Солнце города С. Часть 1

Юрий Базыкин

Солнце города С.
Повесть
                ЛД

I

Где я видел тебя? Где встретил? Как потерял?

Ищите её! Ищите всегда и всюду. Даже, когда закончится время, даже, когда услышите спиной дно, и жизнь ваша покажется смятым, исписанным датами комком бумаги.

Ищите её! В руках своей матери, в чистых утренних глазах своих любимых, в серебре полыни на межах.

Ищите, когда вы – одно, и рядом дрожит, истекая любовью тело.

Ищите, когда в жарких, распахнутых настежь глазах напротив, поёт тишина.

Ищите, потому что с ней тысяча лет – не время, и дальше не быть, не дышать.

Берегите себя для неё и ищите, одолевая страсть, не сбиваясь на трубный зов тела, где ты жив на вдохе и одинок на выдохе.

Ищите Любовь!

Где начинаются её пути? В нас. В каждом. В городе, который мокнет под дождём, и давно позабыл о том, что высоко над ним живёт ласковое апельсинное солнце. Солнце города С.

В этом городе, где в длинной жёлтой девятиэтажке, в крохотной тёмной кухне двое не зажигали свет и молчали.

***

… Ольга стояла у окна, слушала хлеставший по стёклам дождь и, не отрываясь, смотрела в серую муть, обложившую город С.

Ей далеко за тридцать. Тёмные волосы женщины собраны на затылке. Так любил Максим.

Лицо обыкновенное, давно потерявшее детство, со следами борьбы за вечные тридцать: большие, серые, чуть маслянистые с поволокой глаза, крупный мягкий нос, полные губы со складкой херувима с полотен Рафаэля.

Она была в розовой блузке, туго облегающей юбке французского размера, цвета густой вишни. На фоне тусклых сумерек её силуэт казался почти чёрным.

Ольга глядела, как внизу зажигались вывески гостиниц и ресторанов, как сияли неоны в витринах универмага и тихо оживали витражи Дворца культуры.

В глазах женщины, в её лице проступала отрешённость. Так, глядят на дорогу деревья, так, равнодушно скользят облака над прохладными полями, так, кукольно глядят с витрин манекены в дорогих костюмах.

Максим погасил сигарету и налил ещё вина.

Они с Ольгой были ровесниками. Ещё школьниками они бегали на дискотеки, а, сталкиваясь на улице, говорили «Привет! Как дела?» и спешили кто куда. Так и разбежались на двадцать лет.

И вот, четыре года назад они случайно столкнулись на рынке у лотка с помидорами, разговорились, начали встречаться.

Максим, красивый, с тонкими чертами смуглого лица, гибкостью в движениях и пружиной в шаге. Он слыл человеком практического ума, обаяшкой, осторожным в словах и поступках.

Личная жизнь у обоих как-то не сложилась.

У Ольги был «характерец». Мало того, она взяла в привычку говорить от души, и, понятное дело, почитателей её прямодушия находилось немного.
Друзья же пропускали мимо ушей Олины «монологи в сердцах» и пережидали, покудова штормило.

А в остальном, Ольга Петровна была женщиной умной и порядочной.
По воскресеньям она выпекала на противне вкуснейшие пирожки с луком, названивала маме и жила одна в скромной квартирке на девятом этаже с мусорным баком у подъезда.

По утрам Ольга спешила на работу в ресторан «Белая грусть» лепить кнели, шинковать капусту для щей и ковырять глазки из картофеля.

Она следила за фигурой, пользовалась духами «Clip», тяготилась годами и зарплатой.

Одиночество Максима всем казалось странным и нелепым.

На него заглядывалось великое множество девушек, и он приветливо улыбался каждой.

Окончив институт, он вернулся в С. и тут же сошёлся с тихой, покладистой Тоней.
Ему настолько застило глаза внимание местных чаровниц, что он и не заметил, как у него под боком по капле наполнялась чаша терпения немногословной подруги.

Максим пытался сговорить Тоню на свадьбу, но мнительная, изрядно подрастерявшая запасы своей привязанности, она сомневалась всё больше и больше.

Нашлись и «доброжелатели», которые порассказали Тоне про Максимовы шашни, и тот, проходив в женихах аж семь лет, был отставлен в полминуты.

Ещё год Максим пичкал почтовый ящик своей «бывшей» письмами и очень срочными телеграммами, но его русокосая подруга была непреклонна.

Как-то раз Максим, будучи в сильном подпитии, пригрозил, даже наложить на себя руки, но, как и многие знойные красавцы, на поверку оказался слаб и пожалел себя любимого.

С тех самых пор Максим твёрдо решил переменить жизнь: занялся спортом, посадил кактус и стал ещё приветливей улыбаться всем встречным дамам.

— Выпей, — голос Максима прозвучал неожиданно громко.

Ольга не шелохнулась.

Молодой человек пожал плечами и налил себе вина. Он в три глотка опустошил бокал и слегка поморщился. С каждым бокалом вино казалось более терпким и кислым, от него сводило скулы, и язык делался неприятно шершавым. Приходилось пить залпом.

— Оль, ты долго там будешь стоять? — голос Максима, с пьяного языка, растекался ласково и льстиво.

Ольга с досадой дёрнула плечом и сквозь заливавшие окно струи дождя, продолжала глядеть в мутные ранние сумерки.

— А, знаешь, — глухо, под себя поговорила она, — сегодня во сне я видела море. То есть, самого моря я не видела… Оно было где-то рядом… Огромное, живое… Когда ты на море — это понимаешь сразу. И тучи надо мной, и чуть не дождь, и… оно — шевелится в берегах, лижет пляжи.

И, странно, что я на море, а моря не вижу.

Вот стою, понимаю, чувствую, что оно там, слева, за дюной… как большая бесконечная жизнь… не моя, какая-то отдельная… Мне даже не по себе стало.

Ты не знаешь, к чему снится море? — спросила женщина, наконец, обернувшись.
Максим, задетый невниманием, нарочно тянул паузу и с деланным равнодушием, длинно глядел в потолок.

— Максим, — позвала Ольга.

— А? — Максим театрально вздрогнул и, делая видимое усилие, чтобы не жевать окончания, сказал:

— Море, Оль, снится к морю. Мы — люди не бедные, денег у нас, как грязи. В сентябре у меня отпуск. Ты возьмёшь пару недель за свой счёт. Так что, закатимся на море. Мы, — он сильно втянул воздух, обозначив грудь колесом, — рабочие, мы страну кормим — имеем право на бархатный сезон, и всё такое.

В общем, дорогуша, будешь ты с морем одно целое. Да, сядь ты, наконец, — Максим по-хозяйски похлопал по своему колену.

— Тебе хватит, — женщина присела на подоконник и задумалась.

В потёмках красивое, чуть размякшее от выпитого, лицо Максима, казалось ей синим, холодным комом теста. Его карие глаза стояли перед ней чёрными твёрдыми горошинами.

Молодой человек шумно откинулся на спинку дивана и настойчиво похлопал по месту рядом с собой.

Ольга отвернулась и уткнулась лбом в холодное стекло.

Ей не хотелось ехать на море, быть здесь, у него в гостях, видеть его разомлевшее лицо, слышать, как он пытается выруливать в окончаниях слов.

Ей стало гадко и стыдно за то, что приходится терпеть его хозяйскую развязность, его старание понравиться, чувствовать масло в его голосе и глотать день за днём такую жизнь.

Она услышала, как Максим опять подливает себе вина.

— Оль, выпей со мной. А то я, чесслово, как алкаш какой-то. Сижу, сам с собой…

— Не пей, — сипло выдавила женщина, — просто не пей. Ты уже хорош.

— Да я так, слегонца, Ольга Петровна. Жалко, пропадёт вино. Деньги уплочены… В магазине сказали, что это — лучшее, что у них есть, — Максим тренькнул бокалами.

— Помогла бы? А?

Ольга уже слышала в себе дальние позывные шторма.

Разом сорвались со скал в грозовое небо буревестники. Море с грохотом опускало на прибрежные камни первые лавины зелёной воды.

Женщина сделала несколько глубоких вдохов и принялась считать до ста.

— Как-то темно здесь. Я включу свет? — Максим протянул руку к выключателю.

— Нет, не надо! — испуганно отозвалась женщина.

— Вот видишь, наши желания совпадают, — диван скрипнул, освободившись от тяжести седока. Максим встал рядом Ольгой и скрестил на груди руки. — Что новенького в мире? — кивнул он в сторону окна.

«Сорок шесть, сорок семь, сорок восемь…»

— Если бы не дождь, погуляли бы сейчас, — сказал молодой человек и шумно вздохнул. Кислые винные пары легли на стекло и разбрелись по комнате.

«Шестьдесят два, шестьдесят три…»

— Ну что ты молчишь, Оль? Ну, что мне сделать, чтобы ты не молчала? О чём ты всё время молчишь? Ей-богу, не понимаю. Дождь, на работе устала… Видишь, я всё понимаю, чувствую всё, что у тебя на душе. Это и есть родство душ. Мы, Ольга Петровна, созданы друг для друга. Два в одном! — Максим хохотнул, но, поймав Олин взгляд, замялся. — Что?! Скажи, что мне сделать?! Ты же молчишь, объясни мне — тупому работяге. Ну?

— Я уже говорила.

— Да, я выпил. Я же при тебе пил. Не бухал с за углом с горла, а, тут, культурно… Что? Что-то не так? Я и не человек теперь для тебя, а пьяная скотина. Ну, давай, начинай. Одна ты у нас чистенькая, культурная, а я — быдло. Да? Со мной теперь можно без церемоний. Говори же ты! Слышишь!!

«Восемьдесят шесть, восемьдесят семь…»

— Ты хоть рада, что на море едешь? — Максим попытался увести грозу: сбавил тон, сменил тему и поздравил себя с тем, что сделал это вовремя.

Ольга продолжала отмалчиваться.

В невыносимой тишине, когда тянет поговорить, а не с кем, Максиму стало душно и обидно. Что-то слепое и жадное распрямило в нём плечи, встало во весь рост и рассыпалось яростными токами гнева.

— Та-а-ак! То есть говорить ты со мной не желаешь, — он схватил со стола бутылку.

— Я для нас это купил. Для двоих, понимаешь? Праздника хотел! Только для себя, что ли? Тебе, понимаешь, приспичило сегодня весь вечер в окно пялиться. Я, ведь, не обижаюсь. Гляди, пожалуйста, — широким, благородным жестом он подарил Ольге и окно, и всё что находилось за ним. — Но, заметь, я-то не любитель в ночь глядеть. Я отдыхаю. Вот настолько обо мне подумай, — он свёл пальцы в щепоточку и поднёс к её глазам.

«Девяносто семь…»

Максим подошёл сзади.

Тёплый бражный дух коснулся её открытой, как он любил, шеи.

Его руки — белые пятипалые реки — чутко легли на её талию, незримо потекли друг к другу под розовым туманом блузки и успокоились, улыбнулись, осязая плоское, ровное дно долины.

Меняя устье, они вздымались томными приливами, кутая покатые девственные всхолмья и влажные тенистые разлоги.

Тонкими смирными водами, реки оползали к белопенным кружевным кромкам, туда, где тихим жаром тлела заря, и вкусный ветер дремал у ворот сердца мира.

Белые стремнины вольно гуляли волной в сонных сумеречных садах, и возвращались в берега лениво и сыто, прислушиваясь к мерному дыханию глубоких плёсов…

В прихожей вздрогнул и рассыпался сотнями настойчивых звоночков телефон.

— Подойди, — не отрывая глаз от окна, попросила женщина.

— Не обращай внимания, — Максим взял Ольгу за плечи и рывком повернул к себе. — Нам никто не нужен.

У неё было только мгновение, чтобы встретиться с его влажными сомлевшими глазами, поймать ноздрями шумное, кислое дыхание, ощутить под одеждой жадный властный окрик его рук.

— Подойди к теле… — Максим лёг губами на её голос.

«Сто!»

Он мял её рот, целовал глаза, сбившуюся чёлку, тонкую синюю жилку на шее.

Смежив веки, он тешился жёсткой равнодушной спиной, нежной гладью бёдер, усталой покатостью плеч. То опускался на колени, то взмывал вновь, наваливаясь на её сомкнутые припухшие губы.

Утолив первый голод, Максим медленно разомкнул веки и споткнулся о серую льдистую тишину Олиных глаз.

— Оля, закрой глаза. Я так не могу. Что ты так смотришь? Закрой, говорю тебе! Обними меня, положи руки на затылок. Всё хорошо. Всё хорошо… — то учил, то уговаривал он.

Ольга послушно легла пальцами на затылок, как он любил, и закрыла глаза…

(Продолжение следует)