий и высокий настолько, что два человека могли идти рядом, не касаясь стен. Знаки на стенах продолжались, становясь гуще, сложнее. В некоторых местах они покрывали камень сплошным ковром, и при определённом наклоне фонаря казалось, что стена шевелится, как поверхность воды под лёгким ветром.

Грамм шёл первым, держа карабин наготове. Он не нервничал, а просто шёл так, как привык ходить в горах, где за каждым поворотом может оказаться обвал, обрыв или неприятель. Его шаги были мягкими, пружинистыми, и подошвы горных ботинок почти не хрустели на гравии.

Через полчаса они спустились достаточно глубоко, чтобы воздух изменился. Он стал влажнее, теплее и приобрёл новый запах. Не минеральный, как на входе, а живой. Сладковатый, тяжёлый. Не гниение, не плесень, не растительность. Что-то другое.

— Чувствуете? — спросил Кесслер, остановившись. — Воздушный поток. Снизу идёт тёплый воздух. Внизу должна быть полость значительного объёма.

— Подземный храм, — уверенно заявил Фосс. — Дорше говорил, что он под горой. Мы приближаемся.

Дорше шёл последним. Ренке обернулся и посмотрел на него. Тибетец двигался медленно, с явной неохотой. Пальцы его правой руки перебирали чётки, и губы шевелились, беззвучно, быстро. Он молился.

Коридор вывел их к лестнице. Или к тому, что когда-то было лестницей. Широкие, неровные ступени, вырубленные в камне, уходили вниз, теряясь в темноте. Каждая ступень была высотой сантиметров в сорок, и спускаться по ним приходилось как по великаньей лестнице, спрыгивая с одной на другую. Ренке машинально считал ступени. Десять, двадцать, тридцать. На сорок пятой потолок ушёл вверх и пропал из зоны видимости фонарей. Звук шагов изменился, стал гулким, с долгим эхом, которое уходило куда-то далеко и возвращалось странным, искажённым.

На последней ступени Грамм остановился и поднял руку.

— Тихо.

Все замерли. Ренке выключил фонарь. Брандт, после секундной заминки, сделал то же. Кесслер. Фосс. Темнота обрушилась на них, абсолютная, физически осязаемая. Ренке не видел собственной руки, поднесённой к лицу.

И тогда он услышал.

Звук шёл снизу, из глубины. Не эхо, не шорох осыпающегося гравия, не капель воды, а нечто иное. Ритмичное, мерное, похожее на дыхание, но слишком медленное для любого живого существа, которое мог представить Ренке. Один вдох длился секунд пятнадцать. Выдох столько же. И между вдохом и выдохом, в паузе, звучала тишина, но не пустая, а наполненная, как тишина между двумя ударами сердца, когда кровь уже вытолкнута в аорту, но ещё не вернулась обратно.

— Что это? — прошептал Фосс.

— Вентиляция, — ответил Кесслер. — Тяга в карстовых полостях. Разница температур создаёт движение воздуха. Ничего необычного.

Ренке включил фонарь. Луч ушёл вниз по лестнице и через три ступени упёрся в стену. Сама лестница заканчивалась, а за ней начиналось что-то другое.

Они спустились. Последняя ступень вывела их на ровную площадку, и Ренке повёл фонарём из стороны в сторону, пытаясь оценить размеры пространства, в котором оказались.

Луч не достал до противоположной стены. Он уходил в темноту и гас, растворяясь, как брошенный в ночное море камень. Ренке посветил вверх. Потолок тоже не обнаружился. Луч фонаря бил на тридцать метров. Ни стен, ни потолка в пределах тридцати метров не существовало.

— Значительный объём, — протянул Кесслер, и в его обычно невозмутимом голосе послышалось нечто, напоминающее растерянность. — Весьма значительный.

Брандт включил все четыре запасных фонаря, которые несла группа. Четыре луча разошлись веером, ощупывая пространство. Справа обнаружилась стена, далёкая, метрах в пятидесяти, покрытая теми же знаками, только крупнее, каждый высотой в человеческий рост. Слева стены не было. Впереди, метрах в двадцати от площадки, из гладкого каменного пола поднимались колонны.

Не такие, как в европейских храмах. Не круглые, не каннелированные, не украшенные капителями. Это были столбы из цельного камня, грубо обтёсанные, с неровной поверхностью, покрытой теми же спиралями и углами, что и стены наверху. Каждый столб толщиной с обхват двух рук и высотой, которую фонарь не мог определить. Они уходили вверх, в черноту, и расстояние между ними было одинаковым, метров пять или шесть. Ренке насчитал двенадцать в первом ряду, прежде чем луч потерял их. За первым рядом угадывался второй. За вторым третий. Лес из каменных столбов.

Брандт стоял неподвижно, и лицо его, освещённое снизу отражённым от пола светом, казалось маской. Глаза блестели.

— Вот оно, — произнёс он.

Голос его дрогнул. Не от страха. От того возбуждения, которое приходит, когда вера оказывается правдой.

— Герр штурмбаннфюрер, — негромко сказал Ренке. — Предлагаю сначала осмотреть периметр и определить размеры полости, прежде чем углубляться.

— Да, — кивнул Брандт, не оборачиваясь. — Да, разумеется. Грамм, вы идёте вправо, вдоль стены, сто метров и обратно. Кесслер, с ним. Ренке, Фосс, со мной. Дорше.

Тибетец стоял у последней ступени лестницы и не двигался. Он смотрел на столбы, и его чётки замерли в пальцах.

— Дорше, — позвал Брандт. — Идём.

— Плохое место, — произнёс тибетец. — Мёртвое место. Старики говорили, сюда нельзя.

— Старики много чего говорят, — бросил Фосс. — Пошли.

Дорше не двинулся. Ренке подошёл к нему.

— Дорше, — заговорил он негромко, глядя тибетцу в глаза. — Мы идём внутрь. Ты можешь подождать здесь, на лестнице. Никто тебя не заставляет.

Проводник посмотрел на него, и в его тёмных глазах Ренке прочёл не трусость, а нечто другое. Знание. Тот тихий, уверенный ужас, какой бывает у человека, который не угадывает опасность, а помнит её.

— Я подожду, — кивнул Дорше. — Вы ведь вернётесь скоро. Пожалуйста.

— Вернёмся, — пообещал Ренке.

Они разделились. Грамм с Кесслером ушли вправо, и их фонари быстро превратились в маленькие жёлтые точки на фоне далёкой стены. Брандт, Ренке и Фосс двинулись вперёд, в лес столбов.

Идти между ними было странно. Не страшно, не пока, а именно странно, как во сне, где знакомый город вдруг оказывается чуть другим, улицы ведут не туда, и ты не можешь понять, что изменилось, но чувствуешь, что изменилось всё. Столбы стояли ровными рядами, но расстояние между ними, казалось, менялось по мере продвижения. То шире, то уже. Или это менялось восприятие. Ренке списал это на темноту и усталость.

Пол под ногами был гладким, как полированный мрамор, и шаги отдавались в нём утробным гулом. Иногда гул возвращался эхом не оттуда, откуда должен был. Ренке слышал эхо своих шагов слева, хотя ближайшая стена была справа. Потом эхо пришло сверху, как будто кто-то шёл по потолку, повторяя каждое его движение.

Фосс шагал рядом с Брандтом, и его фонарь метался от столба к столбу, выхватывая фрагменты знаков. Молодой человек тяжело дышал, не от нагрузки, а от волнения. Глаза его блестели.

— Герр штурмбаннфюрер, — заговорил он, показывая на один из столбов. — Посмотрите. Вот этот знак, он похож на руну «Совило». А этот, рядом, это же «Одал». Я уверен. Это протогерманская письменность. Мы нашли доказательство.

— Это не руны, Фосс, — возразил Брандт, но голос его звучал неуверенно. — Сходство поверхностное. Хотя общий архетипический корень исключать нельзя. Если арийская прародина действительно располагалась в Центральной Азии, то миграция символов на запад, в Скандинавию и Германию…

Он не закончил. Впереди, метрах в десяти, столбы расступились. Лес колонн обрывался, и за ним открывалось новое пространство.

Ренке вышел из-за последнего столба и остановился.

Перед ними была стена. Не каменная, не бетонная, не сложенная из блоков. Стена, которая не должна была существовать, потому что ни один материал, известный Ренке, не выглядел так. Она шла слева направо, насколько хватало фонаря, ровная, гладкая, без стыков и швов. Поверхность её была тёмной, почти чёрной, но не матовой и не блестящей. Она выглядела так, как выглядит поверхность глубокой воды ночью, когда ты смотришь в неё сверху и не знаешь, что под ней, и не хочешь знать.

И стена дышала. Тот самый звук, который они слышали на лестнице, медленное, ритмичное движение воздуха, шёл от неё. Вдох, пятнадцать секунд. Пауза. Выдох. И вместе с выдохом от стены исходило тепло, влажное, живое, как дыхание спящего животного. Запах стал гуще, слаще, и Ренке ощутил во рту привкус, солоноватый, как кровь.

— Господи, — выдохнул Фосс.

Брандт медленно подошёл ближе. Его фонарь освещал стену, и свет, касаясь поверхности, вёл себя неправильно. Он не отражался и не поглощался. Он уходил внутрь, как в воду, и где-то в глубине, на расстоянии, которое невозможно определить, проступало слабое, размытое свечение. Не голубое, не белое, не жёлтое. Цвет, которому Ренке не мог подобрать названия, потому что такого цвета не существовало. Глаз воспринимал его, но мозг отказывался классифицировать, и это несоответствие вызывало тошнотворное ощущение неправильности.

— Не трогайте, — предупредил Ренке. — Герр штурмбаннфюрер, не прикасайтесь к ней.

Брандт замер, не дотянув ладони до поверхности сантиметров на пять. Его пальцы дрожали. Он медленно отвёл руку.

— Это не камень, — произнёс он. — Это вообще не минеральная структура. Это… я не знаю, что это.

— Врата, — вдруг сказал Фосс.

Оба посмотрели на него. Молодой унтерштурмфюрер стоял, запрокинув голову, и смотрел вверх, на стену, которая уходила в черноту над ними, и фонарь, зажатый в его руке, светил в потолок, но потолка не было.

— Врата в Шамбалу, — повторил Фосс, и голос его звучал ровно, убеждённо, как голос человека, произносящего символ веры. — Они здесь. Они настоящие. Мы нашли.

— Мы нашли странную стену, — уточнил Ренке. — Пока ничего больше.

Фосс повернулся к нему с выражением, в котором превосходство смешивалось с жалостью.

— Вы не чувствуете, Карл? Оно же за ней. Другой мир. Другая реальность. Древняя родина. Оно зовёт.

— Я чувствую, что здесь плохо пахнет и что мы далеко от лестницы, — ответил Ренке. — Предлагаю вернуться к Дорше, объединиться с группой Грамма и обсудить дальнейшие действия.

Брандт молчал. Он стоял перед стеной, и его лицо в свете фонаря выражало борьбу, которую Ренке наблюдал с профессиональным вниманием. Учёный в Брандте требовал осторожности, замеров, образцов, системного подхода. Фанатик в Брандте требовал идти дальше, прямо сейчас, немедленно.

— Карл прав, — произнёс Брандт наконец, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Возвращаемся. Нужно обследовать стену по всей длине. Найти, есть ли проход.

Они повернули обратно. Фосс шёл последним, то и дело оглядываясь. На полпути через лес столбов он вдруг остановился.

— Вы слышите?

Ренке прислушался. Дыхание стены за их спинами изменилось. Ритм ускорился, вдохи стали короче, чаще. Как будто спящее существо почувствовало их присутствие и начало просыпаться.

— Идём, — коротко приказал Ренке.

У лестницы их ждали Грамм и Кесслер. Геолог сидел на нижней ступени и записывал что-то в полевую тетрадь при свете фонаря, зажатого подмышкой. Грамм стоял, прислонившись к столбу, и курил сигарету, пряча огонёк в кулаке, по старой фронтовой привычке.

— Ну? — спросил Кесслер, не поднимая головы.

— Стена, — произнёс Брандт. — По всей ширине зала. Материал неизвестный. Тёплая на ощупь. Пульсирующая.

Кесслер поднял голову и посмотрел на Брандта поверх очков.

— Тёплая? Пульсирующая?

— Я сказал то, что сказал.

— Мы тоже кое-что нашли, — откашлялся Кесслер. — Вдоль правой стены есть ниши. Семь штук. В каждой нише вырезан рельеф. Фигуры. Не человеческие.

— Боги, — вставил Фосс. — Древние арийские божества.

Кесслер посмотрел на него и медленно покачал головой.

— Нет, молодой человек. Не боги. Я не специалист по мифологии, но я знаю, как выглядят изображения богов, индуистских, буддийских, любых. У богов есть лица. У этих фигур нет лиц. У богов есть конечности, две, четыре, шесть, сколько угодно. У этих фигур конечности есть, но они растут не оттуда, откуда должны расти. И в этих фигурах, в пространстве между ними, вырезаны сцены. Я бы не хотел описывать их подробно.

— Почему? — спросил Брандт.

Кесслер помолчал. Грамм затушил сигарету о подошву и сказал тихо, без всякого выражения:

— Потому что на них изображены люди. И то, что с ними делают.

Тишина. Дыхание стены, далёкое, мерное, заполняло паузу.

— Дорше, — позвал Ренке.

Тибетец сидел на верхней ступени, обхватив колени руками. Он раскачивался, как ребёнок, которого оставили одного в тёмной комнате.

— Дорше, старики рассказывали тебе, что здесь находится? Что за стена там, в глубине?

Проводник поднял лицо. Глаза его были красными.

— Граница, — пробормотал он. — Старики говорили, за ней живёт то, что было до людей. То, что будет после людей. Оно спит. Его нельзя будить. Те, кто будил, не вернулись. Те, кто вернулся, перестали быть людьми.

— Прекрасно, — бросил Фосс. — Местные суеверия. Именно для того нам и нужна наука, чтобы отделить знание от страха. Герр штурмбаннфюрер, мы должны найти вход.

Брандт потёр подбородок. Посмотрел на Ренке.

— Ваше мнение, оберштурмфюрер?

Ренке ответил не сразу. Он стоял на нижней ступени лестницы, повернувшись лицом к лесу столбов, и темнота между ними казалась живой, подвижной, населённой чем-то, что пряталось за пределами фонарного луча.

— Я рекомендую произвести полную фотофиксацию стены, рельефов и знаков на столбах. Взять образцы породы. Нанести на схему расположение всех объектов. Работать в пределах видимости друг друга. Не разделяться.

— И искать проход, — добавил Брандт.

— Если он есть, мы его найдём, — кивнул Ренке. — Но входить в него до получения дополнительных инструкций из Берлина я не рекомендую.

— Берлин далеко, — фыркнул Фосс. — А мы здесь.

Ренке посмотрел на него. Молча, ровно, тем самым взглядом, от которого люди обычно отводили глаза, сами не понимая почему. Фосс продержался три секунды и отвернулся.

Они работали четыре часа. Брандт фотографировал, истратив шесть кассет плёнки, восемьдесят четыре кадра. Кесслер откалывал образцы молотком и укладывал их в пронумерованные мешочки. Грамм стоял на карауле, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, как часовой механизм. Фосс перерисовывал знаки со столбов в блокнот, и его карандаш двигался всё быстрее, всё лихорадочнее.

Ренке обошёл стену слева, насколько хватило духу. Стена тянулась и тянулась, ровная, гладкая, без единого шва. Дыхание шло от всей её поверхности одновременно, и Ренке чувствовал тепло на лице, как будто стоял перед остывающей печью. Через двести шагов он решил повернуть обратно. Стена не кончалась.

Проход нашёл Фосс. Он закричал, и крик его заметался между столбами, утроенный эхом, и Ренке побежал на звук, расстёгивая кобуру «Вальтера».

Фосс стоял у стены, в том месте, где её поверхность менялась. Гладкая чернота расступалась, образуя контур, овальный, вертикальный, высотой метра в три. Внутри контура поверхность стены была другой. Она не дышала. Она не пульсировала. Она была неподвижной, но не твёрдой. Когда Ренке направил на неё луч фонаря, свет вошёл в неё и не вернулся. Совсем. Как будто фонарь светил в пустоту.

— Не трогайте, — повторил Ренке.

— Я уже потрогал, — ответил Фосс.

Голос его звучал странно. Тихо, хрипло, как после крика. Он стоял, прижав правую ладонь к поверхности внутри овала, и не отнимал её.

— Фосс. Уберите руку.

— Она тёплая, — произнёс Фосс. — Не горячая. Тёплая, как кожа. И мягкая. И она… она отвечает.

— Фосс!

Подбежали остальные. Брандт, Кесслер, Грамм. Грамм первым увидел, что рука Фосса ушла в поверхность по запястье, по фалангу, и поверхность сомкнулась вокруг неё мягко, плотно, как губы вокруг пальца. Обершарфюрер схватил Фосса за плечо и дёрнул.

Рука вышла. Она была мокрая, покрытая чем-то вязким, тёмным, без запаха. Фосс уставился на свою ладонь. Пальцы его были целы, ничего не повреждено. Но кожа от кончиков до запястья изменила цвет, став бледнее, с каким-то мутным, молочным оттенком.

— Что вы чувствовали? — быстро спросил Брандт.

— Пространство, — ответил Фосс, и зрачки его были расширены до предела, так что от голубой радужки осталось лишь тонкое кольцо. — За этой плёнкой есть пространство. Большое. Я чувствовал воздух на кончиках пальцев. Тёплый воздух. И ещё. Кто-то коснулся моей руки. С той стороны. Пальцы. Я почувствовал пальцы. Они были длинные. Тонкие.

— Как вы можете знать, что это были пальцы? — уточнил Кесслер.

— Потому что они сжали мою ладонь, — ответил Фосс.

Его лицо мерцало в свете фонарей, потное, возбуждённое, с расширенными ноздрями. Ренке посмотрел на его побледневшую руку и заметил, что вязкая жидкость, покрывавшая кожу, не стекала вниз, как должна была. Она впитывалась, медленно, но заметно, уходя в поры, как масло в промокательную бумагу.

— Грамм, — негромко произнёс Ренке. — Дайте ему свою флягу. Пусть вымоет руку. Прямо сейчас.

Грамм, не задавая вопросов, отстегнул флягу с пояса. Вода полилась на ладонь Фосса, но жидкость уже впиталась почти полностью. На коже осталась только бледность и тот самый молочный оттенок, который не смывался.

— Ничего страшного, — отмахнулся Фосс. — Это просто, не знаю, конденсат. Какая-то жидкость на поверхности мембраны.

— Мембраны, — повторил Кесслер. — Вы назвали это мембраной.

— А что ещё это может быть? Тонкая, упругая перегородка, отделяющая одно пространство от другого. Классическая мембрана. Вход. Проход.

Брандт стоял перед овалом и смотрел на него с выражением, которое Ренке видел на лицах верующих перед иконой. Благоговение, страх, желание, сплавленные в одну эмоцию.

— Нам нужно войти, — произнёс Брандт.

— Нет, — возразил Ренке.

— Мы для этого здесь. Для этого нас послали. Пройти двенадцать тысяч километров и остановиться перед дверью? Берлин нас не поймёт. Рейхсфюрер не поймёт.

— Рейхсфюрер поймёт ещё меньше, если мы не вернёмся.

Брандт повернулся к нему. В его глазах загорелся тот опасный огонёк, какой бывает у людей, облечённых властью, когда им перечат.

— Я руковожу этой экспедицией, оберштурмфюрер. Решения принимаю я.

— Вы руководите научной частью, герр штурмбаннфюрер. Безопасность на мне. И я говорю, что мы не знаем, что за этой стеной.

— Именно поэтому мы должны узнать.

Они смотрели друг на друга. Между ними возникла стена, невидимая, в две секунды. Ренке чувствовал, что проиграл, ещё до того как Брандт открыл рот снова.

— Идём группой из трёх человек, — объявил Брандт. — Я, Фосс и Грамм. Ренке, вы остаётесь здесь с Кесслером и Дорше. Если через два часа мы не вернёмся, вы поднимаетесь наверх и связываетесь с базой в Дарджилинге, а оттуда — с Берлином.

— Я пойду с вами, — возразил Ренке. — Кесслер и Грамм останутся.

— Нет.

— Герр штурмбаннфюрер.

— Нет, Ренке. Мне нужен Грамм как солдат. Фосс уже был внутри. А вы нужны здесь, на этой стороне. Если случится худшее, кто-то должен доложить.

Логика была безупречной. Ренке ненавидел её.

— Два часа, — произнёс он. — Ни минутой больше.

Брандт кивнул. Грамм молча снял карабин с предохранителя. Фосс уже стоял у овала, и его побледневшая рука тянулась к мембране, как рука ребёнка к огню.

Они вошли. Ренке смотрел, как это происходило. Фосс первый. Он шагнул в овал, и мембрана приняла его, обтекая контуры тела, как вода обтекает брошенный камень. Секунду его силуэт был виден сквозь поверхность, тёмный, размытый, уменьшающийся, как будто он не шёл, а падал, удалялся, уходил в глубину. Потом поверхность сомкнулась, и от Фосса не осталось ничего, кроме лёгкой ряби.

Грамм вошёл вторым. Он шагнул без колебаний, коротко, по-солдатски, и поверхность поглотила его бесшумно.

Брандт последним. Перед тем как войти, он обернулся и посмотрел на Ренке. Лицо его было спокойным, решительным, почти счастливым.

— Два часа, — повторил он и шагнул в стену.

Рябь. Тишина. Мембрана сомкнулась.

Ренке стоял перед ней, положив руку на кобуру «Вальтера», и чувствовал, как сердце бьётся о рёбра, ровно и часто. Он посмотрел на часы. Стрелки показывали четырнадцать двадцать две. Карл запомнил и принялся ждать.

Кесслер подошёл и встал рядом. Минуту они молчали.

— Вы верите в Шамбалу? — спросил Кесслер.

— Нет.

— Я тоже нет. Но вот в это…

Он кивнул на стену.

— я вынужден поверить. Оно передо мной. Я могу его потрогать. Оно тёплое и дышит. Я геолог, Ренке. Я двадцать лет изучаю камни. Это не камень. Это что-то, чему нет места в моей науке.

— Тогда назовите это иначе, — предложил Ренке.

— А как?

— Опасность. Этого достаточно.

Кесслер усмехнулся, горько, одними губами, и сел на пол, прислонившись спиной к столбу. Достал из кармана сигарету и долго не мог прикурить, ломая спичку за спичкой. Руки его тряслись.

Первый час прошёл в тишине. Дыхание стены продолжалось, мерное, ритмичное, но ритм чуть изменился, стал быстрее. Ренке не мог сказать точно, когда это произошло. Вдохи стали короче, паузы между ними уменьшились. Он считал секунды. Раньше было пятнадцать. Теперь двенадцать. Потом десять.

Дорше спустился с лестницы и сел рядом с Кесслером. Тибетец молился, беззвучно, непрерывно, перебирая чётки с такой скоростью, что деревянные бусины стучали друг о друга.

На семьдесят второй минуте Ренке услышал звук. Он шёл от мембраны. Не дыхание стены, не пульсация, а нечто другое. Глухой удар, как кулак по подушке, изнутри. Потом ещё один. И ещё. Ритмичные, частые, похожие на стук в дверь, но искажённые расстоянием и толщей того, что разделяло два пространства.

— Они стучат, — встал Кесслер. — Они хотят выйти.

Ренке шагнул к мембране. Удары участились. Поверхность мембраны пошла рябью, вздулась пузырём изнутри, словно кто-то давил на неё всем телом. Контур человеческой фигуры проступил на мгновение, смутный, деформированный, с раскинутыми руками и открытым ртом. Потом пузырь опал.

— Помогите мне, — попросил Ренке. — Если кто-то выходит, нужно вытянуть его.

Кесслер встал рядом. Они стояли перед мембраной, как перед дверью, готовые схватить того, кто появится.

Мембрана лопнула. Не вся, а только в нижней части овала, на уровне колен. Из разрыва хлынуло. Жидкость, тёплая, вязкая, чёрная, с тем самым запахом, который Ренке чувствовал всё это время, только стократ сильнее. Она залила пол вокруг их ног, и Ренке отступил, чувствуя, как подошвы скользят по склизкой поверхности.

Из разрыва выполз человек. Ренке не сразу понял, кто это. Ползущее тело было худым, иссушённым, обтянутым кожей, которая казалась слишком тонкой, почти прозрачной. Одежда на нём превратилась в лохмотья, но по обрывкам ткани ещё можно было опознать полевую форму экспедиции. Человек полз на животе, загребая руками по мокрому камню, и за ним тянулся мокрый чёрный след.

Карл схватил его за плечи и потащил от стены. Пальцы провалились в ткань, скользнули по острым костям. Тело было горячим и почти невесомым, как будто из него выпили всё, что делает человека тяжёлым.

Они оттащили его от мембраны на десять шагов. Ренке перевернул тело на спину и направил луч фонаря на лицо.

Это был Грамм. И это не был Грамм.

Лицо принадлежало старику. Глубокие морщины избороздили щёки и лоб, залегли вокруг рта, собрались веером у глаз. Кожа, тёмная от высотного загара неделю назад, стала серой, пергаментной, покрытой старческими пятнами. Волосы, коротко стриженные, бурые с проседью, теперь оказались совершенно белыми, тонкими, как паутина. Руки, лежавшие на каменном полу, были руками семидесятилетнего человека, с набухшими венами, скрюченными пальцами, с ногтями жёлтыми и ломкими. Обершарфюреру Грамму было сорок семь. Человеку, который лежал перед ними, можно было дать семьдесят с лишним.

Кесслер отступил на шаг. Фонарь в его руке дрогнул.

— Грамм? — позвал неуверенно Ренке.

Старик открыл глаза. Они были мутными, в красных прожилках, с тусклой, выцветшей радужкой. Но в них по-прежнему жило что-то живое, затравленное. Он узнал Ренке. Или увидел лицо, человеческое лицо, и ухватился за него взглядом, как утопающий за верёвку.

— Карл, — прохрипел он, и голос его был голосом старика, сиплым, надтреснутым, с присвистом на вдохе. — Ренке. Вы здесь. Я вернулся.

— Вы здесь. Вы в безопасности. Где Брандт? Где Фосс?

Грамм закрыл глаза. По его лицу прошла судорога, быстрая, почти незаметная.

— Сколько, — прошептал он. — Сколько прошло? Здесь. Сколько?

— Семьдесят две минуты. Час и двенадцать минут.

Грамм засмеялся. Смех его был страшным, сухим, скрипучим, похожим на кашель.

— Час, — повторил он. — Час. А там. Там прошли годы. Годы, Ренке. Я считал дни. Потом перестал. Потом снова считал. Я думаю, там прошло лет двадцать. Может, больше. Посмотрите на меня. Посмотрите на мои руки.

Ренке посмотрел. Руки горного егеря, которые пару часов назад держали карабин с уверенностью сорокалетнего, теперь тряслись мелкой, старческой дрожью.

— Рассказывайте, — негромко произнёс Ренке. — Всё, что помните.

Грамм лежал на спине, глядя в темноту над собой. Когда он заговорил, голос его стал тише, ровнее, как будто он рассказывал не им, а самому себе, пытаясь уложить в слова то, для чего слов не существует.

— Мы вошли. Шаг. Один шаг через мембрану. И всё изменилось. Не постепенно. Сразу. Как будто вывернули наизнанку. Первое, что я почувствовал, был воздух. Он был другой. Не плохой, не ядовитый, просто другой. Тяжелее. Гуще. Его приходилось жевать, чтобы дышать. И запах. Не тот, что в пещере. Совсем другой. Я не могу его описать. В нём было что-то сладкое и что-то горькое одновременно, и ещё что-то, чему нет названия. От него кружилась голова.

Он помолчал. Собрался с мыслями.

— Мы стояли на чём-то твёрдом. Не камень. Не земля. Что-то гладкое, слегка упругое, как пол в гимнастическом зале, только тёплое. Живое, может быть. Я не знаю. Вокруг было светло, хотя источника света я не видел. Свет шёл отовсюду, ровный, без теней. Тёплый, желтоватый, но не солнечный. И я посмотрел вверх.

Голос его осёкся. Он сглотнул.

— Небо. Там было небо. Не потолок пещеры. Небо. Огромное, без облаков, но не голубое. Лиловое. Или пурпурное. Или. Я не знаю, какой это был цвет. Глаз видел его, но не понимал. И на этом небе висели звёзды. Не те звёзды. Чужие. Они были крупнее. Ярче. И они не мерцали. Они горели ровно, как фонари. И расположены были не так, как наши. Ни одного знакомого созвездия. Ничего. Чужое небо с чужими звёздами. И два спутника.

— Два спутника? — переспросил Кесслер.

— Два. Один большой, низко над горизонтом. Бледный, зеленоватый, с кольцами. Не как Сатурн на картинках, по-другому, кольца были тонкие, наклонённые, и они вращались, я видел, как они вращались. Второй спутник маленький, белый, быстрый. Он двигался по небу заметно, за час проходил от одного края до другого. Иногда он исчезал за большим и появлялся снова.

Грамм закрыл глаза и снова открыл, будто проверяя, что над ним по-прежнему знакомая темнота пещеры, а не тот чужой небосвод.

— Я не понимал, что я вижу. Не понимал, где я нахожусь. Фосс кричал, что это Шамбала, что мы дошли. Брандт стоял и молчал, и лицо его было белое, как бумага. А я просто смотрел и не мог уложить это в голову. Небо неправильное. Луна не одна, а две, и обе неправильные. Звёзды чужие. Это было не похоже ни на что. Ни на один рассказ, ни на одну книгу, ни на один сон. Мозг отказывался это принимать. Как будто глаза видят одно, а внутри что-то говорит: этого не может быть, ты ошибаешься, ты болен, ты бредишь.

Он откашлялся, долго, надрывно. Кесслер поднёс к его губам флягу с водой. Грамм отпил, облив подбородок.

— Мы пошли. Куда идти, никто не знал. Просто вперёд. Поверхность под ногами была ровная, бескрайняя, как пустыня, но не песок и не камень, а что-то другое. И вдалеке, на горизонте, стояли сооружения. Не здания. Не храмы. Я не знаю, как их назвать. Высокие конструкции, тонкие, изогнутые, похожие на рёбра огромного скелета, торчащие из земли. Они были тёмные на фоне этого лилового неба, и от них шёл тихий гул, как от проводов высокого напряжения, только ниже, глубже.

Грамм надолго замолчал. Ренке ждал. Дыхание стены за их спинами продолжалось, частое, нервное.

— Время, — заговорил Грамм снова. — Время там течёт иначе. Я понял это не сразу. Сначала казалось, что мы идём час, два, три. Я смотрел на часы. Часы остановились. Стрелки встали, как только мы прошли через мембрану. Но я чувствовал время телом. Голод приходил, и я ел из рюкзака. Усталость приходила, и я ложился спать. Я спал и просыпался, и снова шёл, и снова спал. И каждый раз, просыпаясь, я замечал, что руки мои стали чуть суше, колени болят чуть сильнее, и борода, которую я перестал брить, стала длиннее. Не на день. На неделю. На месяц. Каждый сон старил меня на месяц. Может, больше. Тело изнашивалось, как башмак в горах, только не за сезон, а за ночь.

— А Брандт и Фосс? — спросил Ренке.

Грамм облизал потрескавшиеся губы.

— С ними случилось другое. Не старость. Хуже. Или не хуже. По-другому.

Он поднял руку и показал на своё лицо.

— Вы видите, что стало со мной. Мне не повезло постареть. Постареть и остаться при этом самим собой. Узнаваемым. Человеком. Им…

Он запнулся, подбирая слова.

— им не повезло иначе. Тот мир не предназначен для людей. Человеческое тело в нём не должно находиться. И оно начинает меняться. Приспосабливаться. Или ломаться. Или и то и другое одновременно.

Кесслер сел рядом на корточки, забыв про свою тетрадь.

— Что именно с ними произошло?

— Фосс. У Фосса сначала изменились руки. Пальцы стали длиннее. Не чуть-чуть. Вдвое. Втрое. Суставы вывернулись, появились новые сочленения, которых у человека быть не должно. Он шевелил ими, и они двигались не так, как человеческие пальцы. Изгибались в другую сторону. Он кричал, когда это началось, потом перестал. Сказал, что боли нет. Сказал, что даже удобнее. Он улыбался, когда это говорил, и зубы у него тоже изменились, став мелкими, острыми, и их стало больше. Потом у него начала вытягиваться шея. Позвонок за позвонком, медленно, как у черепахи, высовывающей голову из панциря. Но не останавливаясь.

Грамм говорил ровно, монотонно, как человек, который пересказывал это себе столько раз, что слова потеряли остроту. Но руки его тряслись.

— Брандт менялся тоже. У него начали расти дополнительные суставы на ногах. Колено стало двойным, потом тройным. Он ходил странно, как насекомое, и когда садился, ноги его складывались в конфигурацию, которую я не хочу вспоминать. И рёбра. Рёбра выступили из-под кожи с левой стороны, удлинились, загнулись, как щупальца, и начали двигаться самостоятельно, ощупывая воздух.

— Они были живы? — прервал его Кесслер.

— Живы. В сознании. Разговаривали. Фосс продолжал верить, что это благо, что это трансформация, перерождение, часть ритуала. Он цитировал Розенберга своими новыми зубами и перебирал воздух своими новыми пальцами, и от этого хотелось выть. Брандт молчал. Смотрел на свои изменённые ноги и молчал. Потом однажды сказал мне, что чувствует себя правильнее. Что раньше его тело было неправильным, а теперь оно становится таким, каким должно быть. И улыбнулся. И от этой улыбки я побежал.

Грамм закрыл глаза.

— Я бросил их. Я бросил их обоих и побежал обратно, к мембране. Я бежал долго. Не помню сколько. Время не имело значения. Мембрана была далеко, гораздо дальше, чем когда мы вошли. Расстояния растягивались, как резина. Я шёл, спал, просыпался, старел и шёл снова. Питался тем, что нашёл в рюкзаке, а когда еда кончилась, ел что-то, что росло прямо из пола, мягкое, безвкусное, похожее на грибы. Оно не убивало, но от него во рту стоял железистый привкус целыми днями.

— Вы нашли мембрану, — констатировал Ренке.

— Нашёл. Через дни, а на самом деле через годы. Она светилась в темноте, еле-еле, и я шёл на этот свет, как моряк на маяк. Подошёл. Положил ладонь. Она пропустила меня обратно. И я полз. Дальше вы знаете остальное.

Тишина. Только дыхание стены, частое, нервное, живое.

Ренке встал. Посмотрел на Кесслера. Геолог сидел неподвижно, и лицо его было серым, землистым, как у человека, которого вот-вот стошнит.

— Дорше, — позвал Ренке.

Тибетец стоял у лестницы, прижавшись спиной к стене, и его губы двигались в беззвучной молитве.

— Дорше. Мы уходим. Прямо сейчас.

— Да, — выдохнул тибетец. — Да. Скорее.

Ренке нагнулся к Грамму, чтобы помочь, поднять его. И в этот момент мембрана содрогнулась. Не лопнула, не разорвалась. Содрогнулась вся, по всей поверхности овала, как шкура барабана, по которой ударили изнутри. Звук был такой, какой бывает, когда тяжёлый снаряд ложится близко. Глухой, прокатывающийся по рёбрам.

Карл обернулся. Мембрана пульсировала. Её поверхность ходила волнами. И сквозь неё проступали контуры. Не человеческие.

Первое существо не вышло. Оно прорвало мембрану. Та лопнула в нижней части, и в разрыв хлынула жидкость, горячая, чёрная, пахнущая медью и гниющим мясом. Вслед за жидкостью в пещеру вывалилось тело.

Ренке сначала принял его за человека. Ошибся. Оно было ростом с крупного мужчину, но сложено неправильно, как если бы человеческий скелет разобрали и собрали заново, перепутав местами рёбра и тазовые кости. Кожа его, серая, глянцевая, туго обтягивала выступающие под ней органы, которые пульсировали и двигались независимо от дыхания. Головы не было. На её месте, в вороте из складчатой плоти, сияло кольцо из восьми тёмных точек, которые Ренке принял за глаза, пока одна из них не раскрылась вертикально, обнажив влажную, дёсенную поверхность без зубов, но с чем-то, похожим на язык, только расщеплённый натрое.

Существо встало. Движение его было текучим, лишённым суставных ограничений. Оно повело кольцом «глаз» по сторонам и остановилось на Грамме.

Грамм закричал. Из горла вырвался животный вопль, в котором не осталось ничего человеческого, кроме самого голоса. Он вскочил на ноги с силой, которой не должно было быть в его состарившемся теле, и бросился бежать. Прочь от существа, к лестнице, вверх, и его белые волосы мелькнули в луче упавшего фонаря.

Существо повернулось вслед беглецу. Одна из его конечностей, оканчивающаяся не кистью, а пучком костяных игл, дёрнулась. Раздался звук, похожий на удар хлыста. Грамм, уже достигший третьей ступени, замер.

Из его спины, чуть левее позвоночника, торчали три костяные иглы, пробившие шинель, кожу, мышцы и лёгкое. Грамм открыл рот, но вместо крика из горла выплеснулась кровь, густая, тёмная, почти чёрная в свете фонаря. Он упал на колени, потом завалился на бок, и тело его, состарившееся на тридцать лет за несколько часов, несколько раз конвульсивно дёрнулось и затихло.

Дорше побежал. Тибетец ловко метнулся к лестнице, перепрыгнув через тело Грамма, и исчез в чёрном зеве коридора.

Кесслер выхватил пистолет. Маленький «Маузер» 1914 года, карманный, почти игрушечный, калибра 7,65. Геолог, двадцать лет изучавший камни, не веривший ни в Шамбалу, ни в богов, нажал на спуск. Три выстрела в замкнутом пространстве пещеры ударили по ушам, как три удара молотом. Вспышки выхватили из темноты столбы, стену, мембрану, фигуру существа.

Пули вошли в серую плоть. Ренке видел, как они пробили глянцевую кожу и исчезли внутри, не вызвав ни капли крови, ни судороги. Существо даже не покачнулось.

Оно повернулось к Кесслеру. Костяные иглы на его конечности сложились веером и снова развернулись. Кесслер выстрелил вновь.

И тогда из мембраны вышли остальные. Их было трое. Один — высокий, сегментированный, с вертикальной головой без лица, покрытой медленно перетекающими узорами. Второй — приземистый, широкий, похожий на оживший камень, с десятками коротких конечностей, которыми он перебирал воздух, как многоножка. Третий — того же типа, что и первое существо, с кольцом тёмных точек вокруг центрального отверстия.

Высокий, тот, что с узорами, издал звук. Не голос. Воздух вокруг Ренке сгустился, завибрировал, и вибрация эта сложилась в нечто, что его мозг интерпретировал как слова.

«БРОСЬ. ОРУЖИЕ».

Кесслер не бросил. Он продолжал стрелять, пока не кончились патроны, и в тишине, наступившей после шестого выстрела, раздался сухой щелчок бойка.

Существо с костяными иглами шагнуло к геологу. Движение было почти ленивым, как у сытого хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Кесслер попятился, споткнулся о выступ камня, упал на спину. Его очки слетели с носа и звякнули о камень.

Игла вошла ему в живот. Не пробила насквозь, а вошла ровно на длину пальца и замерла. Кесслер захрипел. Существо наклонилось над ним, и центральное отверстие в кольце точек раскрылось шире. Оттуда выскользнул тот самый расщеплённый язык, влажный, блестящий, и коснулся лица Кесслера.

Геолог закричал. Крик его был высоким, тонким, почти женским, и в нём смешались боль, ужас и что-то ещё, чему Ренке не мог подобрать названия. Потом крик оборвался.

Язык существа вошёл Кесслеру в рот. Ренке видел, как щёки геолога раздулись изнутри, как горло его раздалось в стороны, пропуская нечто, что не должно было проходить через человеческое горло. Глаза Кесслера, широко раскрытые, остекленевшие, лопнули. Не метафорически. Ренке слышал звук, с каким лопается переполненный водой пузырь, и видел, как по щекам геолога потекли две струйки жидкости, прозрачной, смешанной с кровью.

Существо выпрямилось. Тело Кесслера лежало на камнях, дёргаясь в конвульсиях, но уже не живое. То, что осталось от лица, больше не напоминало человеческое лицо. Черты стёрлись, как у глиняной маски, по которой провели мокрой тряпкой.

Ренке стоял перед четырьмя существами, которые только что убили двоих человек разными способами, но с одинаковым равнодушием. Мысль ударила мгновенно, холодная и ясная: он следующий. Ни переговоров, ни паузы, ни вопросов. Только действие.

Он метнулся влево, резко, без подготовки, и вовремя. Пучок костяных игл рассёк воздух ровно там, где долю секунды назад находилась его голова. Иглы ударили в каменный столб за спиной, выбив фонтан крошки.

Мужчина не стал оборачиваться. Он уже падал телом вперёд, руками к земле, перекатываясь через плечо так, как учили когда-то на изматывающих тренировках в Подмосковье. Жёсткий камень ударил в лопатку, в бедро. Перекат. Ещё один. Он вышел из кувырка уже возле тела Грамма.

Рюкзак обершарфюрера лежал тут же, в луже чёрной жидкости, натёкшей из мембраны. Ренке рванул клапан. Левая рука нырнула внутрь, правая уже расстёгивала собственный подсумок.

Существо с костяными иглами шагнуло к нему. Движение было текучим, нечеловечески быстрым, но Ренке не смотрел на него. Всё внимание на рюкзак. Пальцы на ощупь находили нужное. Два подрывных патрона Sprengpatrone 24 в жестяных цилиндрических корпусах, каждый на полкило тротила. Грамм таскал их с собой с самого Гангтока на случай расчистки завалов. Шнур. Капсюли-детонаторы. Две ручные гранаты M-24 Stielhandgranate с длинными деревянными рукоятками.

Высокий, тот, с узорами на вертикальной голове, начал издавать вибрацию — зародыш слова, обращённого к нему. Ренке не стал слушать. Он выдернул чеку первой гранаты зубами, потому что левая рука уже приматывала подрывные патроны один к другому, а правая вдавливала капсюль в гнездо.

Бросок. Первая граната ушла не в существ, а в стену за ними, в основание каменного столба. Взрыв. Столб покачнулся, выплюнув каменное крошево.

Существа замерли на секунду. Не от страха, а от неожиданности. Этого хватило. Ренке чиркнул зажигалкой. Огонёк лизнул бикфордов шнур. Шипение. Искры.

Он метнул связку подрывных патронов в центр зала, туда, где пол подходил к мембране. Шнур горел — три секунды, не больше.

Вторую гранату он не стал бросать. Он зажал её в левой руке, уже без чеки, прижимая скобу к ладони, и побежал. Не вставая в полный рост. Сначала на четвереньках, потом пригнувшись, потом рывком к лестнице.

За спиной раздался визг. Высокий, режущий, полный чего-то, что не было болью в человеческом понимании, но было яростью — древней, бездонной. И следом взрыв.

Патроны сработали. Ударная волна толкнула Ренке в спину, швырнула на ступени. Он выпустил гранату из левой руки. Она покатилась обратно, в зал, и через секунду добавила к грохоту ещё один разрыв.

Карл вскочил. Ноги сами несли его вверх по гигантским ступеням. Он обернулся на бегу один только раз, глядя через плечо, и увидел то, что потом, сколько бы ни пытался, не смог бы описать словами.

Подземный зал искривился. Пространство пошло волнами, как воздух над раскалённым песком, но волны эти напоминали не тепловой мираж, а нечто иное. Они ломали геометрию. Колонны изгибались дугой, уходя в стороны, которых не могло быть. Мембрана лопнула — нет, не лопнула, а втянулась внутрь себя, схлопываясь в точку невыносимой, не имеющей цвета черноты. Серые тела существ вытянулись, деформировались, и их засасывало в эту точку, как воду в слив. Узоры на голове высокого вспыхнули последней, отчаянной конфигурацией. А затем всё исчезло.

Грохот. Дым. Каменная крошка, летящая со всех сторон. Ренке бежал. Лёгкие горели. Дым нагонял его, густой, едкий, пахнущий тротилом, каменной пылью и тем самым сладковато-медным запахом, который, казалось, въелся в ткань лёгких навсегда. Коридор. Пещера. Знаки на стенах трескались и осыпались. Расщелина. Он протиснулся через неё плечом вперёд, обдирая шинель, и вывалился наружу.

Ветер. Холодный, режущий, прекрасный. Серое небо над горами. Один мир. Одно солнце. Одна реальность.

Дорше сидел на камне у входа. Увидев Ренке, он вскочил.

— Ты жив! — выдохнул он.

— Жив, — прохрипел Карл, сгибаясь и упираясь ладонями в колени. — Отходим. Дальше.

— А остальные?

Ренке мотнул головой.

Из расщелины вырвался столб пыли. Гора вздрогнула — по-настоящему, так, что загудело под ногами. Откуда-то из глубины донёсся низкий, утробный звук. Затем всё стихло.

— Ты закрыл проход, — произнёс Дорше. — Ты разрушил храм.

— Пошли, — бросил Ренке, выпрямляясь. — К лагерю. Быстро.

Они двинулись вниз по осыпи. Ветер гнал снежную крупку. Ренке шёл, чувствуя, как ноет левое плечо и горит содранная о камень щека. Мыслей почти не было. Тело действовало на остатках адреналина.

***

Лагерь разбили на небольшом плато, в часе ходьбы от расщелины. Четыре палатки, кухонный тент, костровые камни, вокруг которых сидели люди. Когда Ренке и Дорше появились на тропе, их заметили сразу.

Первым поднялся унтер-офицер Майер — командир оставшейся группы. Ровесник Грамма, но полная ему противоположность: рыхловатый, светловолосый, с прищуренными, будто от солнца глазами. Рядом с ним стояли двое рядовых: долговязый Вебер и коренастый Штайнер. Чуть поодаль, у тента, сидели трое тибетских носильщиков — крепкие мужчины из деревни Лачен, нанятые в Гангтоке.

Майер шагнул навстречу. Он видел, что Ренке один. Вернее, вдвоём с проводником. И что ни Брандта, ни Грамма, ни Кесслера, ни Фосса за ними нет.

— Герр оберштурмфюрер, — произнёс Майер, и в его голосе уже звучала тревога. — Где остальные?

Ренке остановился. Тибетские носильщики тоже подошли, встали полукругом, молчаливые, настороженные.

— Погибли, — коротко ответил Карл. — Обвал. Мы нашли подземную полость. Порода была нестабильной. Когда вошли внутрь, свод рухнул. Брандт, Фосс, Кесслер и Грамм остались под завалом. Спасти никого не удалось.

Майер побледнел.

— Господи Иисусе. Все четверо?

— Все четверо. Порода просела наглухо. Расщелина, через которую мы вошли, забита камнем. Пробиться невозможно.

— А вы? Как вы выбрались?

— Я отстал от группы, когда начался обвал. Мы с Дорше осматривали боковой коридор. Нас не задело. Всё, что мы смогли сделать, — уйти, пока не началось повторное обрушение.

Носильщики переглянулись. Один из них, самый старший, с лицом, изрезанным морщинами, перевёл взгляд на Дорше и что-то тихо спросил на наречии, которого Ренке не понимал. Дорше ответил коротко, сквозь зубы. Старик отвёл глаза.

— Лагерь сворачиваем, — приказал Ренке. — Майер, распределите людей. Снимаем палатки. Груз, который не сможем унести быстро, оставляем. Берём только еду, оружие и документы. Через час выступаем в Ядун.

— Через час? — переспросил Вебер. — Герр оберштурмфюрер, может, попробуем раскопать? Вдруг кто-то жив?

— Там нечего раскапывать, — отрезал Ренке. — Тонны камня. При попытке разобрать — новый обвал. Выполняйте приказ.

Вебер хотел возразить, но Майер положил руку ему на плечо.

— Выполняем, — вздохнул унтер-офицер. — Штайнер, Вебер — палатки. Носильщики — вьюки.

Лагерь пришёл в движение. Ренке отошёл в сторону, сел на плоский камень и достал флягу. Вода была ледяной и пахла жестью. Он сделал глоток.

Дорше присел рядом на корточки и смотрел на него.

— Ты не сказал им правду, — произнёс тибетец.

— Нет.

— Почему?

— Потому что в эту правду невозможно поверить. А если поверить, от неё сходят с ума. Ты сам понимаешь.

Дорше покрутил в пальцах деревянную бусину.

— Ты вошёл в храм, увидел то, что нельзя видеть, разрушил проход и вышел. Ты сделал то, что должен был сделать, сахиб. Теперь ты часть этой истории. Она будет идти за тобой.

— Может быть, — не стал спорить Ренке. — А может, и нет.

Через час караван выступил. Они спускались по южному склону, уходя от горы, в которой остался подземный зал, мембрана, четверо погибших и четверо существ, затянутых внутрь собственного разрушенного порога. Шли молча. Немцы были подавлены. Носильщики насторожены и тихи.

Ренке шёл в середине колонны, глядя в спину идущему впереди Майеру. Шинель потяжелела от каменной пыли. Рюкзак давил на плечи. Внутри рюкзака лежал полевой дневник Кесслера — единственное, что он успел подобрать, наклонившись к телу геолога за секунду до того, как метнул гранату. Он ещё не читал записей. Сделает это позже, на привале.

Где-то позади, над вершиной, которую местные называли просто «Чёрная Гора», собирались тучи. Ветер сменил направление и теперь дул в спину, подталкивая вниз, в долину.

На ночлег встали уже в сумерках, на берегу замёрзшего ручья. Палатки ставили молча. Носильщики разожгли костёр и готовили цампу. Ренке сидел у огня, протянув руки к теплу, и думал о том, что напишет в рапорте для Берлина. И в рапорте для Москвы.

Он был жив. Из двенадцати человек, вошедших в горы, вернулись, по сути, семеро — оставшаяся группа не входила в пещеру. Основная партия погибла в полном составе. Объяснение придётся придумывать ещё более убедительное, чем он набросал сейчас.

Дорше сидел напротив, через костёр, и смотрел на пламя. Иногда его взгляд поднимался к вершинам, туда, где в сгущающейся темноте угадывались очертания Чёрной Горы. И тогда он снова начинал перебирать чётки.

Ренке откинулся на рюкзак и закрыл глаза. Где-то в кабинетах Москвы и Берлина чертили стрелки на картах. Война разгоралась. А здесь, на краю Тибета, он собственными руками закрыл дверь, о которой эти люди не имели ни малейшего представления. Он не знал, правильно ли поступил. Но другого варианта не было.