Соло на бэк-вокале. Глава 17

Май. Последний звонок.

 
…Потом обстоятельства их разлучили —
Бог весть почему. По какой-то причине
Все в мире случается наоборот.
Явился хлыщом — развращенный, лощеный.
И вместо того, чтоб казаться польщенной,
Она ему рраз — от ворот поворот!

Игра самолюбий. С досады и злости —
За первого замуж. С десяток набросьте
Унылых, бесплодных, томительных лет —
Он пил, опустился, скитался по свету,
Искал себе дело… И все это время
Они продолжали друг друга любить.
                (Дм. Быков)


Май, как уже было сказано, был самым длинным месяцем весны. А, может, и года. У ЛЛ все это время было ощущение катастрофы, о которой она забыла. У нее болели плечи, тяжесть в области диафрагмы не давала дышать полной грудью, она все время озиралась по сторонам и удивлялась, поймав себя на этом.
И не у нее одной. Пока они готовили торжественную часть праздника, у нее так же переболели Маркова с Малышевым. Сначала Лена заболела, да так сильно, что боялись, что придется ее заменить, а потом Андрей слег, звонил его отец, просил прощения, мол, застудились на рыбалке в выходные. Но потом ничего, все выправились, как по волшебству. И на мероприятие они выглядели - как с рекламной картинки – так должны выглядеть счастливые российские школьники!
Вообще она любила май, у нее самой май ассоциировался со счастьем. Еще с детства. В мае был День Рождения ее любимой подружки Олечки, и в этом году она даже слетала к ней на юбилей. Хотя, конкретно такие юбилеи - не отмечают, но они и не отмечали, так, скатались на Алтай, чисто семьей. Потом у нее было еще много друзей и приятелей, у которых дни рождения были в мае. И когда-то это был месяц повального пьянства. Каждые выходные кто-то проставлялся. И культурная программа мая – могла заткнуть за пояс любой там январь или сентябрь.
А с тех пор, как она стала учителем, главным праздником стал последний звонок.  26 мая. Вернее, он не всегда бывал 26 мая, но попадал на эту неделю. И главной его приметой были – нарядные выпускницы.
 Последние годы девочки к этому дню стали шить «формы» - такая мода! Вот если бы их заставить носить это, так, как когда-то это носили все девочки страны - в обязательном порядке - поди, взвыли бы, от тоски! Хотя ностальгия – симптоматична. Предыстория у этого наряда вполне монашеская, и сестры просто наряжали своих учениц в то, в чем ходили сами. ЛЛ вспомнила фильм своего детства «Пансионат Небесные Ласточки» - эти прекрасные балетные девушки! Столько целомудрия! Столько эротизма! Ах!
Но, кроме того, в этом было столько сермяжного практицизма – коричневое платье, не маркое, черный фартук в будни, белый в праздники. Обязательные сменные белые подворотнички, как у солдат. Это на школьной почве они обрели сначала фривольность: кружавчики, вычурность, размеры. А потом уже стали главным содержанием «формы». Могло не быть фартука, платье могло быть любого цвета, длины, фасона и текстуры. Но белый воротник – делал из любой девушки школьницу, ученицу, послушницу.
 Теперь в наряде осталась одна провокация. Да вот еще мечта девочки хоть раз в жизни примерить этот монашеский чин. ЛЛ это хорошо понимала, потому что в свои легкомысленные времена сама щеголяла в блузке с таким воротником. Она даже по цвету была коричневая, в меленький горошек, глухая спереди, белый воротничок, и - совершенно отвязный вырез на спине!
Мальчики, за год привыкшие к костюмам и галстукам, мало отличались от самих себя в будни. Поэтому праздник делали девочки, шары, ленты выпускников, колокольчики и банты.
Суфуев на линейке торжественно обошел актовый зал, как положено, с первоклассницей на плече, та перепугано бренчала в колокольчик, размером с ее голову. Потом ее ревущую успокаивала мама в коридоре, ставшая обладательницей эксклюзивного видео.
ЛЛ ушла к себе. К счастью, эти выпускники не были ее головной болью. Уроки кончились, но впереди еще были экзамены. У учителей, кроме очевидной и публичной работы столько всякой подводной отчетности. В коридоре к ней обратился какой-то мужчина лет так тридцати пяти. Родитель? Больно суров. Педагог? Это вряд ли. Охранник? С чего бы?
- Я слушаю вас…

   
                *     *     *               


В каком-то смысле они с сыном стали заложниками этой ее профессии, потому что школа дала им жилье, когда они оказались… в затруднительном положение. Им совсем негде было в Питере жить.  После переезда они поошивались пару месяцев у друзей, еще месяц у приятелей, потом сняли комнатушку на окраине, потом…
Она работала среднестатистическим менеджером по продажам, со среднестатистическими менеджерскими проблемами, и работала бы так и дальше, если бы кто-то из знакомых не предложил поучительствовать… «там и жилье дают»
 «Что, такое бывает?»
«Нет, уже не бывает, просто у этой школы старомодный директор, и она сохранила несколько комнат, из советского прошлого, школа их всю жизнь оплачивает, и так до сих пор никому и не продала. Пойдешь?»
Она пересчитала свои заработки: расходы на аренду жилья, вынужденные регулярные смены контор, простои, в связи с производственной необходимостью, неоплачиваемые больничные и отпуска, обнаружила, что терпеть не может мужчин, с которыми работает, сучью атмосферу конкуренции и подсиживания, сравнила их с предыдущим учительским опытом, и получилась примерно одна фигня. Это был второй подход к учительству. И решение проблем бытовых и психологических, в каком-то смысле…
 Она уехала из… из... оттуда, откуда она уехала в Питер, что называется, с голой …опой. «Ее отъезд был как побег…» И даже трудовую книжку ей пришлось забирать потом, уже значительно позже. Она не вспоминала те времена, принципиально, или суеверно, или просто не вспоминала, короче не вспоминала. Пока в феврале с ней не случился этот дурдом.  Пока она не наткнулась на эти тексты. Нашла.
Не то, чтобы она их прям теряла, и вдруг нашла. У нее и номер-то его все эти годы был. Она его и перетаскивала в новые телефоны автоматически, как мамин, или Криволуцкой, или Курбатовой. А звонить как-то и в голову не приходило. Вроде как, умерла – так умерла. Просто невозможно же выкинуть свои первые бантики, хоть и не оденешь их никогда. А тут у нее из Бердяева выпала вырезка. Ровно десятилетней давности. «О прибытии поезда».
Десятилетней давности, да. Но содержанию уже тогда было под десять, когда она ее вырезала из газеты, и оставила в Бердяеве. По существу, эти был вариант судьбы, который не состоялся тогда, потом еще раз не состоялся, и вот снова выпал, и снова через десять лет.


О ПРИБЫТИИ ПОЕЗДА

- Ну, привет, Оля. Здравствуй.

Она ждала чего угодно, но не этих слов. Не таких. Всё это время: пока она укладывала сумку, садилась в поезд, сосредоточенно и стремительно передвигалась по сонному вагону, а потом, когда все вокруг суетливо засобирались, уселась возле окна, прилипла к нему, словно бы пытаясь разглядеть за пролетавшими мимо неряшливыми развалами складов платформу и неясную фигуру на ней - она представляла себе то напыщенно-церемонное представление, то, напротив, нелепую оргию обоюдной стеснительности.

Проблема, видите ли, была в том, что она никогда не видела его, а он - её. И поэтому, когда поезд остановился, и она увидела как раз напротив выхода из вагона тень мужчины - даже тогда она сомневалась. Мужчина стоял и рассматривал - нет, не выходящих пассажиров, как это положено было бы человеку, встречающему кого-то; он рассматривал поезд вообще, рассматривал внимательнейшим образом, придирчиво и как-то угрюмо, как если бы ему предстояло своими руками сделать такой же или предпринять на этом поезде некое опасное путешествие, и потому он заучивал малейшие детали устройства и взвешивал - на глаз, за неимением лучшей возможности - его надежность. В руке мужчины была бордовая роза - но держал он её безо всякого значения, будто не понимал, зачем она ему нужна, будто она была предписанным атрибутом, опознавательным знаком.

Все остальные на платформе спешили по своим делам, она даже на какой-то момент испугалась, что никто её не встречает, и она осталась в незнакомом городе без денег и совершенно одна, как и предсказывала мама. Но именно в этот момент парень оторвался от созерцания вагонов и сказал:

- Ну, привет, Оля. Здравствуй.

И вдруг, как девушка, наконец расплатившаяся с таксистом, к ней полетела его улыбка. Он протянул ей розу и взял сумку, словно бы цветок был платой за неё. При этом они стояли в точности на том же месте, где когда-то сошлись в первый раз Каренина и Вронский. Но ни он, ни она романа этого не читали, как и все остальные, кто в этот момент мог видеть их, и потому это занятное совпадение отмечено никоим образом не было и метафорой не стало. Что вы хотите - в наши дни такое часто случается с метафорами. Таково уж современное общество.

Впрочем, большие города и прекрасны именно своей безразличной добротой. Внимание к другому всегда имеет привкус несвободы и оттенок некой злобы, а в большом городе хоть на ушах ходи - никто даже и не посмотрит. "Родственник", - разочарованно подумала проводница, провожая их взглядом. Её свадьба намечалась в конце недели, и, как это часто бывает с людьми в её положении, ей хотелось, чтобы все вокруг были счастливы, причем счастливы именно тем родом счастья, который обычно стыдливо именуют "личным". Поэтому её повергло в мимолетную грусть то, что пассажирку, её ровесницу (впрочем, совсем худенькую), никто не проводил, а встретил то ли брат, то ли вообще кузен.

Те, кто видел его полчаса назад, могли бы усугубить её муки, добавив, что брат (или вообще кузен) он, мягко говоря, нелюбящий, поскольку плелся он на вокзал с видом скучающим и даже хмурым, останавливаясь у всех киосков, а у книжного лотка в переходе метро он даже взял какую-то малозначительную книгу и погрузился в неё на добрую четверть часа.

Никто бы не поверил, узнав, что гнетет его не скука, а усталость; вялым же безразличием он, как медом, пытается затопить лихорадочный страх того, что именно сейчас, на последних минутах и метрах многомесячного пути, что-то наконец пойдёт наперекосяк. Из книги, которую он просматривал, он не запомнил ни слова.

Еще более были бы удивлены те, кто соприкасался с ним в его далеком родном городе. Неистовый фанатизм его, беспощадность к себе и остальным на пути к какой-нибудь ерундовой цели давно вошли в поговорку. Совсем парень спятил, всё громче бурчали у него за спиной. И никто даже подумать не мог, что его демонические страсти были ему безразличны, а под ними тлела страсть по-настоящему неукротимая, владеющая им без остатка; тот стержень, который и позволял ему держаться и не терять блеск в глазах - то, что было доступно лишь его внутреннему взгляду и ни одной душе кроме, что он берег пуще всего в жизни и к чему он рвался сильнее всего; неясная тень, обретавшая очертания, Операция, План.

Ничто в жизни он не планировал и не готовил столь упрямо, неотступно, как эту встречу двух незнакомых людей в чужом для них обоих городе. Он упорно сводил концы с концами, искал выходы, изворачивался, юлил, несколько раз переносил сроки, но не отступался. Это было как рукоделие, которое хозяйка берет в руки, едва выдается свободная минута. Он приводил мир в порядок. Он готовил побег. В этом не было никакого сомнения, поскольку так готовятся только к побегам, причем именно к побегам повторным, когда океан человеческой ярости сжимает не только Стена, но и шрамы от прошлых неудач.

Как это часто бывает, всё началось из каких-то мимолетных дуновений и импульсов, которые способен различить лишь тот, кто начинает глохнуть от обступающей его всё больше тишины. Какой-то камень в сплошной стене оказался не столь твердым, как остальные. Одна из проблем оказалась разрешимой, распавшись на две менее значительные проблемы, с теми удалось поступить подобным же образом - они дробились всё мельче, брешь в стене становилась всё шире, и наступил тот момент, когда во всех клеточках вместо вопросов стояли ответы, и исключительно утвердительные.

Это была не любовь, а нечто гораздо более серьезное - совсем другое, недоступное поэтам. Любовь возникает из случайности или совпадения, и потому её неотступно сопровождает чарующая необязательность. Даже самая жаркая страсть всегда помнит, что она обязана своим появлением какой-нибудь сущей безделице, и потому она никогда не настаивает на своем существовании, уходя столь же легко, столь же случайно, как и пришла. Влюбленный может принести цветы сегодня, может завтра, а может не принести вообще - это его дело, от которого ничто в мире не зависит.

В мире побегов и измен случайность имеет иной знак, будучи возможной - и наиболее вероятной! - причиной провала. Рождаясь в силу свинцовой необходимости, побеги больше всего ненавидят случайности, всячески пытаясь изгнать их из своего мира. Только постороннему (причем весьма наивному!) взгляду кажется, что бывают случайные связи, а побеги случаются из сиюминутного порыва или по досадному недосмотру - на самом деле это ткань жизни рвется под неудержимым напором, который прокладывает путь по малейшим трещинам. Потому побеги неотвратимы и неостановимы, их невозможно выбросить из жизни или заставить довольствоваться малым. Чем дальше, тем больше побег приобретает внутреннюю инерцию, уже не зависящую от породивших его причин: упрямая подготовка и яростный бег не могут закончиться просто так, ничем, и каждая преодоленная преграда на пути становится дополнительной причиной преодолеть следующую.

Она это чувствовала, хотя и не ведала и десятой доли пути, который он прошел для встречи с ней. Но она чувствовала, как запорошены пылью его волосы, и это ощущение пугало её. Пылкое соблазнение напоминало, скорее, методичный инструктаж ("А вечером мы возьмем шампанского и поднимемся в номер. Нами овладеет страсть. Безумная страсть - да, так будет точнее"), и она сдалась этому каменному шагу без боя и кокетства!

Организованный им праздник был несокрушимо прекрасен, он сам безукоризненно очарователен - но когда они наконец очутились совсем одни, им вдруг овладело тоскливое ощущение того, что вот сейчас-то его хитроумная конструкция и обвалится. Он вдруг предался восхищенному созерцанию площади за окном, призывая её разделить эту радость, и тогда ей, немало досадуя, пришлось самой решить, какую радость они будут делить. В другой раз ухудшение погоды вызвало в нём ярость, едва ли не первобытную: ему опять показалось, что всё проиграно; и она, без труда доказав ему обратное, внутренне содрогнулась, представив, что было бы, если бы она и впрямь по какой-то причине не присудила бы ему победы.

Её плечи не в силах были вынести такого напора, такой усталости и таких сомнений. Она начинала бояться, что в ней попросту нет того, к чему он стремится и чего ищет, что она не стоит тех усилий, которые он затратил на пути к ней. Она подозревала, что в мире вообще нет ничего, что могло бы насытить, впитать его напор, и потому он обречен лететь всё дальше, лететь всю жизнь.

Когда я стану умнее, думал он, стоя спустя несколько дней на той же платформе. Люди вокруг несли чемоданы, отправлялись поезда, перемещались миры, но он, впервые за много месяцев, оставался недвижен. Следовало бы и раньше понять, что удачные побеги отличаются от неудавшихся немногим: что из тех, что из других приходится возвращаться.

Впрочем, очень скоро он понял, что его вывод неверен: удачные побеги делают нас беглецами навсегда, словно бы исполняются наши сокровенные молитвы. Он так любил чужие города за то, что они ему дарили неприкаянность бесконечных прогулок и пустоту чужих квартир. И вот теперь уже и в своем городе он точно так же мог болтаться по улицам, а поздно вечером невидимой тенью приходил в гулкую тишину случайной квартиры.

Она же в своем дождливом городе, вернувшись, впала в какую-то тоскливую, молчаливую кому, подолгу сидя на подоконнике своего дома с ганзейским архивом в подвале, чего за ней раньше никогда не водилось. Если её мысли привести в порядок, то можно было бы сказать, что она так и не могла понять, почему это удачному побегу не стать началом новой жизни. Да, пожалуй, именно так. Скорее всего.

Но она и не думала приводить свои мысли в порядок, а кому-либо еще это было и вовсе не под силу. Вместо этого её взгляд всё время был устремлен куда-то вдаль, она как будто что-то искала. И когда однажды, поднявшись к своей квартире, она, наконец,  увидела то, что искала её душа все эти дни, то, в общем-то, не удивилась: грань между её внутренним миром и миром внешним в последнее время становилась всё более иллюзорной. Ноги её подломились, и она сползла по стенке, но взгляда так и не отвела.

В ручке двери, непонятно зачем, была вставлена бордовая роза.
 (Л.К. 1998)



                *     *     * 
               


Привычку к угрюмому пессимизму и моду думать негативно в литературу привнесли реалисты. Критические реалисты конца 19 века. Разумеется, у них были причины для такой мировоззренческой чернухи. Считается, что они по-новому «изобразили отношения человека и окружающей среды»
 Смысл такой: «…человек такой урод, потому что… посмотрите на помойку, в которой он родился и живет!»
Вы скажете, романтизм делал то же самое, социальный анализ, психологизм… Да, но Романтики писали Героев с себя, и потому у них хоть на героев приятно смотреть.
В критическом реализме этого нет. И среда - помойка, и герой – такая же помойка. Беспросветная, злая, убогая, тусклая, безразличная, безвкусная, унылая, тоскливая, мерзкая, грязная, тошнотворная, отвратная, … фу.
Они часто спорили с одной своей университетской подружкой  по поводу художественности реалистов, и не находили компромисса, ЛЛ считала, что  все эти:  Перов с пьяным крестным ходом, Репин с «Бурлаками»,    Лесков с «Леди Макбет», Куприн, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Тургенев,  Достоевский  - художественны настолько, насколько хороши сами. Как художники. Как писатели.  Но темы их произведений - не художественны в принципе!
 На что та неизменно отвечала, что это - документы эпохи и с ними уже ничего не поделаешь: не выйдет фальсифицировать, подменить или извратить реальность. Выдумать теперь, задним числом, как все было хорошо, и как все наврали! про такую прекрасную эпоху, и все дела, и слепить из этого, как говорила ЛЛ, пионерскую зорьку – не получится!
Она, конечно, соглашалась. Но про себя думала и вот еще что. Что после нашей эпохи тоже останется череда криминальных историй, сомнительной содержательной, да, и художественной ценности. И наши потомки вынуждены будут изучать Маринину, и Устинову, или Роя, или Некрасова, и будут думать о нас, ну, если и не плохо, то несправедливо скучно. Я ведь взяла еще не последних авторов. И они ведь не соврали. И это тоже можно считать документом эпохи.
 Но ведь есть масса людей, которые не имеют приводов в полицию. И стало быть, невидимы для криминальной драмы. И они работают, думают, где-то даже творят. Ездят в отпуск в разные жаркие страны, зарабатывают нехилые деньги. Строят страну, корабли, загородные дома, учат детей за границей и просто учат детей.  Покупают микроволновки и яхты, любят женщин и детей, открывают Олимпиады! Чемпионаты! Новые голоса! Новые таланты!
 Но ведь такая же жизнь была, и тогда, когда Гончаров писал «Обломова», а Куприн – «Яму». А когда Гоголь писал «Мертвые души» - наверняка были и живые! А мы этого не узнаем. Может, и не надо. Дались они нам!
Но пушкинский масштаб измельчал и выродился в мелочное занудство лавочников. Жизнеутверждающий пафос Чернышевского, его священная вера в победу добра над злом, превратилась в тоскливое неинтересное бытописание с гадкими, хоть и правдивыми деталями.
От целого поколения, пласта культуры, осталась муть кухонных склок, мелочные амбиции, нежизнеспособные персонажи, похоть, грязь и слюни. Фу!


   
                *     *     * 

               


-  Да кто вы такой, чтобы задавать мне такие вопросы?
- Я, такой-то такой-то, начальник охраны такого-то, хотел выяснить некоторые детали ваших отношений, с моим шефом…
- С какой стати? И кто такой ваш шеф?
- Ну, вы же ему пишете письма личного характера?.. фривольного содержания, посылаете подарки?.. Назначаете свидания?.. Домогаетесь интимной связи?..
-  Даже если это так, вы - последний человек, перед которым я стану отчитываться. Он бы ко мне еще журналюшку какую-нибудь прислал!
- Вам не следует высказываться в подобном тоне. Вы все-таки женщина, и это роняет ваше достоинство!
-  Да неужели?.. Это вы мне не рассказываете, как следует себя вести… Это частная переписка, и я не собираюсь открывать вам подробности своей личной жизни.
- К сожалению, я уже достаточно близко знаком с подробностями вашей личной жизни…
- Ах, вы знакомы!… и это конечно делает вам честь! откуда же у вас доступ к таким интимным подробностям жизни вашего шефа?
- Я начальник службы безопасности…- и он назвал длинную должность чиновника - я знаю значительно больше, чем вы могли бы подумать. И о его жизни, и обо всех людях, которые каким-то образом могут повлиять на жизнь или имидж, - и он опять назвал эту пугающе значительную должность, - Я знаю не только о вашем существовании. Я знаю о вашем семейном положение, о жилищном, о финансовом, о ваших родственниках, о знакомых, о друзьях.
- Вот как… А вы, может быть… когда-нибудь… случайно, ненароком… слышали о таком понятие, как право на неприкосновенность личной жизни… на тайну переписки? Вы оперируете такими подробностями, которых знать не должны в принципе… За это можно ответить по суду, насколько я знаю...
- Елена Алексеевна, вы пытаетесь мне угрожать?
 - Я?.. Ну, что вы!  Ни в коем случае. Если вы посвящены, а вы посвящены, то у меня, к сожалению, напрашивается только один вывод…
- И какой - же?
 – Ваш шеф – мудак, - честно глядя топтуну в глаза сказала наша бесноватая героиня: - И приличный человек стыдился бы выполнять такую миссию.
Мужик побагровел, и глаза у него сузились:
- Для учителя – вы туповаты? А для бабы – слишком складно поете.
 - А я с вами и не разговариваю, как учитель!.. Для ученика - вы слишком стары. А для бывшего ученика – слишком плохо воспитаны! У меня таких нет!
- Я не за этим к вам пришел…- мужик попытался прийти в себя и загасить бешенство в глазах и движениях.
-  Я уполномочен вернуть вам посылку, которую мы прозванивали с металлоискателями, возили на бактериологическую экспертизу, проверяли еще пятью методами.
И он достал из портфеля посылку, которую она отправила в начале мая, на рабочий адрес, за неимением другого:
- Мой шеф просил передать вам на словах, что рубашка ему все равно была бы велика. Это не его размер.
- Это все?
- Нет, еще он просил передать, что надеется, что вы больше не побеспокоите его…
-  О! В этом можете не сомневаться! И ваш шеф может не сомневаться! Так ему и передайте! Это чистое недоразумение, что я вообще в эту историю ввязалась… И еще передайте, что НЕ Я была ИНИЦИАТОРОМ   этого фарса… И чтобы между нами не было недоговоренностей, передайте ему, что дама считает, что это она оказывала ему честь своим вниманием. И уж никак не наоборот!
- Это все?
- Да, все.
- В таком случае, я с вами прощаюсь, и надеюсь на ваше благоразумие…
- Я ничего не гарантирую. И не обещаю…- сказала она, и топтун приостановился - Вы вопрос неверно ставите… - продолжила она, - Я вашего шефа ЗНАТЬ НЕ ЗНАЮ! С сегодняшнего дня и во веки веков, аминь! - и она в клятвенном жесте подняла два пальца, - Даже если ему очень этого захочется! И это тоже передайте, пожалуйста!