Нужные люди

1

Маленький Димка, крепко держась за мамину руку, изо всех сил старался не отставать, чтобы мама не сердилась и не говорила, что он на ней виснет. Хотя, наверное, точнее было бы сказать, что это мамина большая рука крепко сжимает Димкину маленькую ладошку и тащит за собой. В общем, как ни говори, они с мамой идут по важным маминым делам!
Настроение отличное! И погода отличная. Тёплое весеннее солнышко давно уже согнало с обочин грязные снеговые нагребы и подсушило лужи. Серые пятиэтажки улыбаются Димке своими, ещё не мытыми с зимы окнами, в которых всё равно отражается ясное голубое небо. Набухшие на тополях липкие почки наполняют воздух своим горьковатым ароматом, а на пыльных газонах из-под жухлой прошлогодней листвы и мусора уже проклёвывается молодая, нежно-зелёная травка. Воробьиные банды, оживлённо галдя, обсуждают лихие планы на лето, и то здесь, то там, откуда ни возьмись, испуганно выпархивает ранняя весенняя бабочка.
Димка обожает ходить с мамой по её взрослым делам. Потому что, хоть дела и взрослые, а он — Димка — ещё маленький, он никогда не оказывается не при делах: всегда перепадёт что-нибудь вкусненькое или просто интересное. А чаще всего и вкусное, и интересное.
Такова жизнь! А сегодня ещё и самый лучший в ней день: Димка больше не маленький. Это он ещё по привычке иногда называет себя маленьким, а вчера, между прочим, мама последний раз забрала его из садика. И больше он туда не вернётся — никогда-никогда в жизни! Он целое лето будет дома один, пока мама на работе! Малышню дома одну не оставляют — ещё натворят чего. А Димка уже самостоятельный! Он сам знает, чем заняться: у него куча игрушек, два конструктора, кубики, железная дорога из ГДР! И куча книжек и пластинок. Димка уже сам умеет включать радиолу «Эстония» — мама недавно её купила — и ставить пластинки. А по вечерам он будет гулять во дворе и играть в войнушку с большими ребятами. И никто не назовёт его мелким и не пошлёт в песочницу пироженки печь с девчонками.
А потом, в конце лета, они с мамой полетят на море! В Голубую Даль — Мать и Дитя! Только слово «дитя» Димке не нравится. Ну пусть. Дитя так дитя — главное, что на море! Мама говорит, что оно такое же, как наше озеро, только очень большое и солёное. Вот это непонятно. Кто его посолил и зачем? Ну ладно, солёное так солёное — главное, что море.
А потом Димка пойдёт в школу! В школу! Прощай детство, здравствуй взрослая жизнь! Надоел этот садик хуже горькой редьки (мама так говорит)! Особенно Димка ненавидел сончас. Кто придумал это издевательство? Ну не может человек спать посреди дня! Вся группа спит — носами сопит, — а он один ни в какую! И ругали его, и даже в угол ставили — нет и всё! Ни в одном глазу. Хотя как сон может быть только в одном глазу? Да и вообще, сон — он не в глазах, а в голове. В больнице Димке тоже нравилось: там новые друзья, игры, передачки, но вот уколы и, главное, сончас всё портили. Дома мама никогда Димку спать днём не заставляет.
Пройдя наискосок через какой-то неопрятный, ещё не прибранный двор, Димка с мамой вышли на улицу имени Советских космонавтов. Опять непонятно: космонавтов много, а имя оно. Разве так бывает? Вон, например, улица имени Ленина — один Ленин, одна улица. Тут всё правильно. Был такой знаменитый дедушка, добрый очень: детей любил. Поэтому улицу в честь него назвали. А есть ещё улица Победы, без имени. Победа ведь не человек — просто победа: когда наши фашистов победили. А раньше у этой улицы было имя, только не Победы, а Берии. Это был человек. А с космонавтами всё равно непонятно. Ну ладно. Космонавтов так космонавтов.
Ещё нужно было подняться в горку. Весь город такой — холмистый. То улица вверх карабкается, и дома вместе с ней, а то вниз сбегает. А у домов из-за этого с одной стороны четыре этажа может быть, а с другой все пять. И этот пятый… то есть первый… ну, добавочный снизу, которого с другой стороны нет, — в нём обычно не люди живут, а какой-нибудь ремонт обуви, или прачечная, или детский клуб. Или даже целый магазин!
Вот такой магазин — «Новатор» — и стал первой остановкой на маршруте маминых взрослых дел. Что такое «новатор», Димка точно не знал, но предполагал, что это скорее всего такой специальный экскаватор. Хотя ничего из того, что там продавалось, эту смелую гипотезу не подтверждало.
А продавались в магазине «Новатор» всякие хозяйственно-бытовые штуки. И одну такую штуку требовалось купить, потому что батареи уже отключили, а ночи ещё холодные. Эта штука называлась «элемент», и она вкручивалась в «рифлектор» — такую блестящую миску на ножке. И, если включить рифлектор в розетку, то элемент нагреется, станет оранжевым и горячим-пригорячим, и дома сделается тепло.
А вообще, элементы разные бывают — это Димка накрепко усвоил. Как-то во дворе один нехороший старший мальчишка со злым лицом — Коля…. Этот Коля вообще плохой, мама его садистом называет, хотя он уже давно в садик не ходит, он школьник. И над Димкой любит поиздеваться: то сливу закрутит, то пенделя наподдаст, а то Москву покажет. Но это только так называется  — Москву показать, а на самом деле, поймает, сожмёт Димкину голову  своими ручищами, где уши, и вверх подымет. Больно и обидно, а никакой Москвы не видать. Так вот, этот плохой Коля как-то спросил Димку, так по-хитрому:
— У тебя батя твоей матери элементы платит?
— Мама… сама покупает… в Нова… — растерялся Димка.
— Да ты не понял, дурак! — расхохотался Коля и начал объяснять, что если, например, батя хочет своего ребёнка бросить, то должен его мамке элементы платить.
Димка был очень озадачен. Отца он сроду в глаза не видал и в общем привык, что его нет. Ну, не всем же одинаково везёт — у одних есть отцы, у других нет. Иногда бывает такой батя, что лучше бы его не было. Как у Сашки с Женькой с первого этажа: они с их мамкой от пьяного бати на улицу удирают иногда. Даже зимой — в одних носках! Сколько раз у Димки с его мамой отсиживались, пока их батя там набуянится и уснёт. Бати разные бывают. Как-то давно Димка набрался смелости и спросил маму:
— А у меня папа есть?
— Откуда бы ты взялся? — отмахнулась мама; она была занята и не хотела разговаривать.
— А где он? — продолжил допытываться Димка.
— Сказала бы, где, — ответила мама, ничего не ответив.
— Ну где?
— Далеко.
— А он к нам приедет?
— Этого только не хватало! — мама сердилась.
— Ну приедет?
— Нет!
— Никогда?
— Никогда!
Димке сделалось грустно.
— А почему? — скуксился он.
— По кочану! Отвяжись, плохая жизнь!
Когда мама начинала говорить про кочан и плохую жизнь, лучше было её дальше не злить. Она и так часто злилась.
И вот, теперь этот Колька пристал. Димка был очень напуган тем, что узнал от него! Он представил себе страшную картину. Приходит вдруг батя и говорит маме: «Дай-ка я Димку брошу!» А сам ей нагревательный элемент для рифлектора протягивает — новенький, в коробочке. «Брось», — говорит мама, принимая подарок. Протягивает батя ручищи, хватает Димку, поднимает над головой, да как хрясь! — об пол. Ужас какой!
— Никогда меня мама в обиду не даст! — закричал Димка и убежал домой.
Мама, досконально выяснив у плачущего сына, что произошло, пришла в ярость и отправилась к Колькиной мамаше (в соседний подъезд) — «навешать дюлей». Визги и вопли были слышны на весь двор. Соседи выглядывали из окон и толпились на улице, весело комментируя происходящее.
Мама вернулась красная, как из бани, и вся растрёпанная. Она дала Димке ремня, а потом долго и громко, перекрикивая Димкин вой из угла, обсуждала с сестрой по телефону, какая же Машка, Колькина мать, «сука» и «шлюха», и какой её «вы****ок» — «подонок». Много новых слов Димка узнал тогда. Между прочим, у Кольки тоже бати нет — вот откуда ему про элементы всё известно. И что не всякие элементы годятся для рифлектора — это Димка также усвоил.

За прилавком магазина «Новатор» стояла такая вся нарядная тётя Тома — Димка хорошо её знал: она не раз бывала у них дома.
— Людка, привет! — заулыбалась она. — Митяй! Как жизнь молодая?
— Хорошо, — деловито ответил Митяй; тётя ласково потрепала его чубчик.
— Сумку давай, — без лишних слов, заговорщицким голосом сказала  тётя Тома маме.
Получив тряпичную сложенную сумку и поставив на отдел вместо себя молодую практикантку из училища,  тётя Тома окинула взглядом зал — не смотрит ли кто — и по-партизански исчезла в подсобке.
Димка пошёл побродить по магазину. Ему нравилось разглядывать товар, хотя всё было уже давно знакомо: вот тут, например, всякие банки с красками, баллончики с «ерозолями», тут мётлы и грабли с лопатами, дальше вёдра и тазы и садовая тележка; ещё кастрюли, ковши и чайники; тут, на полках всякие пилы, молотки, щипцы. А вон там лампочки, переключатели, розетки, провода… элемента не было! Того самого, для рифлектора. А зато горшки для цветов, «тубаретки», половики, клеёнка на стол… Много всего.
Когда Димка вернулся, мама с тётей Томой разговаривали о своих «тётинских», как говорила мама, делах. В матерчатой сумке что-то было. Димка заглянул. Фольга для запекания! Мама в такой курочку готовит — очень сочная получается! А вот и элементы! Там нет, а тут есть — целых два! И ещё… «тувалетная» бумага — шесть рулонов! «Сясьский ЦБК, г. Сясьстрой» — Димка знал эти странные слова, но не понимал их. Впрочем, одна догадка всё же была, но и она казалась очень странной и потому маловероятной. Когда Димка был маленький и только учился говорить, он вместо слова «сейчас» говорил «сясь» — он это от мамы узнал. Может, этот сясь-строй это когда чего-то обещают-обещают и не делают? Вот, обещают много тувалетной бумаги наделать, чтобы всем хватало, а сами только: «сясь-сясь».
Какают-то все, а бумаги всем не хватает — только нужным людям. Ни у кого её больше нет. У маминой сестры тёти Тани, которая на Набережной живёт с мужем дядей Сашей и дочурой Юлькой — Димкиной двоюродной сеструхой, — нет. Да и в садике тувалетной бумаги этой самой отродясь не было, и у Димкиных друзей тоже нет. Ни у кого нет. А у тёти Томы в подсобке есть. А все остальные свои попы обычно размятой газеткой вытирают: попа газету читает! — смеялся Димка, гордясь своей мамой — таким нужным человеком.
— Ну, как договорились, в пятничку, — сказала на прощанье тётя Тома. И, понизив опять голос: — А ты на следующей недельке забегай: обещали лак для волос, Польша. Может, политура югославская будет — блеск!
И, потрепав опять Димкин чубчик, добрая тётя сунула ему в руку сокровище! Маленький — совсем маленький кирпичик в яркой глянцевой упаковке. Димка уже знал это мальчуганское счастье — «жувачка»! И не какой-то там скучный «Калев» — этого добра у всех теперь навалом, а самая настоящая иностранная жувачка Дональд! Ароматная и тянучая до невозможности! Но особая ценность — конечно, вкладыш с картинками из мультиков.
— Спасибо! — Счастливый Димка немедленно развернул сокровище и сунул его в рот. На вкладыше и вправду был изображён утёнок Дональд. Он оказался на необитаемом острове, где срубил пальмы и построил себе хижину. А ещё у него там был красный сундук с золотом. Вот бы посмотреть этот мультик — где-то ведь показывают, наверное! Отделившись от жвачки, вкладыш занял своё место в сумке с трофеями — будет что пацанам показать, пусть завидуют.
Выходя с мамой на улицу и неся не тяжёлую ещё сумку на плече, Димка думал о том, что быть маленьким иногда совсем даже не плохо. Вот, он маленький и рот у него маленький. А жувачка получается огромная — весь рот занимает! А вырастешь и что? Рот тоже вырастет и жувачка станет так, — на один зубок. И не только одна жувачка, а много ещё чего. Так что радуйся, пока маленький!



2

Пройдя ещё немного по улице имени Советских космонавтов, дружная, но маленькая семья свернула на улицу имени Кирова. Тут всё понятно: одна улица, один Киров. Человек такой был, наверное. Хотя плохой парень Колька говорил, что улица названа так потому, что на ней все киряют. И это тоже было похоже на правду — около магазина «Спутник», что на этой улице, всегда топтались нехорошие дяденьки, которые утаскивали из автомата с газировкой стаканы и из них киряли. Потом, правда, возвращали на место, но потом снова утаскивали. И опять киряли. И иногда забывали вернуть. Потом те, кто уже совсем накирялись, отдыхали на газоне. Прохожие говорили, что они устроили тут себе лежбище. Димка знал это слово. Он по телевизору, в программе «В мире животных» видел лежбище котиков. Только не простых, а морских, с ластами. А поскольку эти дяденьки не были похожи на котиков — ни на морских, ни на сухопутных, то Димка назвал место их отдыха лежбищем пёсиков.
Иногда пёсики поднимали из-за чего-то шум и ругались совсем плохими словами (Димка эти слова к тому времени уже знал, только маме не признавался, чтобы ремня не получить). И тогда за ними приезжала милиция и некоторых, самых шумных или самых накирявшихся, куда-то увозила.
Однажды Димка узнал, куда их увозят. Они с мамой как раз выходили из магазина «Спутник», а в это время двое милиционеров помогали одному накирявшемуся дяденьке залезть в их жёлтую с синей полосой машину — у неё сзади открывались для этого ворота. А дяденька удивлённо их спрашивал:
— Куда вы меня увезёте?
— На помойку, — отвечал один милиционер, а второй смеялся.
Вот как, оказывается, бывает! Стал человек не нужен — его можно выбросить. Ненужные люди тоже бывают.
— Мама, — робко спросил Димка, — а почему бы Сашиного с Женей папу на помойку не выбросить?
— Давно пора, — ответила мама.

С улицы имени Кирова (или просто кирова — уже без имени) Димка с мамой свернули на улицу Уральскую, просто Уральскую. Это потому, что место, где они живут, называется Урал. «Упорный край державы» — это Димка выучил ещё в садике. Он понимал, что они живут где-то на краю и поэтому нужно держаться. Причём держаться упорно. Ему представлялся человек — Урал (у них раньше сосед был Урал Замалетдинович, потом переехал куда-то), который повис на краю обрыва, и, сжав зубы, крепко за него держится всеми руками и ногами, чтобы не упасть. Вот так нужно держаться за край! Хотя, в действительности, жизнь была в общем спокойная и ровная, и вовсе на край чего бы то ни было не похожая.
На улице Уральской был киоск «Союзпечать», и в нём работала тётя Зина. Она была самая старая из всех маминых тёть, но мама чаще других к ней ходила, потому что тётя Зина была подружкой маминой мёртвой мамы. Ну, то есть подружкой была, когда мамина мама была ещё жива. А потом перестала быть — у мёртвых ведь не бывает подружек. Но маму она любила, как будто бы сама была её мамой…
Димка обожал этот киоск — там было столько всего! Пёстрые марки, блестящие значки, переводные картинки, календарики, открытки, ручки, блокнотики, брелки… машинки! Как настоящие, только маленькие. Дорогущие — по три рубля, пятьдесят копеек за штуку! У Димки уже три таких было, многим пацанам на зависть. А Весёлые картинки с Мурзилкой! А разукрашки! А ещё леденцы на палочке и леденцы в баночке. А ещё мечта всех пацанов — курильщик! Ему тоненькую как проволочка сигаретку в рот вставляешь, поджигаешь — и он пыхает ей как настоящий!
А за тётей Зиной были серые скучные газеты и разноцветные, но какие-то тусклые журналы. Ими мама не интересовалась. Потому что мама нужный человек. И тётя Зина нужный человек. Они-то в журналах кое-что понимают!
— Привет, Людочка! — просияла добрая тётя Зина. — Привет, Димчик!
— Здравствуй, Зинаида Андревна! — заулыбалась мама.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Димка.
А потом всё было так, как обычно и бывает. Без слов, чтобы никто не догадался. Мамины глаза как бы спросили: ну что? А  Зинаида Андреевна кивнула: есть кое-что, и закрыла окошечко, выставив в него картонку с надписью «Перерыв 10 минут». И ушла за заднюю стенку, — за газеты с журналами. Другой бы подумал: «ну всё, поди в тувалет ушла», и стал ждать или ушёл бы. А мама-то с Димкой знают, что делать. Они как будто бы так — просто гуляют, а сами за киоск, где дверь, через которую тётя Зина к себе на работу приходит. И уходит. А там уж тётя Зина с пакетом бумажным ждёт. Пакет в сумку, денюжки — тёте Зине. Димка знал, что в этом пакете — мамины журналы! Настоящие, иностранные, цветные и яркие, с красивыми тётями. Таких в киоске с той стороны, где все, не увидишь, — только с этой можно получить. А для этого нужно быть сами знаете кем. А названия у журналов тоже заграничные. Один мама называет «Бурдой», а другой не то «Фюрдих», не то «Пюрдих». Как-то Димка пацанам сказал: Пюрдих — долго хохотали! А ещё были «Силуэт» и «Божур», — но эти ценились меньше.
Минут пять поболтали тётя Зина с мамой о том, о сём: о тёти-Зиненой невестке, о внучке — Анютке (Димка знал её — они к ним в гости приходили), потом ещё о каких-то родственниках, и о том, кто когда умер…
Напоследок Димка получил свой персональный трофей: от мамы свежий номер Весёлых картинок, от тёти Зины — переливной календарик. Такой, что с одной стороны посмотришь — Волк из «Ну погоди», с другой — Заяц. Заяц — Волк,  Заяц — Волк.
И пошли дальше. Сумка с трофеями ещё потяжелела.

По Уральской долго вниз-вниз-вниз, потом долго вверх-вверх-вверх. Мимо магазина «Радуга», мимо школы, из которой радостно удирали ученики — каникулы скоро! Мимо Вечного огня — такое место: там стена толстенная с флагами, а под ней как бы бассейн, только без воды. И ещё башня — тоже каменная, четырёхугольная, высотой до неба. А на тумбе звезда такая чёрная, железная, а из неё огонь горит. Димка туда заглядывал — в дырку, откуда огонь. Там такая же штука с дырочками, прям как у них в газовой плите на кухне, только большая. А какой же он тогда вечный? — газ пропадёт, вот тебе и вечный! У них как-то весь дом три дня без газа сидел. Вот мама злилась! Все злились. Наверное, для этого тут, у огня, часто школьники с автоматами стоят — газ стерегут, чтобы не утащили.
Дальше перекрёсток без светофоров. Мама научила, как такие перекрёстки переходить: сначала смотришь влево (Димка уже знает, где это «лево»), потом вправо и опять влево; если машин близко нет, то можно идти. А есть — жди, пока проедут.
За перекрёстком ещё по ступеням вверх — город же холмистый, на велике ездить замучаешься! Потом общежитие — там молодые дяди и тёти живут, у которых ещё квартир своих нет. А у мамы зато есть! Ей на заводе как матери-одиночке выдали! Это даже хорошо, что папы нет, а то бы не выдали. И жили бы втроём с папой и мамой здесь, в комнатке без тувалета и кухни. Разве это жизнь? — так мама говорит. Но всё равно, со словом «одиночка» Димка не согласен: «Какая же одиночка, если у неё есть я?»
Ну вот и самый мамин любимый магазин — с громадными стеклянными витринами во весь первый этаж жилого дома, а сверху, над входом светятся буквы (Димка уже давно все буквы знает и читать умеет): «Ткани». Вообще-то, для Димки этот магазин самый скучный — всё тряпки, тряпки… Висят от потолка до полу в ряд, все какие-то унылые, тяжёлые: тёмно-зелёные, тёмно-синие, тёмно-красные или просто серые. Встречаются полосатые, как матрасы, или даже в клеточку, в горошек, в звёздочку или в волну… но как-то не радуют. И тёти среди них ходят, смотрят, трогают и, видимо, тоже не радуются. Да и маму это всё не интересует, но… Знает Димка один секретик!
— Люсик! Привет! Молодец, что забежала! Димон, дай пять!— это тётя Оля, она тут работает заведующей секцией (какой секцией? — самбо, или спортивной гимнастики — Димка не понимал: здесь ничто не напоминало о спорте, причём тут секции?). — Ну-ка зайди.
Казалось бы, что значит «зайди», ведь мама уже зашла в магазин. Но в этом и секретик. «Зайди» значило обойти здание со двора. Там, между обычными подъездами есть особая маленькая дверка, — служебный вход, или заднее крыльцо. Вот туда-то и надо зайти! Через пару минут Димка с мамой уже были в подсобке, где их встречала весёлая тётя Оля. Вдоль стен высились до самого потолка огромные стеллажи и разложенными на них рулонами ткани — таких же унылых, что и в торговом зале. А посреди стоял тоже огромный стол для резки.
Тётя Оля потащила маму к себе в кабинет. Димка остался бродить один среди стеллажей. Он поиграл железным метром, представляя себе, что это меч-кладинец, покрутил в руках огромные портновские ножницы… острые! Из кабинета тёти Оли раздавались восклицания: «Какая прелесть! Италия! А это глянь! Боже мой! Шикарно!» Димка осторожно заглянул в приоткрытый тёти Олин кабинет. На её столе были разложены отрезы удивительно красивых и ярких тканей.
— А вот, Люсик, ты глянь! — заведующая неспортивной секции достала из картонной коробки ещё один невероятно красивый рулончик, расписанный какими-то кустиками с нежными лепестками. — Японский шифон!
— Афигеть! — только и смогла произнести мама.
— Ты потрогай, Люсь! Между пальчиками потри, — советовала тётя Оля, хотя и без того было ясно, что ткань великолепна. — А вот ещё, ты глянь, какой габардин! Франция!
— Для брючной пары, шикарно! — одобрила мама.
Издержав запас эмоций на тканях, женщины принялись разглядывать мамины журналы, добытые сегодня в Союзпечати у тёти Зины. С глянцевых страниц улыбались неземными улыбками заграничные модницы-красавицы, щеголяя такими же неземными нарядами. А самым ценным в этих журналах были вложенные прямо в разворот выкройки из шелковистой папиросной бумаги, исчерченные разноцветными сплошными и пунктирными линиями.
— Люсик! — верещала тётя Оля, тыча пальчиком в страничку. — Вот этот летний костюмчик мне к отпуску сварганишь? Пожалуйста! Смотри! Какая прелесть! Шортики с блузкой!
— Ой, Оленька! Завал у меня, сама понимаешь, — лето!
— Ну Люсик! — ныла Оленька. — Вот из этого, смотри, чудо какое! Индийский батист! А? Ну здорово ведь!
Мама помялась, похмурилась, что-то в уме прикинула:
— Ну давай попробуем, Во… во вторник на следующей неделе… Ты когда летишь?
— Так, в июле! Пятого!
— Ну хорошо, успеем, — сдалась мама.
— Ой, Люсик! Спасибачки! — взвизгнула тётя Оля и повисла на маминой шее.
На прощанье она сунула в Димкину тряпичную сумку три отреза ткани, завёрнутые в бумагу, а в его рот — шоколадную конфету из коробочки «Рот Фронт». С фронта и прямо в рот! Это были Димкины самые любимые — у них у всех разные начинки. Попалась с крем-брюле — тоже самая любимая! Правда, пришлось для этого с жувачкой расстаться. Ну и пусть, всё равно она уже невкусная стала. Димка знал, что такие конфеты, как и жувачку, просто так в магазине не купишь. Доставать надо. Нужные люди — они не покупают, они достают.

А мама была очень-очень нужным человеком. Мама шила. Шила классно и много. Для Димки мама существовала в основном в двух вариантах. Когда он был в садике, мама существовала где-то там — на заводе, потому что завод квартиру дал; и ещё, чтобы им «не умереть с голоду». А когда Димка был дома, то мама, хоть и была тоже дома, но не для него, а для тёть, которые всё приходили на примерки — это чтобы у них с Димкой «всё было». А когда тёти не приходили, то мама работала за швейной машинкой — у неё их было две: одна электрическая, другая с большой педалью внизу. Вот, под мерный, негромкий постук этой педали Димка и засыпал, глядя на мамину согнутую спину в тусклом свете накрытого плафоном торшера. А когда мама уходила по делам одна, Димка иногда играл в корабль, сидя на этой самой педали и поворачивая большое колесо как штурвал, а педаль-палуба при этом кренилась влево-вправо. А зато когда мама была дома и находила время поиграть с Димкой, или рассказать ему какую-нибудь историю, или почитать книжку, или вместе нарисовать что-нибудь — это было настоящее счастье! Лучше всех жувачек и конфет… и даже лучше машинки за три-пятьдесят. Но такое случалось редко — мама очень нужный всем человек.


3

А зато следующий магазин — тут, совсем рядом — был самый Димкин любимый «Увинермаг»! Мама говорила, что так говорить неправильно, но правильно у Димки пока не получалось. Вот, скверик с кустами и скамейками. С одной стороны Глав-поч-там, с другой — Дом культуры (там тётя Наташа, которая все мероприятия проводит, а мама ей платья шьёт, а то чо ей, как оборванке — в одном и том же на сцену выходить?), а с третьей он — Увинермаг, огромный, трёхэтажный дом, и в нём столько всего! И тебе велосипеды с самокатами, и всякие мячики, клюшки, коньки с лыжами, боксёрские перчатки, ласты с масками для подводного плавания, фонарики, палатки… И приёмники с магнитофонами и проигрывателями пластинок (Эстонии здесь, конечно, нет),  и даже холодильники со стиральными машинками — железными некрасивыми бочками (у Димки-то с мамой стиралка маленькая, красивая, из белой пластмассы и работает тихо — такую тоже только доставать можно)! Ну там часы всякие, посуда, тряпки-шмотки — это всё на втором этаже, потому что не интересно. А вот игрушек здесь — просто завались: всякие, какие хочешь автомобильчики — большие, маленькие, грузовые, легковые, а ещё тракторы, подъёмные краны; самолёты — модельки, чтоб самому склеивать, вертолёты, танки на батарейках и без, пушки с ядрами, солдатики — какие хочешь, индейцы-ковбойцы, пистолеты с пистонами, пулемёты с тарахтелкой; а ещё всякие конструкторы — железные, пластмассовые и даже деревянные. Настольный хоккей! Настольный автодром на батарейках и с рулём! Гоночная машинка с пультом управления!!!
Ну, конечно, во всём есть и обратная сторона — так скажем, неприятная сторона: у мамы всё время нет денег. Как чего ни попросишь — денег нет. Работает-работает, чтобы всё было… а денег нет. Ну, она, конечно, покупает Димке игрушки, но редко. Ну гости ещё на день рожденья что-нибудь подарят. Но ведь день рожденья только раз в году. Новый год ещё… Всё равно редко! Так и жизни не хватит, чтобы все эти игрушки получить!
Как-то раз Димка попробовал маму на прочность — закатил истерику: хочу вон тот экскаватор и всё тут! Все дети так делают, что здесь такого? Не сработало. Мама подождала, пока он сам успокоится. Не дождалась. Тогда просто взяла его за руку и потащила прочь из магазина. Димка попробовал было сопротивляться, общественность призывать. Не сработало. Мамина рука железная, как ковш того экскаватора — не очень-то посопротивляешься. Пока до дома шли, Димка пытался дипломатические мосты наводить — не сработало. Дальше вспоминать не хочется. В общем, с того раза у них мамой железная договорённость: приходишь в Увинермаг  — становишься «шёлковым». Вздыхать можно.

Тётя Таня — не мамина сестра, а другая тётя Таня, красивая, с длинными вьющимися волосами — стоит за прилавком в музыкальном отделе и маме с Димкой улыбается. Димке она больше всех нравится. Она даже с ним первым здоровается:
— Димулька, зайка, привет! — а только потом с мамой: — Приветик, Люсь!
А за спиной у тёти Тани электрогитары висят блестящие, да со всякими ручками-кнопочками — глаз не оторвать! Это же самая голубая мечта у Димки — чтобы, когда вырастет, на электрогитаре играть и петь, и чтобы все хлопали. Это потому что мама его однажды на свадьбу с собой взяла, так там настоящий ВИА играл, на вот этих вот гитарах! Димкино сердце осталось там. Бывает, когда мамы дома нет, он включит пластинку — маленькую, по две песни с каждой стороны: Дж. Фогерти и ансамбль «Криденс», — и перед зеркалом с веником наперевес: Даун оне кона, аври ине стви! — хорошо получается.
Ну, там ещё другие инструменты у тёти Тани: скрипки, труба, балалайка, бубен, тарелка жёлтая здоровенная, свистулька какая-то. А в зале возле отдела — пианины толпятся, как стадо бегемотов. Но не это главное.
Главное, что пока Димка ел глазами электрогитары, между мамой и тётей Таней происходил тихий и странный разговор. Ну как странный? Это для других странный, а Димка-то в курсе дела.
— Что новенькое есть? — спросила мама почти не шевеля губами.
Тётя Таня ответила одними глазами: есть. А мама спросила тоже глазами, точнее бровями: сколько?
— Слушай, ты же знаешь, я тебе без своего интереса, по номиналу, — забубнила тётя Таня.
— Ну, — согласилась мама.
Тётя Таня, помолчав, вздохнула:
— Два говна в нагрузочку… ты ж сама понимаешь.
— Куда ж деваться, — опять согласилась мама.
— Самое дешёвое, — уже оправдывалась продавщица.
— А что там хоть?
— Да… ансамбль Берёзка, — покривилась тётя Таня. — Ну... речуга Лёлика… 26 съезд, рупь семьдесят пять.
— Да я не про говно, — уточнила мама.
— А! Не, там клёво: Пугачиха новая, Готт!
— О! — обрадовалась мама.
— Бони М!
— Да ты чо! — мама ещё больше  обрадовалась.
— Ну! — глаза тёти Тани тоже светились. — И ещё новенькое, модненькое сейчас, Старс-он-сорок-пять.
— Это что?
— Попурри на Битлз, современные.
— Да ты чо!
— Под танцульки, Люська, самое оно! — тётя Таня показала большой палец.
Мама любила иногда собрать гостей, наготовить всего вкусного. А потом сидеть с ними за столом, ржать и танцевать до ночи. Димка тоже любил такие праздники — Юлька, сеструха приходила с родителями; они с ней играли в другой комнате, прислушиваясь к взрослым разговорам, пока их не укладывали спать, а сами продолжали веселье. Так что пластинки были важной частью жизни. Но и их тоже нужно уметь доставать. Иначе слушай вон «Берёзку».
Разумеется, никакой демонстрации товара не было. По крайней мере четыре последние позиции из шести были сокрыты от посторонних, «не своих» глаз.
— Сколько всего? — спросила мама.
— Пятнадцать девяносто.
— Ох, ни хрена себе!
— Всё по номиналу, Люсик!
— Хорошо-хорошо.
— Да! — спохватилась тётя Таня. — Димульке возьми вот: «Сказка о попе и о работнике его Балде». Потрясный детский мюзикл! Свеженький, только вышел. Рупь двадцать пять.
— Итого?
— Итого… Семнадцать рублей, пятнадцать копеек.
Товарно-денежный обмен состоялся. Стопка из семи пластинок, упакованная в обёрточную бумагу и перевязанная грубой бечевой, заняла своё почётное место среди прочих трофеев сегодняшнего дня. Тряпичная сумка заметно потяжелела. Теперь её тащила мама.
В кулинарке — прямо за Увинермагом — мама купила себе и Димке по свежему эклерчику с масляным кремом и шоколадной помадкой. И по молочному коктейлю! «И жить хорошо, и жизнь хороша»! Димка слышал эту песенку прошлым летом на базе отдыха из дяди Вовиного магнитофона. Других слов он не понял, а эти запомнил. А пел песенку какой-то смешной крокодил хриплым голосом. Крокодил Гена, наверное!
День сегодня был действительно замечательный, и уже хотелось домой — поскорей поставить на свою Эстонию новую пластинку про Балду и слушать, слушать! Но у мамы было ещё одно важное дело.


4

Фаина Абрамовна встречала маму и сына в ярко-красном халате с цветами, птичками и змеюками. Из её головы торчали две антенны. Она была вся такая важная, но добрая и очень большая. Димка хорошо её помнил с позапрошлого года, когда лежал в детской городской больнице, а она была там самой главной врачихой. Почему «была»? Она и сейчас есть, и её там все слушаются. А ещё она приходила к маме на примерки. И её старшая дочь приходила с ней. Мама шила ей «свадьбенное» платье. Дочери.
Прихожая удивила Димку своими размерами. Не то, что у них с мамой — узенький коридорчик, где и одному тесно. Тут была целая комната с огромным шкафом, полочкой для обуви, стойкой для зонтов и ковром на полу. На стенах висели две небольшие картины и огромное, в ажурной раме, зеркало. А перед зеркалом — столик на кривых резных ножках, а на нём телефон и серебряный поднос, а на подносе какие-то письма и ключи. И ещё зачем-то застеклённый шкаф, а в нём фарфоровые фигурки.
Поздоровавшись с мамой, Фаина Абрамовна обратилась к Димке:
— Дмитрий! Вы так выросли за прошедший год! Рада вас видеть, — и затем маме: — Аппетит хороший? Симптомы?
— Рот кривить стал меньше, — доложила мама. — Локтем почти совсем перестал дёргать.
— Хорошо, я дам направление, покажитесь Хариной.
— Спасибо, Фаина Абрамовна!
— Проходим-проходим! — Фаина Абрамовна проводила гостей в залу, а сама удалилась на кухню, поставить чайник.
Ступив на роскошный длинноворсовый ковёр, покрывающий в зале весь пол, Димка стал как вкопанный: его рот непроизвольно открылся, глаза разбежались. Такого он за всю свою долгую жизнь ещё не видел. Это была не жилплощадь. Это был музей.
Первое, что бросалось в глаза, был чёрный кабинетный рояль с золотыми иностранными буковками C. BECHSTEIN. На нём, на кружевной салфетке стояла белая гипсовая голова какого-то лохматого дяди, а рядом хрустальная вазочка, подсвечник — жёлтый, блестящий и весь такой кружевной, и портрет другого дяди в овальной рамочке. Перед инструментом стоял такой же чёрный полированный пуфик с красной бархатной сидушкой. Окно было наполовину завешено тяжёлыми и пёстрыми шторами, перехваченными ленточками. В углу у окна блестела стеклянная стойка — Димка знал, как она называется: этажерка, потому что на этажи поделённая. Такая же была нарисована в Димкином букваре на букву «Э», только не стеклянная, а обычная. И на полочках этой, в отличие от нарисованной, были расставлены не книжки, а яйца! Но не простые куриные яйца из магазина «Спутник», которые мама варила «в мешочек» на завтрак, а большие такие, разукрашенные, утыканные самоцветиками и на золотых подставочках. Не съедобные, а так, для красоты. А книжки — толстые и умные — были в другом шкафу, рядом с этажеркой. И ещё в нём были разные рюмки, чаши, тарелки — всё хрустальное и золотое, или расписанное картинками! Сверху — чёрные чугунные лошади; рядом золотой дядька с четырьмя руками в круглой такой… шестерёнке — пляшет. Ещё кувшины всякие здоровенные на полу стоят, а на них — рисунки: дяди с тётями туда-сюда ходят, что-то друг другу говорят и на каких-то гуслях — не гуслях — играют. Цепочки золотые, шкатулочки с сокровищами, цветочки в горшках на стенах — в глазах пестрит! А ещё картина на стене в золотой раме. А на картине тётя голая у дерева спит: одну руку под голову себе подложила, а другой письку закрывает. А люстра! — Димка задрал голову. Как в Доме культуры в зрительном зале, только маленькая. Ну, в смысле, что для зрительного зала была бы маленькая, а здесь — просто огромная и вся так и сверкает. И потолок высоченный!
Столик низенький, а на нём иностранные журналы — до чего красивые! Даже у мамы таких нет! У неё одни тёти в журналах, ну, иногда дяди, а тут — мотоциклы, машины, ослепительно белые дома с красными крышами среди пальм у моря. Яхты с разноцветными парусами! А ещё гитаристы с электрогитарами! Лохматые, в клёшах!
Два здоровенных кресла рядом — Димка таких ещё не видел. Взгромоздился в одно — мягкое! Удобное — сидел бы всю жизнь, не вставал. Стал журналы разглядывать, тут обратил внимание, что напротив, у другой стены — ещё сервант. Там всякие сервизы белоснежные с золотом, серебряные вилки-ложки и какие-то хрустальные гантельки — непонятно для чего, и много-много всякой всячины, и — у Димки перехватило дыхание — машинки! Целая коллекция — такие же, как в Союзпечати у тёти Зины по три-пятьдесят, только иностранные!
Димка как заколдованный отложил журнал и приблизился к серванту. Прилипнув к стеклу, он разглядывал эти Форды, Мерседесы и Феррари, и даже не сразу услышал, как его зовут к чаю.
Мама с Фаиной Абрамовной уже расположились в креслах, золотой поднос с чайными принадлежностями поставили на столик, отодвинув журналы в сторону. Димка, нехотя оторвавшись от машинок, присел на пуфик. Фаина Абрамовна наливала в его чашечку тончайшего, почти прозрачного фарфора необыкновенный чай тёмно-янтарного цвета.
— Не разбей! — вечно мама со своими предосторожностями!
— Индийский Дарджилинг второго сбора, — пояснила  Фаина Абрамовна скорее маме, чем Димке. — Гена из Индии привёз.
— Ничего себе! — мама была удивлена. — Это когда он успел?
— Да вот, пару недель как вернулся. По обмену партийным опытом, организация подготовки кадров, всё такое… — Фаина Абрамовна говорила немножко небрежно: подумаешь, в Индию! Да кто туда не ездит, в эту Индию, по подготовке партийных кадров? — Вон, этого чёрта приволок! — хозяйка бросила взгляд на золотого четырёхрукого плясуна.
Точно! Димка вспомнил низкий голос со своей пластинки про Маугли: «Это случилось в джунглях Индии». Вот оно что! Теперь он знает про Индию всё, даже чай пил настоящий из Индии — будет, что пацанам рассказать. А то мама говорит, что тот, который они пьют — индийский, со слоном на пачке, — на самом деле грузинский.
— Халатик зато из Китая, — продолжала  Фаина Абрамовна тему международных отношений. — Потрогай.
— Какой чудный атлас! — восхитилась мама, профессионально помяв ткань меж пальцев, и тут же усомнилась. — Так у нас же с ними всё?
— Ну, как всё, — Фаина Абрамовна понизила голос. — По линии советско-китайской дружбы налаживаем… Гена, как лектор общества «Знание». Короче, неофициально пока, но миримся, миримся.
— Ну, слава богу, — выдохнула мама.
Димка знал, что мама ни в какого бога не верит — он и сам не верил… точнее немножко верил, но маме не говорил. Так вот, хоть мама в бога и не верит, но когда что-нибудь хорошее узнаёт, то всегда говорит, что ему слава. Значит всё-таки потихоньку верит.
Индийский Дарджилинг второго сбора оказался обычным компотом, зато тортик Звёздный был очень хорош! Это после эклерчика-то! И добавочку!
— Смотри, попа слипнется! — опять мама со своими… Хоть бы при Фаине Абрамовне постеснялась!
А Фаина Абрамовна уже рассказывала маме, что младшую дочку тоже замуж выдаёт. Понятно — тоже свадебное платье шить. Странно всё это вообще: шьют люди это платье, шьют, а всего один раз в жизни его надевают — когда замуж выходят! Куда оно потом? В нём ведь гулять не пойдёшь, и в магазин не пойдёшь. И в отпуск в нём не поедешь. Димка ни разу не видел, чтобы тёти носили такое платье где-либо ещё, кроме свадьбы. Ну ладно, надо так надо. А вот когда Димка вырастет и будет жениться — например, на Аньке, — то они такое платье заказывать, конечно, не будут. Зачем деньги тратить? Хотя мама может и бесплатно сшить. Но нет. Лучше пусть кому-нибудь другому шьёт — за деньги. Или за «интерес».
Оказалось, что на свадебном платье для дочки интерес Фаины Абрамовны не заканчивался. Оказалось, что они с дядей Геной собираются этим летом в Болгарию на Золотые пески. А это значит…
Мама достала свои волшебные журналы и обе женщины погрузились в волнующий женские сердца мир европейской моды. А Димка уже заскучал. Он вернулся к серванту с машинками. У него было три своих машинки: Москвич-408, Москвич-412 и Жигули. Новых мама давно уже не покупала. А там, в киоске у тёти Зины, были ещё Москвич-фургон и Жигули-Универсал. Да это что! Была Волга ГАЗ-24! За пять рублей десять копеек! Такую мама никогда не купит. Но самая большая Димкина печаль — Чайка ГАЗ-13 за девять сорок… Димка поник при воспоминании о таком недоступном счастье.
Голос Фаины Абрамовны отвлёк его:
— Дмитрий, вам нравится коллекция?
Димка молча кивнул.
— Это дядя Гена из командировок привозит, — объяснила добрая хозяйка.
Димке опять пришёл на ум крокодил Гена. Вот, кому жить хорошо, и у кого жизнь хороша! Ну почему я не твой Чебурашка, а, дядя Гена? Был бы папа, может быть, он тоже был бы нужным человеком, и всё было бы у них хорошо. Ну, конечно, всё и так хорошо, даже очень! Но было бы совсем хорошо.
Фаина Абрамовна подняла грузное тело с удобного кресла, переместила его к серванту и сдвинула чуть затонированную стеклянную створку.
— Выбирай, какая понравится, — произнесла она тепло, почти по-матерински, неожиданно перейдя на «ты».
Димка опешил, не поверив собственным ушам. Он недоверчиво вгляделся в улыбающееся лицо доброй тёти. Лицо не оставляло сомнения — он не ослышался. Чтобы не мешать мальчику делать непростой выбор, добрая фея упорхнула на место, где продолжила обсуждать с мамой детали курортного гардероба. А Димка растерянно и счастливо глазел на чудесные машинки, не зная, на какой остановиться. Ну почему они все такие классные? Его выбор в итоге застрял между вальяжным белым Линкольном и стремительным красным Феррари. Терпежу больше нет… как хочется писать!
Вернувшись из туалета, где обнаружилась тувалетная бумага (!) — да не такая, как тётя Тома достаёт из подсобки, а белая! Мягче тетрадной промокашки! И рулончик с картонной втулочкой! — Димка уже принял решение: белый Линкольн.
— Зимняя смена, два месяца: ноябрь, декабрь, — рассказывала маме Фаина Абрамовна. — Празднование Нового года там же. Третьего закрытие. Учебный процесс как в обычной школе, но с усилением. Плюс развивающие программы, кружки по интересам — там отличная материально-техническая база.
Димку эти сведения не касались. Он направился к серванту и, осиротив дружную семью моделей через изъятие с полки белоснежного роскошного Линкольна, принялся изучать свой невероятный, фантастический, самый лучший трофей дня. Да нет — всей жизни!
— Факультативы по способностям, три тематические экскурсии в Москву: Исторический музей, Красная площадь с посещением Мавзолея и ВДНХ.
— Далеко от Москвы? — осведомилась мама.
— Истра, около часу на заказных автобусах. Главное — оздоровительные процедуры, импортное оборудование, лучшие методики. С его хореей, сама понимаешь…
Слово «хорея» отвлекло Димку от его белоснежного счастья со всеми открывающимися дверьми, багажником, капотом и опускающимися стёклами. Похоже, всё-таки, разговор касается именно его. Это слово он слышал в кабинете у Хариной — так все называли детского психоневролога. И ещё про Москву что-то. Он увидит Москву? Не так, как Колька ему показывал, а по-настоящему? Море, потом Москва! Линкольн! Как выдержать столько счастья за один день?
— Три путёвки на город, Людмила! — увещевала Фаина Абрамовна маму так, как будто мама всеми силами отнекивалась. — Сафоновы своего везут. Оплетаевы — свою девочку. Можешь кстати с ними договориться, чтобы самой не ехать.
— Да мне и с работы не отпроситься, — озабочено рассуждала мама. — А вот забрать всех троих смогу. Третьего января?
— Третьего.
— Отлично, я как раз отгулы беру. Слетаю, сама развеюсь.
— Ну и чудненько! Ну и чудненько! — повторяла  Фаина Абрамовна.
— Ой, Фаиночка Абрамовна, как благодарить вас?  Как благодарить?
— Да что ты, Люд! Свои же люди, всегда друг другу поможем!

Солнце отражалось красным огнём во всё ещё пыльных окнах городских зданий. Воробьи с бабочками куда-то подевались, улицы обезлюдели, тени стали длинными, а небо синим, и в нём болталась без дела бледная, полупрозрачная надкушенная луна.
Уставшая мать-одиночка возвращалась домой. Справа на ней висела тяжёлая сумка с трофеями, слева — измочаленный ребёнок. Мысли в его головке вяло слонялись от эклерчиков к элементам, от Москвы к белому Линкольну. Да, день прожит не зря. Конечно, Димка вырастет, выучится и тоже станет нужным человеком. Как мама… нет, как дядя Гена. Даже ещё нужнее! И будет он жить в Москве. И будет у него свой собственный белый Линкольн — не игрушечный, а настоящий! У него будет всё, чего душа пожелает. И все ему будут улыбаться, и с ним здороваться, потому что он будет самым нужным человеком на свете.