Соло на бэк-вокале. Глава 19

 Июнь. Выпускной.

А все это время кругом бушевали
Вселенские страсти. Кругом воевали,
От пролитой крови вскипала вода,
Империи рушились, саваны шились,
И троны тряслись, и короны крушились,
И рыжий огонь пожирал города.

Вулканы плевались камнями и лавой,
И гибли равно виноватый и правый,
Моря покидали свои берега,
Ветра вырывали деревья с корнями,
Земля колыхалась… и все это время
Они продолжали друг друга любить!
                (Дм. Быков)


-  ЛенЛексевна, ну, мы уже можем идти, все собрались…
- Наташа, у тебя очень красивое платье!

Платье было действительно красивое. В наши времена таких платьев не шили. Даже нельзя было подумать, что в этой стране девушка сможет когда-нибудь так выглядеть: узкое, почти змеиное с великолепным клешо-оным низом, уходящим в шлейф.

«Женщина, вы шляпу забыли» когда-то в ее молодости, этот клип запомнила вся страна.
 
 Выпускники в нежных тонах целуются на набережной, возле них тормозит шикарная машина, из нее со скандалом выходит женщина, в шикарном платье, вот с таким же, как у Наташи, шлейфом, вслед ей вылетает и падает шляпа, того же царственного цвета. Девочка догоняет даму: «Вы шляпу забыли». Та берет ее в руки и надевает на девчонку. Дети в нежных тонах, девочка в царственной шляпе, и уходящая в даль одинокая царица. «Берегите любовь» гласил слоган.


О  МОЛОДЫХ.
 

О молодых, несмотря на их наличие, у нас вспоминают редко. Они где-то там то ли учатся, то ли лоботрясничают; наркотики, распутство, громкая музыка - на их совести. К слову "молодежь" лучше всего рифмуется "не задушишь, не убьешь"; и не понять, чего в этом больше - гордости или сожаления.

Единственное отрадное исключение - пора выпускных балов, когда настороженность и неодобрение взрослых неестественно сменяются на горячую любовь. "Какие у этих ребят светлые лица! как они смело смотрят в большую жизнь, как стремятся занять в ней достойное место!" Выпускные костюмы и банты, одетые в последний раз, избавляют от грехов и пороков. Пьяные шатания и отвратительно неумелые поцелуи на скамейках сходят за юношескую восторженность и романтичность. "Женщина, вы шляпу забыли..."

Обратная сторона этой вседозволенности - обязанность выслушивать наказы взрослых, которые в этом плане оттяжничают до беспамятства.
На память тут же приходят смутные воспоминания, десятки примет ушедшего унылого быта: директорский запрет на кроссовки ("еще бы кеды надели!"), с трудом добытая бутылка водки, томление в школьном здании до пяти утра (никого не выпускали). И просто феноменальное отсутствие эмоций. Не было ни грусти, ни радостного предвкушения; а сам "бал" был всего лишь вялым закосом под описанные в книгах балы тридцатых и шестидесятых. Но мы не оставляли в школьных стенах ничего дорогого, а "большая жизнь" впереди также не сулила никаких соблазнов.

Будущее казалось простым и ясным; настолько ясным, что какие-то мечты и иллюзии были просто невозможны. Но мы, сами того не зная, выходили на лед, который начинал хрустеть и подламываться. Мы гордились золотыми медалями, грамотами и прекрасными характеристиками и тащились вперед, закрыв глаза. Мы не были в состоянии заглянуть хотя бы на год вперед, хотя бы предположить, что нечто может измениться - да и кто тогда это мог? Но незнакомая всем нам Аннушка уже разливала подсолнечное масло.

Впрочем, первый год прошел достаточно спокойно, в лекциях, студенческой самодеятельности и обреченном ожидании армии. А оттуда вернулись уже в совсем другую страну. Которая потом становилась "другой" чуть ли не каждый год.

И мы спешно забывали прошлое - сначала грамоты пионерских штабов, а потом и институтские дипломы; и всякий раз начинали снова. Это был светлый, прекрасный, кошмарный мир, где могли существовать только прекраснодушные идеалисты и сволочи - да мы.

Нам безумно повезло. В эпоху войн и перемен будущее приближается, и все молодеет. Мы в свои двадцать были наивны и не знали, что делать - но пятидесятилетние рядом с нами были такими же. Мы имели фору в виде отсутствия детей, злости, способности работать по двадцать часов без выходных, принять любые условия игры и обедать "сникерсами".

В итоге мы состоялись, став к двадцати семи директорами, ведущими специалистами, признанными профессионалами, но и заплатив за это безумную цену. Возникший новый мир - это наш мир; мы двигаем его вперед; мы контролируем эти улицы. Это поколение людей, привыкших к конкретности: за деньги считаем только наличные, под опасностью понимаем удар сталью или выстрел в голову. Внезапно для самих себя мы обросли какими-то обязательствами и полномочиями, от наших слов стало много чего зависеть. И самое главное - появилась уверенность в способности делать, делать в любых условиях.

Нас отделяет от нынешних выпускников всего десять лет - и огромная пропасть. Сравнивать нас невозможно. Соответственно невозможно давать наказы: наш опыт неприменим в их условиях (чего уж говорить об опыте более старших поколений...). Нам-то повезло: мы сами строили мир для себя - а это мечта молодых во все времена. Нынешние школьники могут быть спокойны за свое будущее, но они опять приходят в мир, где самые вкусные места расписаны на годы вперед. Служебные лестницы все длинней и круче; и новые дороги наверх уже не открываются. Сорокалетние отцы бизнеса еще полны сил, а за ними очередь на Олимп занимали мы...

Привычная связь поколений, когда старшие ворчали, а менее молодые помогали совсем молодым, и каждая генерация существовала в своей нише, безнадежно сломалась. Разделенные пятью годами возраста люди совершенно не понимают друг друга, разделенные пятнадцатью постоянно путаются друг у друга под ногами. Возраста смешались и в обществе, и в головах.

Каждому возрасту по идее предписаны свои радости, но нынешние семнадцати- и двадцатилетние явно имеют больше возможностей к своим радостям, нежели мы в их время. Вот и вторгаемся на юношеские ристалища, откуда давно пора уйти к солидным забавам. На рок-концертах не пройти от нашего брата, а соответствующие по возрасту оттеснены на балкон. Тридцатилетние метры-председатели до одури гуляют со студентками. Нам надо успеть, нужно отпить от каждого источника.

А они, как им и положено, знают все наперед; вернее, верят, что знают. Что они действительно знают, так это иностранный, работу на компьютере и "Экономикс". Булгакова, кстати, они тоже уже "прошли". Они твердо знают, как и что нужно делать, и считают нас неотесанным хамлом, спекулянтами, бандитами. Вопрос об их правоте и сравнительных доблестях разных возрастов также лишен смысла. Им суждены какие-то свои победы, какие-то свои истины. Но, конечно, им нас не обойти и не превзойти. Они нас будут выживать, мы будем мешать им продвинуться, будем отбивать подруг и перекрывать им кислород. Не из злости, а просто - на всех не хватит.

Они, конечно, люди следующего тысячелетия. Вот пусть и погуляют где-нибудь оставшиеся четыре года.
 (ЛК 1996)


               

                *     *     * 

               


Несмотря на то, что бордовые розы, с некоторых пор, можно считать, регулярно украшали ее жилище, девушка недолго пребывала в иллюзиях по поводу «то ли брата, то ли вообще кузена»
Чем глубже она погружалась в этот роман, тем очевиднее становились для нее разночтения в их экземплярах.  «Он на тебе не женится» - говорила мама.
«Не женится» - было написано на лицах подруг.
 «Не женится» - искоса глядели бывшие кавалеры.
 Не женится - где-то про себя знала и она. Но почему они знают? Это так очевидно? Тогда почему не очевидно мне?
«Да мало ли! Стану я отчитываться! Перед кем?»
 Он был другой. Он жил другим. С ним было хорошо. И страшно. Интересно. И страшно. Он так хорошо говорил, так красиво думал. Был так остроумен, так элегантен. А после мог взбеситься из-за пустяка. При этом совсем не церемонился. И резкость его граничила с хамством.
Для нее это было удивительно. В ее круге, от которого она совсем отстала, в связи с этим своим романом… В ее круге такт был знаком хорошего тона. При том, что и они не были «кисейными барышнями». Но несколько раз он всерьез пугал коллектив то холодным бешенством, то блестящим и жестоким зубоскальством. И они не стали туда ходить. С ней его персону никто не обсуждал, но если бы даже обсуждали…

 Она уже влипла по самое не хочу. Он быстро думал, блестяще излагал, жадно целовал, нетерпеливо брал и погружался в секс всем мозгом, если так можно выразиться. Там он становился медлительным, величавым и прекрасным, и ей ничего не оставалось, как только отдаваться и наслаждаться присутствием.

 Выходя, он до обидного быстро отвлекался, переключался на что-то другое, или засыпал, обнимая ее всю, как плюшевого медведя. Точно так же он, как будто без сожаления уезжал, исчерпав программу их свидания. Она ждала. Сначала ждала, когда появится окно в его чумовом расписание, потом его самого, потом поезда, встречи, страсти, потом отъезда,  и того, что он скажет на прощанье. Примерно в середине, тональность ожидания менялась, и это было сущим мучением.

Это могло продолжаться бесконечно…


О НЕПРОДАВАЕМОМ.

- А вот это не продается! - говорим мы друг другу, - Этого не купишь за деньги.

Говорим с гордостью, и чем настойчивее окружают нас деньги - пусть не наличием, так фактом своего существования - тем сильнее становится гордостью. Вот вам, милые! Хренушки! Душа - не продается!!! Не продается вдохновенье... Любовь. Улыбка. Здоровье. Летнее утро и зимний закат. Детский смех или его отсутствие.

Список начинает удлиняться с поразительной быстротой, и это становится подозрительным. Невозможно купить видеофильмы на языке оригинала, электрический молокоотсос, пиджак мужской 46-го размера...

- А вот это сколько стоит? - спрашиваете вы у грузной тёти за прилавком.

- Это НЕ ПРОДАЕТСЯ, - трубит она, не поворачивая головы.

- Послушайте, мне ЭТО очень нужно... Я заплачу любые деньги...

- Не продается, - отрезает она.

- Так, смотрите! Выслушайте меня минуту, всего минуту - и только за это вы получите сто долларов! За это время я надеюсь убедить вас...

- Мне неохота вас слушать, - зевает она.

И даже когда вы открываете перед ней сакраментальный чемоданчик с пачками новеньких банкнот, её глаза не загораются.

Это портфельчик не имеет у нас практически никакой силы. Он не заставит человека снять с себя заячий тулупчик, выполнить опасное задание или просто поработать чуть дольше. Огромные заводы работают месяцами без зарплаты по восемь часов в день. Но работать десять там никто не согласится - ни за какие деньги.

Соответственно, и вышеупомянутый пиджак вам тоже не привезут "ни за какие", а только по дружбе (которая, заметьте-ка, тоже ведь не продается).

Деньги для большинства из нас не имеют цены. Ведь мы привыкли обходиться без денег или воровать их. Ворованные же деньги тоже не имеют цены, поскольку перестают быть собой, точно так же, как ворованный хрусталь перестает быть хрусталем - его можно кидать в мешок и волочь по земле. Нам легче потерпеть без масла, нежели заработать на это масло. Да и, в сущности, зачем эти деньги, если на них нельзя купить пиджак 46-го размера, молокоотсос и улыбку? Деньги без вещей соблазнительны лишь для маньяка. Вот вы заработали много денег, купили на них большой белый автомобиль, пытаясь создать для себя новую, чудесную жизнь... и на первом же километре провалились в открытый люк канализации. Стоило ли стараться? И так ли уж не прав рабочий, который ни за какие деньги не пойдет закрывать люки?

Круг замкнулся, одно тянет за собой другое. Пиджак невозможно купить, потому что невозможно купить любовь, а любовь не продается, потому что не сыскать в продаже молокоотсосы.

Всегда будут вещи, которые невозможно купить за деньги, упрямо твердят поэты, потому что их не измерить деньгами. Никто же не продает виноград, на который не подвезли накладную!

Но сколько стоит вещь, которая не стоит денег? Здесь мнения расходятся. Там, где деньги имеют полную силу, почему-то считают, что если вещь не стоит денег, то она бесплатна. Люди на улицах улыбаются друг другу просто так, и помогают тоже просто так - ведь когда ты целый день что-то делаешь ради денег, в конце концов, интересно сделать нечто в порядке любезности.

Но там, где деньги цены не имеют, все эти вещи объявляются дороже денег, цена становится астрономической. Улыбки и любовь не продаются за деньги - стало быть, их вообще невозможно получить; лица вокруг остаются угрюмыми и холодными. А если уж тебе согласились что-то такое продать, то о соотношении цены и качества не стоит и заикаться: улыбки моделей в рекламе наводят тоску, стриптизёрши просто кошмарны, об уровне проституток умолчим скорбя.

В конце концов, пусть некоторые вещи ходят в натуральном обмене: улыбку за красоту, любовь за улыбку, рассвет за любовь, красоту за рассвет... Остается только неясным, что делать, если любви хочется, а душевности нет - есть лишь талант, умение работать - и деньги, полученные за всё это. Неужели профиль глуповатого красавца или веселость бездельника ценнее твоих денег, раз они могут получить вожделенное, а ты нет?

Впрочем, усмехаются циники, улыбки, рассветы и любовь нельзя купить за деньги лишь потому, что их продают за большие деньги.
Если тебе чего-то не продали в магазине - купи весь магазин.
(Л.К. 1997)


                *     *     *




Это могло продолжаться бесконечно…

Если бы у девушек часы жизни были бы размечены теми же вехами, что и у мужчин. Но это – не так. И непонимание того разрушило не одну большую любовь.

 То, что девушки хотят выйти замуж – это не выдумка какой-то девушки отдельно, это такой макрос, вечный архетип, против которого не сильно-то и попрешь, и даже если сама девушка готова и способна противостоять, какое-то время… но зачем? если любовь. И если любовь, то почему мужчина не понимает, что их отношения – объект пристального внимания? Почему не думает, почему не женится, почему не чувствует каково это - в состояние засватанной, но незамужней.
И день когда-то наступает, когда…




      
                *     *     * 

               


«…дорожа революционными открытиями Браге и Кеплера, мы абсолютно игнорируем того, кто их "спонсировал". Как не помним уже, перед кем тянулись в струнку Лермонтов и Шостакович, и кого там убеждал в необходимости путешествия Колумб.

Вполне вероятно, то были тоже достойные люди, чья доля была по-своему трудна. Бригадный генерал Лесли Гроувс волок на себе грандиозный проект, в котором были задействованы десятки тысяч людей и, что гораздо хуже, ученых. Говорят, именно ему принадлежит эпохальная фраза: "Быть начальником над творцами - всё равно, что пасти кошек" И он отвечал за всё в этом проекте. И справился. Как справился в другой стране четырьмя годами позже его коллега с сильным акцентом. Но восхищенные (правильнее было бы сказать - потрясенные) потомки в итоге считают отцами атомной бомбы Оппенгеймера и Курчатова.

Возможно, это маленькая месть истории всяческим начальникам. Ведь и Браге, кому пражские дворяне заказывали гороскопы, и Лермонтов, которому невесты отказывали по причине незначительного воинского звания, и Шостакович, писавший музыку к кинофильмам, при жизни были гонимы и оплеваны, они были натуральным посмешищем в глазах современников; зато кто-то присваивал их труд и озарения. Даже Оппенгеймер и Курчатов, которым в жизни повезло больше, вряд ли могли сравниться по социальному статусу с каким-нибудь конгрессменом от штата Айова или секретарем ЦК Фролом Козловым.

О, ужасные, темные эпохи, не ценившие гений и интеллект! Мы привычно качаем головой, хотя самое время задуматься - а что было бы, живи Браге или Колумб сейчас?

Боюсь, их доля сегодня была бы еще трудней, чем тогда, если не учитывать общего роста благосостояния. Те эпохи во всём были жестоки с гениями, кроме одного - они всё-таки играли с ними. По очень простой причине - те были нужны. Жадным, глупым, недалеким правителям и начальникам были нужны гороскопы для удачи в делах и любви, стихи - для возлюбленных, и самые свежие музыки - для бала на следующей неделе. Опять же, чем-то надо было навтыкать соседям и как-то разгадать их планы: для чего появлялись порох, атомная бомба и компьютеры. И Даниэль Дефо и Сомерсет Моэм могли писать, не думая о капризах издателей и скудости гонораров - оклады в британской разведке всегда были хороши….

… В детстве человеку кажется, что он, когда вырастет, поумнеет. Напрасная надежда, но, вырастая, он понимает, что жить можно и так. То же самое произошло с человечеством. Оно научилось жить без гениев и героев.

Когда у вас есть хорошая стратегия, вам не нужны лучшие люди: понадобится взять пару логарифмов - так это и коза сможет. Она же напишет музыку для ближайшего "бала", а серенады и вовсе стали не нужны. Да, Билл Гэйтс зарабатывает миллиарды, но любой программист вам подтвердит, что его программы ужасны, он программист такой же, как Бритни Спирс - певица. Но именно это нужно толпе, и уж совсем никому не нужны атомные бомбы и бессонные ночи аналитиков над спутниковыми снимками чужих ракет. А герою и гению, чтобы проявиться, нужна большая, трудная задача.

Начальники и правители былого гордились яркими персонами под своим началом, - пусть и так же, как гордились они своими скакунами и борзыми. Но любой де Тревиль понимал, что его карьерный рост и способность выполнять поставленные задачи гарантирует только удаль д'Артаньяна. Нынешний руководитель свято уверен, что главное - система и "менеджеризация". Пасти кошек он считает занятием глупым и опасным: мальчики в галстучках и белоснежных сорочках - вот сила, которая способна преобразовать мир.
                (Л.К. 1998)