Поездка с падчерицей в Оренбург в 1989 году

Да, хороша была идея ехать в Оренбург на  оренбургском  поезде, то есть  «отрезать» всех, кто едет дальше, в   Среднюю Азию. Но я не удосужился полюбопытствовать, в какое  время поезд приходит в Оренбург. А приходил он в шесть утра  по местному времени. А      мы с   собой привезли московское время. Для  нас это означало встать в четыре утра.

Пришлось провести для  подростка экскурсию по городу, в котором я сам был в далеком детстве и то проездом.

-Вот, - говорю я  Паше бодрым голосом, - остановились мы у большого-большого вокзала. Там  десять-двенадцать путей. А  сами идем с матерью по первому пути от поезда, а куда - не знаю. На вокзале большими буквами написано – Чкаловск, а мать говорит, что это   -  Оренбург.

Поезда уже  ждут крестьяне, городские из города, женщины с узлами,  бегут на пути и всё раскладывают – в крынках, ведрах, на газету – молочное, копченое, рыбу, хлеб, арбузы. Все хотят продать за наличные. И вот ты ходишь по этим путям и выбираешь. Чего там только нет!

И было мне десять лет тогда.

Вот мое впечатление от города. От  поезда мы не отходили, не дай Бог без нас поедет, куда же тогда? Все держались своего поезда. А Чкаловск,  нам  рассказали,  – в честь  нашего знаменитого летчика назван, который до Америки долетел в 30-е  годы. Тогда это был мировой рекорд. В Оренбурге он летную школу  кончил. А теперь  известно,  что и Гагарин здесь в летной школе учился.

Перед нами появилось первое здание. Этажей в девять, с надписью «Гостиница»
- Костя,  а давай заселимся в гостиницу?
-А зачем?

-Ну как? Мы заселимся, выйдем в стеклянный вестибюль и дадим  маме телеграмму, что мы приехали в Оренбург.

- Зачем  в полпятого мать с постели поднимать? И потом, если у них есть места, то возьмут плату за эту ночь. Значит, мы за ночь дважды заплатим – и  железной дороге и здесь.

Паша недовольно молчит. Мы пошли дальше.
На нас  в предрассветных сумерках двигается мечеть. А написано – планетарий. А что? Неглупо. У нас церкви ломали, а тут приспособили. Хочешь - молись, хочешь  - иди про звезды слушай.

Паша опять молчит. Про звезды  ей  ни с какого боку.
Идем дальше – странное дореволюционное здание.  Со второго этажа кариатидами свешиваются бородатые старики, поддерживая все остальные этажи, в количестве трех или четырех. Написано – «Гостиница».

-Видишь, каковы были купеческие гостиницы до революции? Сюда приезжали  закупать степной хлеб, из очень твердой пшеницы. Это ценилось и тогда, это ценится и сейчас. Говорят, но не в прямую, что Хрущев зацепил освоением целины  оренбургские степи.

Говорят, что два года были небывалые урожаи. А потом – как отрезало.  Доподлинно рассказать, что получилось, я не могу. Кто делал эту программу? На что он рассчитывал? Какие-такие были агрономы – я не знаю.Но ведь и сейчас сажают пшеницу. 

А государству и народу это обошлось в 850 тонн золота  Канаде, чтобы Россия, всегда продающая хлеб, не умерла в те годы  с голоду.
Паня молчит. Ей в сельскохозяйственный институт  явно не идти.
Идем дальше. Смотрим – неправдоподобная  кирпичная стена и какой-то глазурью зеленого цвета, как рыбьей чешуей, выложена. Потом я в киоске купил карту и понял: да, эта стена  разделяла русский город, задуманный как южная столица российского государства на восточном направлении его политики от восточного базара.

 На базар  шли подводы с зерном, табуны лошадей, стада коров, стояли улицы палаточного городка, где   совершались сделки. Тут же спали и разжигали костры для еды.

И всё это - две гостиницы,  мечеть, вокзал  - стоит как раз позади нас, на восточном базаре. Он был никак не оформлен, за исключением стены русского города. А сейчас в проеме  стене ездит троллейбус и автомобили.
Мы входим через этот проем в город. Немного вкось идет дорога к рынку, огороженная, с лавками, закрытыми на замки по случаю раннего утра.


Подойдя к изгороди, мы с удивлением обнаружили, что  стоим на какой-то странной  улице, напоминающей главную улицу города. Сознание никак с этим не могло согласиться. Неужели эта безликая улица и есть главная? Хоть бы какой-нибудь купол, хоть  какая-нибудь маковка!

Потом  меня осенило, что в 20-е годы   город принимал весь продовольственный закуп из восточных стран. Сами мы, разорив крестьян, Россию не кормили. И здесь всё вычистили под советский образ города. А в  60-е здесь  находилась лётная школа, из нее брали в космонавты.

И второй раз  город был вычищен,  как колыбель космических полетов, под военный мундир. Нечего красоты архитектурные оставлять!
Мы  шли куда-то, оказалось – к реке.  Я всё время хотел увидеть доказательства, что это не главная улица, спасти нашу поездку от позора, а улица подсовывала мне доказательства, что это именно так. 

Вот вывеска – «Краеведческий музей». Ниже – «Закрыт на ремонт». Дальше в приоткрытых помпезных железных воротах высверкнуло нетронутое здание ХУ111 века, скорее всего церковное.  Наверно, еще Суворова видело. 
Ворота захлопнулись.

Через два шага мы наткнулись на очень помпезную  балюстраду 1950-х с основательными балясинами для гуляний. За ней хотелось увидеть великую и могучую реку Урал. Во всяком случае,  в кино про Чапаева она была именно такой. Однако  в реальности это было какое-то изложие реки. По нему стекало что-то бессильное. Но ведь массивные фундаменты балюстрады доказывают, что река  была здесь еще недавно. Куда же он делся, этот Яик-Урал?

С расстройства мы сели на лавочку и два часа ждали, пока откроется маленький музейчик, созданный,  чтобы не переживали растерянные туристы.
В нем стоял макет крепости,  и мы увидели,  где была  стена, а где  башня.

Как уж рассчитывали  инженеры –  не знаю.

Но, видимо, нельзя было хрущевские пятиэтажки из средней полосы переносить в засушливую  степь и делать квартиры со всеми удобствами. В Швеции, например, туалеты  сухие. Надо было ехать и узнавать, как эту технологию можно применить здесь, в засушливом районе, а не тратить бачок воды на каждый «пис». Мытье – только под душем. Ничего этого сделано не было.

-Вы, наверное, очень издалека, если не узнали нашу реку? – мило сказала экскурсовод и кассир маленького  музея. Но потом и ее разобрало. – Да, - подтвердила она,  - это микрорайон «съел» речку.

А потом  мы пошли в комнату, где было собрано всё  о людях, которые  посещали этот город. Я попросил Паню: «Посиди на  лавочке, я посмотрю и приду». Перечень знаменитостей, приезжавших в Оренбург,  был большой, и Паня устала меня ждать.  Поэтому, когда я  вышел, она набросилась на меня и была неостановима в своем гневе.

-Ты меня бросил! Зачем так по-хамски  себя вести? Меня  так никто не бросал!
-Паня, разве ты маленькая? Не знаешь, что такое литература и люди,  которые ей преданы?
-Ничего  я  знать не хочу!

С трудом нас, одиноких в этом городе людей,  примирил обед.


     В семью я пришел  как раз вовремя, потому что  в ней  был социальный локаут, устроенный двумя мамами – мамой и бабушкой. Паше было  пять, а  Оле четыре года. Две мамы отгородили детей по своим  важным женским соображениям от доступного детям социума.

Доступный социум в их возрасте  - это продуктовый магазин и булочная. И мы быстренько это  поправили. Детьми все было принято «на ура». Ты мал -  и вдруг  на равных со взрослыми стоишь в очереди, подаешь деньги, берешь чек, справляешься со  сдачей, выслушиваешь подбадривающие восклицания кассирши – «Надо же, какая маленькая, и уже пришла за хлебом!», гордо подаешь чек через прилавок продавцу, берешь хлеб или другую еду и кладешь  в сумку маме. Это нечто! В глазах светится восторг и сознание важного семейного дела.

    Теперь,  в подростках,  Паша  хотела стать настоящей хозяйкой в доме и в Оренбурге. Увидев в хозмаге  еще советского, ибо провинциального города,  исчезнувшее тогда в бартерной Москве мыло, она  с жаром предложила второй раз встать  в очередь и  взять еще порцию на двоих.  И  в третий раз предложила и сама с энтузиазмом стояла. Так что   мы банного мыла на полгода на всю семью привезли.


   А в Москве она занималась  (четко по кулинарной книге)  супами. И знаменитое харчо осилила. Родительски на это было приятно смотреть. И как каждый родитель  я, наивный, надеялся,  что  это не утратится. 
 
После обеда мы пошли с Пашей по книжным магазинам.  И она нашла себе повести  Владислава Крапивина. И рассказала, как герой повести  противостоял коллективу.

     Надо  же, ее волнует противостояние личности и коллектива! Как в «Чучеле» почти. Я в детстве никогда не ставил так вопрос.

- Положено три дня – и все!  - недружелюбно проговорила администратор в окошке центральной  гостиницы. - Или уезжайте или находите постоянное  жилье. Гостиница дает вам возможность за трое суток его найти.
 
Видя мою кислую  физиономию, она все же  посоветовала:
-  А вы в УВД-гостиницу идите, тут недалеко.

 Идя по улице, я жаждал  архитектурных открытий. Что это за дом? Склады дореволюционные, что ли? Сейчас каракатицей выглядят.

Двигаясь дальше, мы увидели  надпись большими буквами  «УВД»  и рядом – третью гостиницу, наконец-то нас приютившую.

А дальше наши пути в городе разошлись. Паша все смотрела на спортсменов и очень навострилась в гостинице располагать к себе женщин. Сначала они жалели ее – как это ты с отчимом так далеко поехала!

А потом они начинали учить ее жизни  и многое она в  дальнейшем применила.

И я  рад, что у Паши  - многодетная семья, что она – хорошая хозяйка и супы постоянно варит и даже нам помогает. А ее старшенькая пошла учиться на  учителя рисования и мы ждем от нее группового портрета всей семьи. Со временем, конечно.