Соло на бэк-вокале. Глава 20

Описывая девушку мечты, обычно говорят: «она такая женственная!» При том, что в быту женственность категорически противопоказана! Женственность предполагает слабость, доверчивость, открытость, незащищенность. Но в быту все эти качества – помеха жизни. А как это интересно слабой женщине коляску с четвертого этажа без лифта. А обратно?
В теории мужчина должен чувствовать себя соответственно сильным, надежным, способным защитить, оградить и оправдать доверие. Но это так, гипотетически.
Потому что чужая слабость, нежность и открытость – большой головняк для защитника. Особенно если все эти прелести, вкупе с целомудрием и смятыми простынями уже, так сказать, осмысленны и сданы в архив. Тут-то и обнаруживается, что все эти мужские игры в защитников, густо замешаны на спермо токсикозе, и благополучно излечиваются с решением этого вопроса.
 
Что касается девушек, то момент осмысления и сдачи в архив простыней и целомудрия не случайно считается краеугольным камнем для женского самосознания. И девочки его сильно недооценивают.

Во времена пассивной контрацепции этот вопрос сводился к вопросу страха секса. Как бы чего не вышло! Но в нынешние времена, когда дорогущие таблетки детям выдают бесплатно в женской консультации, не изменилось ничего. Ну, да абортов стало меньше. Но суть вопроса все та же.

 Этот такой не очевидный акт перевоплощения, знаменует одну существенную перемену. Отмену слабости, открытости, и доверчивости.  Потому что…
 либо ты с этого момента принадлежишь своему защитнику, и тебе не положено доверять больше никому другому!
 либо не принадлежишь, и, значит, ты - своя собственная, со всеми головняками и проблемами.
 И тут уже не до доверчивости! Потому что как раз сейчас и начинается настоящая женская жизнь. Положиться не на кого, и вся эта беззащитность так нелепа, посреди шумящего вокзала, под названием жизнь.

 А поскольку к этому времени девушка теряет, наряду с целомудрием, и иллюзии, и подходит к вопросу уже чисто прагматически, и с негативной коннотацией… эффективность проектов повышается в разы. А отчаяние несостоявшейся любви привносит в них импульсивность и страсть, которую мужчины так охотно принимают на свой счет.


   
                *     *     *
               
 


« … и страна, у которой такой гимн - это их страна? За тем он и символ, чтобы сделать очевидным то, о чем догадывался и раньше: с жителями Марселя или даже Сингапура у тебя больше общего, чем с соседями по лестничной площадке.

Но если уйти, то останутся одни ватники и заборы, а мысль об этом невыносима. Пока они торжествуют, эпоха цифровых технологий не настанет, и люди к Марсу не полетят. Точно также остаёшься иногда на работе, хотя вполне мог бы уволиться и найти другую. Если я уйду - что тут будет? Кто и где сказал, что этому предприятию и этой стране судьба захлебнуться в тине?

Конечно, было бы приятно ощущать себя частью общности, уважаемой тобой и многими. Однако подобный патриотизм доступен лишь посредственностям, которых возвышает причастность к державе или национальности. Будучи же человеком незаурядным, привыкаешь от подобной принадлежности по большей части страдать, причем совершенно безвинно; причем страдать от принадлежности к любой группе.

В Праге тебя укоряют за вторжение советских танков, в Москве паспорт с уральской пропиской вызывает нездоровое оживление милицейского наряда; но это всё мелочи, поскольку в родном городе тебе приходится выслушивать попреки, адресованные в твоем лице и "новым русским", и журналистам, равно как и жалобы на недочеты в работе твоего предприятия, а также и на холод в квартирах; завершается же всё это поздним вечером традиционным: "все вы, мужики, сволочи".

Ты краснеешь - обвинения небеспочвенны. Обидно - лично ты оснований к ним не давал. Можно встать и отойти в сторону; сменить гражданство и пол, к примеру. И что это даст? Краснел бы за политику США в Сербии и бабьи дурости.

Остаётся одно: быть собой. И украшать собой свою общность - страну, нацию, фирму. Надо упрямо одевать футболку с флагом, чтобы все видели - твоя страна лучше, чем кажется. "Кто этот парень? русский? А хорошая, стало быть, страна..." Моя страна, как хорошо, что есть я у тебя!  И тогда гимном твоей страны будет песня, которую ты мурлычешь под нос, отправляясь на работу.
                (Л.К. 2000)



                *     *     *



               

Итак, девушка, назовем ее Оля, недолго пребывала в иллюзиях по поводу какой-то новой жизни. Поскольку роман изначально был междугородний, а герой не звал с собой и свой переезд не планировал, настал момент, когда она оглянулась вокруг. Обнаружила массу потенциалов. Выбрала самого крутого и через неделю вышла замуж. Критерии крутизны были альтернативой нашему гению: муж был добр, отзывчив, внимателен, весел, хорош собой и приятен в общение.

Вещь, которую она не предусмотрела: муж – это не посторонний человек в жизни. Из военного трофея он быстро превращается в составляющую жизни, предмет заботы и внимания, становится близким, иногда непростительно. Завоеватели ассимилируются в первую очередь. Ну, и потом, от мужей рождаются дети.

И в то время, когда ОНА завешивала разноцветными ползунками балкон, ОН заклеивал блестящими баннерами миллионный город. Его первая триумфальная кампания была ровесницей ее сына. У мужчин, как уже говорилось – свои вехи, и его тащило вверх волевым усилием, бешенной страстью, уверенностью в себе, везением и жаждой мести. «Удача, как женщина, - говорил он, - отдается успешным!»

- Да? – она пожимала плечами, стирая горы одежды своим самым обыкновенным мужикам. У одного локти были в мазуте, у другого – колени в зелени. Жили если и не бедно, то уж никак не преуспевали. Ребенок подрастал, и уже можно было что-то порешать. Великое переселение народов уже дважды коснулось их семьи, и, похоже, намечалась третья волна.  На семейном совете определились, и она засела за учебники и словари. Единственное, чего она не обсуждала с родными, это город и ВУЗ.

Город не был секретом, на тот момент он был вообще единственным вариантом. Секретом была ее страсть. Она и ревновала, и завидовала, и тосковала, и даже, наверное, искала встречи. Ну, не то, чтобы искала. Потому что, если бы искала, нашла бы, верно? А так она приезжала на сессии два раза в год. В промежутках между занятиями и экзаменами бродила по городу, пытаясь угадать, где же он тогда бродил вечерами, после возвращения от нее.

В каком-то смысле, она отдавалась этому городу, с прежней страстью, но с той же страстью не выносила его. Они оба - и город, и ее герой - были грубияны и самовлюбленные хамы! С другой стороны, оба были чертовски умны и содержательны. Оба так приосанились с их первой встречи. Возмужали, стали выше и наряднее. Респектабельнее, дороже. Приобрели лоск и какой-то шик, что ли. Оба были высокомерны, спесивы, невнимательны и заморочены на себе.  И оба напряженно ждали своих амазонок. Оба признавали только силу и власть.

 При этом ее магия была неотразима для обоих. Просто у нее ее было так мало – магии. Она едва-едва об этом узнала и даже, возможно, никогда бы не узнала о ней, не случись с ней этот человек, и этот Город. Этой магией была злость. А она тогда еще была такой доброй девочкой. И даже тогда, когда он приезжал к ней с бордовыми розами, эта магия спала. И ей бы все равно было не удержать его, потому что… Он признавал только силу. Они оба. Она должна была стать ведьмой, чтобы разбудить их интерес. И это злило. Потому что про себя она изучала совсем другой предмет, и в этом предмете у нее была реальная пятерка. Эта пятерка не открывала двери, но открывала сердца. Хотя, для обычной практической жизни не имела, конечно, никакого реального применения. И она бродила по Его улицам, одинокая и собранная, по капле выдавливала из себя кроткое созданье. Как и по его страницам. Она чувствовала себя посторонней, и это ее злило. Его присутствие в ее жизни не было сиропом! оно не было даже простым благом! Пользы от него было - только то, что он ее злил, злил, злил! и заставлял двигаться!
Примерно в это время подружка пересказывала ей кино, про мальчика-почтальона, который один спасся с затонувшей баржи. И посреди зимы шел через ледяную пустыню к своим, к линии фронта. А сорок третий год. И зима, и он на белом снегу, в своем черном пальтишке, как муха на потолке, за которой охотился безумный мессершмитт, который для разминки пытался его расстрелять, и никак не попадал, летчик злился и  с каждого захода прилетал проведать ребенка. Мальчик сто раз оказывался на грани замерзания, и только звук этого жуткого мотора выводил его из комы и заставлял двигаться, будил и вел, будил и вел. И эта дуэль составляла содержание жизни обоих и фильма вообще.
 Призадумавшись крепко о смысле, они с подружкой решили, что мальчик выжил, благодаря этому треклятому немцу!  А перейдя к более широким обобщениям договорились, до того, что вообще многие связи и семьи, в том числе, существуют не благодаря друг другу, а вопреки.  Люди делают карьеры вопреки, зарабатывают деньги, учатся, лечатся, и преуспевают, от обречонки, от тоски или несостоявшейся жизни. И что мотиваторы многих абсурдны, но другие – не работают.


О ПРОФЕССИОНАЛАХ

Это была наша последняя религия, последняя наша надежда.

Когда последовательно рухнули веры в Идею и Коллектив, в кибернетику и единство благородных сердец, - наши отцы стали верить в профессионализм. Пусть дадут людям возможность работать, и всё будет хорошо, - говорили они друг другу, - Все беды - от халтуры.

И сами они работали запоем, лишь проклиная мешающее начальство. Работа была единственной их радостью - за неимением остальных. В итоге ракеты летели, лампочки горели и поезда стучали; что было чудом, если принять во внимание все остальные обстоятельства.

И мы росли такими же. Тебе могли простить неприятную ухмылку, если ты помнил функции "двадцать первого инта", про котлету в привокзальном буфете говорили "ну, это штучка для профессионалов!", а в работе с девушками (потому что это тоже работа) главное было "системный подход". Впрочем, до девушек ли, когда столько новых протоколов!

Конечно, со временем уверенность, что, кроме компьютеров, нужно только чудо, ушла. Как и вера, будто профессионалы способны переделать мир. Они его могут спасти, и он начинает катиться к очередной пропасти, как мост, рухнувший прошлым летом и восстановленный таким же, как он был накануне аварии. Большую войну не выигрывают одиночки.

Но профессионалы об этом не думают. Как спаниели не думают, стоит ли утка того, чтобы её ловить. Профессионалу хорошо сделать работу важнее, чем её заказчику даже. Иначе огонь, который в тебе когда-то зажгли, сожжет тебя дотла. И ты делаешь то, что умеешь: чудеса. Делаешь невозможное, - точнее, то, что не умеет больше никто. И никогда не говоришь: "Сделаю что смогу", так как делаешь то, что надо, и чуть больше (на всякий случай).

Ты прощаешь начальству нерешительность и лень, и вот эту уверенность, что, если они взяли на работу специалиста по невыполнимым операциям, то работа будет готова уже назавтра после двухнедельных начальственных обсуждений, надо ли её делать; причем будет сделана без фондов, прикрытия с воздуха и за ничтожную зарплату. Ты спокойно смотришь им в глаза, потому что знаешь, что их уважают или боятся потому лишь, что на них работаешь ты. Кем был бы Людовик XIII без Ришелье, а Ришелье - без Рошфора?

Это твоё имя вселяет надежду или внушает ужас; и зачастую одно только появление твоё решает дело. Поэтому хорошие профессионалы вселяют и внушают своим именем в одном месте, а сами едут в другое последним вагоном поезда, чтобы наделать там дел, формально отрицая всякую к ним причастность и вообще официально отсутствуя там, тихо появившись и так же исчезнув после, - и таким образом убивают двух зайцев. Иногда даже кажется, что эти люди и детей заводят под псевдонимами. В любом случае, их присутствие выдают только фантастические результаты; впрочем, молва давно приписывает им все чудеса в округе.

А вот людей в помощь не надо, потому что на других не положиться, за ними только и приходится переделывать. Если что и надоело, так бродить по колено в идиотах и везде натыкаться на чужую халтуру. Они не понимают слова "не могу". Профессионал живёт за пределом, в таком контексте, что помочь ему может только чудо, то есть другой профессионал. У него дома трубы не текут, а взрываются, и тут нужен сантехник по невыполнимым миссиям.

Поэтому доверяют они только друг другу, узнавая себе подобных по каким-то невероятным признакам:

- Мы проверили этого твоего врача. Крутой мужик. Ему под сорок, однако он не женат. Знаешь, что это значит, дружок? Он не спит ночами, всё бродит по вызовам.

И человек, личную жизнь которого также сожгли вечерние совещания, уважительно кивает: да, этому можно доверить трудный случай. А у нас как раз такой. У нас других не бывает.

Но такие встречи редки, и профессионал одинок безмерно. Он изнемогает от медлительности начальства и несговорчивости подчиненных, он устал приходить в пустую квартиру. Он умеет работать, и оттого его не зовут на праздники. Да, он знает, что небо хранит его, и ему понятен символ, смысл которого знали еще тамплиеры: из Облака высовывается Рука и бросает вниз Ключ. Но точно также он знает, что стоит ему тормознуть или оступиться, от него откажутся и черти, и ангелы, да еще и заявят о полной к нему непричастности.

Он что-то вспоминает, усмехается и шепчет: "А всё-таки я это сделал"

Это его единственная радость. Единственная его привилегия:

Он сам ставит себе оценки
                (Л К. 2000)
               



                *     *     *

 

 
Она готовилась к подвигу. И не могла решиться. Зачем он ей так уж был нужен, она и сама не могла себе объяснить. Ее злило, что ей все время нужно его догонять, и ей это совсем не нравилось! Ей нравились его тексты.
 Он писал малюсенькие эссе, с ладонь, о чем угодно, не особо ограничивая себя, и не выбирая темы. Так пели, рапсоды Древней Греции, пилигримы средневековой Европы, акыны-кочевники в татарской степи, древнерусские гусельники, кое-кто из японцев. Жанр назывался: «что вижу, то пою» Так было сделано «Вино из одуванчиков» Брэдбери, так бы она сама, наверное, пела, если бы могла.
 Мулька была в том, что у него был очень современный слог! Крутой! Ни на кого не похожий! Эта страсть, и дерзость, даже превосходство, ментальность жителя современного мегаполиса,  такой… э-э… социально-политический и технологичный слэнг, ироничная игривость, или игривая ирония, какая-то запредельная эрудиция и легкость, с какой он оперировал информацией, при том такая очевидная гражданская позиция - все это, в сочетании с былинной формой, просто взрывало мозг!
От него невозможно было оторваться. И она подсела. Перерыла все старые газеты, перевернула весь дом. Брат, у которого она останавливалась на сессию, молча и внимательно наблюдал из кухонного проема. Она пожала плечами, он кивнул и снова погрузился в книжку. С тех пор домашние собирали для нее вырезки. А она их читала, и как бы плакала. Так бывает, когда никто не видит, а плачет только сердце. И злилась. И набиралась мастерства в этом черном ремесле
               
Разумеется, через какое-то время, в его записках появилось то, чего она так боялась, темы огурцов и  персиков, и она взвыла! «Форэвер» стал квадратным! Она к тому времени знала это уже не понаслышке.
 Именно тогда она научилась бить посуду так, как делала это теперь часто. Например, яростно стряхивала на пол содержимое подноса с грязной посудой. Или красивым гребным жестом сметала с праздничного стола все, что имело несчастье там находиться, или….


О ТРИДЦАТЬ ПЕРВОМ.
Год назад мне исполнилось тридцать.

Сколько же мне лет сейчас? Ответ, который напрашивается сам собой, скорее всего, неверен - человеческая хронология имеет мало общего с правилами арифметики.

Я четко знаю только одно: чтобы прожить этот год, от меня потребовалось больше сил и терпения, чем за предыдущие тридцать. Раньше, к примеру, время шло само собой. Сейчас его приходилось тянуть, как веревку, чтобы оно двигалось: чтобы кончился день, и еще потом - чтобы наступило утро.

Нескончаемые дни; бесконечные недели; месяцы, которые не знаешь, как дотянуть. И когда казалось, что хуже уже не будет, что уже всё, отпустило - начинал звонить телефон. Бушующий август сменяется черным сентябрем, за которым наступает яростный ноябрь. Тот затягивается на два месяца и падает в кромешную мглу января. А февраль…

Я не помню, что было в феврале. Говорят, я ходил на работу, вспоминают, что я иногда улыбался - я не помню.

Только во сне я опять увижу вьюгу, и опять в этой буре я буду пытаться что-то склеить, спасти, вытянуть, и строчки на мониторе будут наползать друг на друга, а уже потом, в автобусе домой у меня откажут мозги, и я проеду свою остановку.

Но, вполне возможно, то мне не февраль снится, а сентябрь. Там тоже буря была…

…Когда просишь у судьбы настоящего дела, подлинной страсти, то и другое налетает внезапно и страшно, как встречный поезд. И поздно просить отсрочки, и нельзя помедлить. Возможность - не подарок судьбы, а её приказ: не примешь - сбросит под откос без жалости.

И надо идти туда, где тяжелее и страшней всего: скуля от боли, хрипя от страха, не зная, как дожить следующий день. Нет большего ада, чем жизнь, где масштаб твоей судьбы больше тебя самого; и нет большей вины, чем когда это так.

Я был не готов к своему тридцать первому году. Я не понял вовремя, что двадцатые уже кончились. Вот и горели розетки у меня дома, вот и пронизывал меня до костей ветер.

Я только и знал, что нельзя закрывать глаза и еще больше нельзя отвернуть. Если прикрыть глаза, то, открыв их, увидишь картину, еще более ужасную; а закрыть их навсегда тебе просто не дадут. Ты нужен тут, и веревка оборвется. Никаких веревок - ты должен быть у Двери, Ключ к которой Падает с Неба. Падает только к твоим ногам.

Я достаточно силен, чтобы возбуждать ярость врагов и пробуждать любовь. Я слишком слаб, и враги остаются недобитыми, начальство - недовольным, а любимыми я проклят.

Впрочем, начавшаяся жизнь слишком серьезна, чтобы искать похвал и любви. Пушкин, что ли, когда-то писал: "Я обожаю тебя - и ненавижу деспотизм". В наше время пейджеры пищат: "Я ненавижу тебя. И хочу огурцов". Огурцы по всем раскладам важнее. Произошла конверсия душевных, духовных проблем в бытовые и медицинские.

Жизнь упростилась до жути. Вечные вопросы, кто прав, кто виноват, свернулись до короткого "Кто?". Всегда, во всем - один шанс на двоих. Да и чей это шанс, уже неважно. Огурцы важнее.

Снова надо свернуть под "кирпич", и идти вопреки всему, и на предупреждения друзей только кивать благодарно, но безразлично. Я сам знаю, что иду не туда, куда надо. Куда надо, идти поздно. С жизнью, которая не сложилась, можно делать, что угодно.

Всё ты врешь, скажет зеркало. Седины так и нет, и твоё рвущееся сердце на самом деле бьётся безразлично-ровно, и даже на грани безумия ты не забудешь пообедать.

Значит, тебе опять тридцать; вы, детишки, поверьте, а поймёте потом. Вьюга не кончится, и табло "УГРОЗА" опять горит, освещая жизнь подобием смысла.

Терпи. Таких годов тебе осталось еще, как минимум, шесть. И каждый труднее всех предыдущих вместе.

На пять даже не надейся.
                ( Л.К. 2000)


                *     *     *   

 
               

- Лен Лексеевна, с вами все в порядке?
- Что?
- У вас все хорошо? А то все собрались…
- Да, хорошо, сейчас поедем.
- Куда поедем, мы уже приехали… - засмеялась Наташа Колбасина.
- Спасибо, Наташа, у тебя очень красивое платье.
- Вы уже говорили, правда, красивое?! – Наташа гордо посмотрела на несчастного Александрова. Эти вампирские девушки совсем гасят своих мальчиков.
Платье было действительно красивое. В наши времена таких платьев не шили. Даже нельзя было подумать, что в этой стране девушка сможет когда-нибудь так выглядеть: узкое, почти змеиное с великолепным клешо-оным низом, уходящим в шлейф.
«Женщина, вы шляпу забыли» когда-то в ее молодости, этот клип запомнила вся страна.
 Выпускники в нежных тонах целуются на набережной, возле них тормозит шикарная машина, из нее со скандалом выходит женщина, в шикарном платье, вот с таким же, как у Наташи, шлейфом, вслед ей вылетает и падает шляпа, того же царственного цвета. Девочка догоняет даму: «Вы шляпу забыли». Та берет ее в руки и надевает на девчонку. Дети в нежных тонах, девочка в царственной шляпе, и уходящая в даль одинокая царица. «Берегите любовь» гласил слоган.
А ее герой над ним глумливо потешался, или просто сердился. Иногда печатный текст совсем не верно передает эмоцию.