Соло на бэк-вокале. Глава 18

Когда дядька ушел, она развернула посылку.  Там была полосатая рубашка, итальянская, дорогая, в мелкую голубую полосочку, судя по фоткам последних лет, он любил такие полосочки. И она теперь все время цеплялась за полосатые рубашки. Не думала, что столько мужчин носит полосатые рубашки.
И не обращала внимания, как это, оказывается, дорого! Она купила ее по акции, и то получилось – обалдеть! Пальто можно купить, ну, тоже на распродаже, конечно. Теперь сама думала, зачем? И почему велика? Похудел, что ли?
 Она нашла свою записку, прочла невинное поздравление, и у нее все сжалось внутри, хренова шифровальщица! И что вот так они и читают всю ее переписку? Сколько же еще народу прочитало то, что она писала ему одному! Сволочь! Сволочь! Гад! Убила бы, урода! Она вскрыла коробку конфет, которую так долго выбирала… Лучше бы купила «Родные просторы», она засунула в рот конфету, и потом без перерыва вторую, «ммм, хорошие конфеты» хрен его знает, позера, что он любит теперь. Когда-то ему нравились ее посылочки.

Как это могло случиться? Спрашивала она себя потом много раз?


 

                *     *     *





Такое отношение к действительности было на руку строителям новой культуры – пролеткульта. И они его активно поддержали.
Тоже можно как угодно относиться к художественной ценности культурного продукта эпохи, но с точки зрения структуры момента, они решали задачи времени: социальные, политические и экономические. И блестяще с ними справились, на минуточку. Им нужно было как-то уделать гениев прошлых культур, и они уделали! Было сказано примерно следующее: «Эй, вы там! Вы все - дураки! Смотрите, как надо! Вот это – круто!»
Вот это, я называю, переписать ИДЕЮ. Поставим для галочки, что я не приписываю себе творческий метод, он лежит на поверхности, поверхности исторических реалий.
 Что там? сладкое чувство любви?! – Да вот еще! «Нам любовь гудит про то, что опять в работу пущен сердца выстывший мотор!»
Что там? «сад мой, милый сад!» - Ничуть не бывало! – «задрать штаны и бежать за комсомолом!»
Мирискусники вообще забили на социальные проблемы: мир, лишенный красоты - не стоит ни внимания, ни изображения! А супрематисты сказали, если не рисовать красивого человека, тогда вообще не будем его рисовать, и стали складывать его из полосок и квадратиков.
 Это все - способы переписывания идеи. Но, может быть, детям лучше этого не знать? Но мы ведь не дети, верно? Мы думаем шире, чувствуем глубже.
Но может быть и детям пора бы уже перестать промывать мозг по поводу прекраснодушия пролетарской культуры. А сказать, как есть. Чтобы как-то сложить уже в кучу наше многострадальное наследие. И понять, какие мы. Многое из нее, из культуры, утекло за границу, и перестало быть русским вполне. Но и советская литература - не вполне русская, потому что не вся, не полная.

Не следует ли нам, поколениям, не просто преодолевшим рамки сознания революционных поколений, а счастливо избежавшим их ограниченности, перестать тупо топать по их следам? Идеологическая тенденциозность литературы, которую изучают в школе - ее даже не скрывали на заре коммунизма. Ленин в прямую говорил, хотите дискредитировать религиозность – печатайте больше французов - просветителей: Дидро, Руссо, Вольтер, Монтескье. У них столько блестяще сделанного компромата.
 Он, конечно, не так говорил, но в букве – именно это. Я бы продолжила: хотите народ, свято верующий в диктатуру пролетариата – отнимите его у церкви. О чем это говорит?  О безнравственности вождя? Да вот еще! Это говорит о нем, как об эффективном руководителе, прежде всего, о грамотно поставленной задаче, и о его трезвой оценке реальной силы врага. Ну, соперника… да нет же – врага!
 То есть изначально негативный фон этой литературы в частности, и культуры вообще имел узко практическое значение. На злобу дня. Но он ВЪЕЛСЯ в наше сознание, сознание советских людей, как клеймо, как знак причастности к ордену, как тот самый знак аутентичности.
 У декабристов, у Герцена, дореформенных дворян, даже у разночинцев тоже был такой знак – комплекс вины перед народом. Но почувствуйте разницу в вибрациях!
Стоило изгадить одно поколение – и все! Я думаю, поживи Ленин подольше, он бы отменил диктат пролетарской культуры. Ну, все-таки он сам был человек образованный. Просто у последующих капитанов – не хватило, не знаю, дальновидности, может. А может, смелости, а может, просто поосторожничали.
 

- Тут вообще большой вопрос как его держать в узде, этот народ, интеллигента чуть отпустил, он забухал и давай фарцой промышлять. Пролетария - чуть – он забухал и давай памятники сносить и девок портить… Девок портить они оба горазды…

- А если девок отпустить, тут такое начнется!.. – сказала Глафира, и выпустила дым своей неизменной папироски, - Ты какая-то сегодня сама не своя? Что-то случилось?..

Они стояли на шикарном Глафирином балконе, с видом на Смольный собор, с которого вот уже второй месяц медленно и скорбно снимали леса. Бабка курила, как всегда. Было просто удивительно, пока они лежали в больнице, та ни разу не сказала о том, что курит. При том, что Марина с Викусей ходили покурить. Обнаружилась эта пагубная страсть только после того, как они выписались, и встретились после уже здоровые и в цивильном. А то, насколько эта страсть тотальна, ЛЛ поняла через пару – тройку визитов. Глафира курила всегда!  Просто иногда она не курила.

- У меня сегодня был какой-то тип, чуть не ФСБэшник.
- Зачем?
- Ой, Глафира Андреевна, я так вляпалась…
……
… Понимаете, мы когда с ним познакомились, он был нормальный. Мы тогда совсем молодые были… Любовь. И я тогда думала, что все … И не получилось… Он в гору пошел, а я замуж вышла, и все наперекосяк, а потом встретились - у меня уже сын в школу пошел, и опять завертелось… и опять не срослось… А потом я уже сюда переехала. И пять лет не искала, и не ждала, а теперь вот опять - как больная. Да больная! Все болит... Жить не могу... Страдаю… А теперь этот мудак из ФСБ… Не верю, что он мог меня сдать… Но сдал же?.. Как он мог, Глафира?!

- Давай еще раз выпьем, за него… Сколько ему?
- Не отмечают! - она подняла  малюсенькую рюмочку - Он, оказывается, чиновник… такого ранга! - ЛЛ выпучила глаза - а был-то журналист!.. Но он мог… Он там такой – звезда! Любимчик мэра был. Он вообще талант, знаете какой!.. А я откуда знала? Ну, сказал бы, мол, то, се, не звони! Так ведь звони! Пиши! и люблю!.. Я же вежливая, я бы все поняла. Но ведь провокации! Одна на другой!





                *     *     *



               

 «Глафира обняла свою молодую подругу, задумчиво глядя на Смольный. Он вообще был ее любимым произведением из питерских соборов. Она и квартиру выбрала здесь, хотя дети предлагали разные. Очень девичий, очень изящный. Утонченный. Фарфоровый. Как те девочки из пансионата «Небесные Ласточки»

 - Мне иногда кажется, что как сущность я имею право на все, такую я чувствую власть над ним… Понимаете? Ничего прекраснее я вообще не переживала в жизни… Это как будто… я прямо понимаю, как это, когда тебе отдается женщина… И это так… поднимает, вы себе не представляете!  Я так сразу… как цветок! Расцветаю! А без него нет! Забыла даже, как бывает.

«Смольный сам по себе – образец высокого барокко, но ведь и барокко, как стиль - уже образец утонченного вкуса, столько излишеств, и потому так сложно выдержать меру. И хороший вкус… В академии художеств есть проект, каким его изначально собирались строить…»

- А как женщина я для него – вообще не существую. Меня иногда заносит, ну, провоцирует же, и я такая - без рамок, напишу что-то такое, или про секс, или еще какую-нибудь чушь бабскую. А он так реагирует, как будто не знаю, принц крови, и к нему плебейка без спроса в койку залезла! Понимаете? Сам-то кто такой! Нет, кто такой?

«Он, во-первых, должен был быть выше на этаж. И это так заметно утяжеляло всю конструкцию. Пятиглавие уже и там было задумано, у Растрелли, а вот все остальное, Стасов сильно заузил, как бы приталил платье… Этаж убавил. А Башенки оставил четырехэтажные. И это так стройнит весь ансамбль…»

- А потом он опять плачет, а я добрая девочка! опять соглашаюсь…  Это же реакция, он не притворяется, он так чувствует, это же не подделаешь… Он живой к этому так относится. Он боится контакта, договоримся до свидания – он в отказ…  А я что должна думать? Как к себе относиться? Какой цветок? Понимаете? Только о себе! Грубый и безжалостный! В жизни он грубый и безжалостный сноб!  Как и было, как всегда было! И как с этим мириться, Глафира?!

«И потом эта белизна, и эта форма - то ли подсвечник, то ли чайники, то ли флаконы для духов, в общем, что-то в нем нереально женское!»


- Идея понятна. Утешать не буду… Давай-ка мы еще накатим… За меня… А как тебя дети зовут?
- ЭлЭл, - героиня выдохнула по-солдатски, опрокинула рюмку, и отправила вдогонку целое колесо лимона.
- Что, прям так и зовут?
- Да, Эл-эл, даже так - элЭл - С ударением не второй слог… А что?
- А это хорошо или плохо?
- Да нормально, бывает, знаете как плохо. Бывают очень обидные прозвища.
- Да?
- Да. Дети ведь не добрые. Они могут быть добрыми. Но когда они сами по себе – что попало!
- Не любишь?
 Если бы они пили не наперстками, пожалуй, уже бы ушли, а так она снова налила им по рюмашке:
 - Ну, давай, дорогая, за тебя! Ты вот что, Прекрасная моя Елена, ты меня сильно не грузи… видишь ли, когда у человека кончается личная жизнь... у него остается только общественная. У меня уже лет тридцать только общественная. Или даже сорок. И высокое чувство любви меня волнует только в смысле любви к Родине.
ЛЛ прыснула:
- Анекдот…из бородатых. Советские времена. Профессор на лекции такой. Сегодня мы с вами будем говорить о любви. Существуют разные формы любви. Мужчины к женщине. Женщины к мужчине. Материнская любовь. Братская, дочерняя. Бывает любовь мужчины к мужчине - аудитория такая подобралась – любовь женщины к женщине. Но мы с вами сегодня поговорим о любви советского народа к родной коммунистической партии…
Глафира тоже засмеялась, открывая свои прекрасные фарфоровые зубки:
- Ты, между прочим, не паясничай. В наши времена это было подсудное дело!
- Да знаю я. Давайте выпьем за Родину.
- Хорошо. За любовь к Родине! – и они чокнулись, - между прочим, ничего смешного в вопросе не вижу! И он меня всерьез волнует.
- Меня тоже…
- Что?
- Волнует…
И они вернулись в столовую. Спустя полчаса они снова вышли на балкон, и, как оказалось, все с той же темой:
- …Для того, чтобы любить родину, нужно чтобы родина была какая-то… понимаешь?.. Пр-ре-екрасная!.. И ты со своими пе-да-го-ги-ческими методами, окажешься сама знаешь где. Во!.. Прекр-расная! Чтобы ее любить, нужно еще и знаешь, чтобы она хотя бы не позорилась…. Чтобы до нее дотягиваться приходилось. Понимаешь?.. А так – кто ее шалашовку полюбит – только из-под палки. А из-под палки она, вишь, какая стала, - и бабуся изобразила курицу, которой откручивают башку - Не хочешь – научим, не можешь – заставим. Вот и все высокое чувство!
- Ой, у меня есть один любимый автор – у него такая родина – как надо! Верите?
- Тебе – верю. Кто такой? Но лучше не говори, я щас все забуду, мы вот тут напишем! А завтра я тебя наберу, и спрошу, кто такой?