Свадьба по-американски

О, дорогой читатель, я расскажу тебе странную историю, которая могла произойти только в Америке и нигде больше. Ведь США, как уверяют нас сами американцы, это страна возможностей, где бурлит неиссякаемый источник богатства и успеха. Но так ли это? И какой ценой им обходится вся эта ложь? Мы не станем слепо доверять здешним газетам и Голливуду, а обратим свой пристальный взгляд на вполне типичного американца, который утверждает, что у него есть всё.
- У меня есть свой дом, машина, и собака Уолтер, - говорит Билли.
- Что вы говорите?
- Да, так и есть, сэр.
Потом Билли добавляет, что дом у него куплен в кредит на тридцать пять лет, а сделан он из говна и палок в самом криминальном районе Нью-Йорка. Машину же он взял со скидкой на рынке подержанных автомобилей, где продавец Донни Филькенштейн презентовал ему ещё и шариковую ручку. Хоть Билли и не умеет читать и писать, но невероятно счастлив, что живёт в Америке, а не в какой-нибудь дыре где-нибудь в Миннесоте. Или, например, у помойного корыта в Канзасе, где до ближайшего магазина час езды на машине. К тому же у Билли есть Уолтер, и они лучшие друзья.
- Да, сэр. Мало кто может похвастаться, что у него есть друг, - говорит Билли. - Разве что мистер Ковальски, но он дружит с крысой Матильдой! Согласитесь, что это весьма странная дружба. Мне в этом смысле повезло. Мы с Ултором парни, что надо. Всё-таки мужская дружба намного крепче женской. И мы христиане.
- Удачи тебе, Билли.
- Да, сэр. Спасибо, сэр. До свиданья.
- Прощай, Билли.
 Что ж, перенесёмся в другой район Нью-Йорка и посмотрим на других его обитателей. Бруклин – здесь живёт самая значительная часть американских евреев, которые состоят в различных хасидских группах и сектах. Примечательно, что большинство из них совершенно не знают американского языка и говорят исключительно на идиш. Но многие хасиды до сих пор знают русский язык, и умело его используют в своей речи. Объясняется это тем, что основателем Хабада является некий ребе Шнеур Залман из Ляд, который жил в России в Курской губернии в восемнадцатом веке. Раввин Ёни говорит, что хасидская культура - это по большей части русская культура. Кухня, традиции, песни. Всё потому, что хасидизм сформировался в России. А ещё дело в том, что в Бруклине есть целые хасидские районы, где вся инфраструктура принадлежит евреям: магазины, заправки, школы, и целые дома. Поэтому не обязательно знать американский язык, когда ты всю жизнь ходишь в одну и ту же школу или синагогу Хабад-Любавича, и находишься там с утра и до позднего вечера. Другой жизни эти евреи почти не знают. Тут даже дети не могут ходить в кино и развлекаться так, как это делают обычные американцы. Всё предписано религиозными нормами, и ребёнок всегда под контролем общины. То же самое касается питания, музыки, технологий, и общения с людьми. Всё должно быть кошерным. Хасиды не рекомендуют читать всякую американскую дрянь, поэтому детей воспитывают исключительно на еврейской херне. На историях о великих раввинах, славных учителях Торы, и на заповедях собственной богоизбранности и исключительности. Ибо Талмуд утверждает, что только евреи являются полноценными людьми, а остальные – гои, то есть животные. Отсюда и запрет читать скотскую литературу, особенно девочкам. Так что если вы заведёте разговор с молодым евреем из Бруклина о «Звёздных войнах» или Бэтмене, он заткнёт уши и убежит. Дошло до того, что из-за культа кошерности у хасидов появились и кошерные телефоны. Они отличаются от остальных тем, что в них отсутствует видеокамера и доступ в интернет. Потому что нельзя приличному еврею смотреть видео и сидеть в интернете. Но люди есть люди, и кто-то всё равно высовывается из замкнутых сект и общин, чтобы посмотреть широко раскрытыми глазами на всё многообразие мира. Такими любопытствующими людьми была и чета Штейнгольдов. Эта семья совсем недавно иммигрировала в Америку из Польши. Посмотрите на этого бородатого мужчину, это шляпник Мойша, а рядом с ним, чуть сутулясь, плетётся его жена Ида. Она не лысая, как обычно положено быть женщинам у хасидов, и не в парике. По приезде в Америку, и по наущению краковского ребе Герша, они поселились в Бруклине, чтобы было легче и быстрее адаптироваться к американскому образу жизни. Но, как оказалось, было всё не так просто. Мойша быстро убедился, что шляпников тут и своих хватает, и ему просто негде было развернуться с его талантами. Люди частенько проходили мимо и не оказывали должного внимания. Хасиды и хабадники были не только чересчур кошерными, но и отоваривались исключительно у своих и давно знакомых сородичей. Пришлым и не состоящим евреям в их общинах, они не доверяли. А Мойша Штейнгольд, со своим семейством, был обыкновенным и светским евреем, без всех этих пейсов, шляп и чёрных сюртуков. Впрочем, давайте спросим об этом у него самого.
- Мистер Мойша, почему вы не хотите стать таким же ортодоксальным евреем, как они? Вы бы стали для них своим.
- Во-первых, я американец. И меня зовут теперь не Мойша, а Моррис. Вот мои документы и печать, что я Моррис Штейнгольд, и я американский гражданин. Я делаю шляпы. Любые шляпы. Шапки и шапочки. Во-вторых, разве быть евреем уже недостаточно, чтобы вести дела?! Вам нужна шляпа? Недорого.
- Нет, спасибо.
- Может, желаете лифчик для своей фройляйн, или бюстгальтер для пани? Моя жена Ида, тоже уже американка, разработала стандартизованные размеры бюстгальтеров в зависимости от объёма груди, создала первые модели для кормящих матерей, а также придумала регулируемую по длине застёжку. Это очень удобно.
- Спасибо, не надо.
- Совсем недорого.
- Нет, не надо.
- Тогда не мешайте работать! Что вы топчетесь тут, закрывая собой всё поле деятельности.
- Простите.
- «Простите» на хлеб не намажешь! Ступайте отсюда! Ты видела, Ида, с кем приходиться встречаться? Придут, спрашивают, почему я не такой жид, и ничего не покупают! Нонсенс! Эй, мистер! Если купите шляпу или бюстгальтер, то я завтра же стану для вас настоящим бруклинским жидом! Даже негром буду, если приобретёте нашу чудесную продукцию.
- До свиданья, мистер Моррис.
- Катитесь к чёрту с вашим «до свиданья»! Ходят тут всякие… Нет, Идочка, зря мы припёрлись в этот жидовский Бруклин. Этим евреям совершенно невозможно чего-нибудь продать! У них, как в Варшаве, всё давно схвачено! Завтра же пакуем чемоданы и узелки и перебираемся на Манхеттен! Там хоть приличные люди живут, а не эти мошенники и проходимцы! Уважаемый ребе Герш где-то непредусмотрительно ошибся, когда направил нас в это злачное место. Дай бог ему здоровья.
Что ж, последуем и мы осторожно вслед за мистером Моррисом и его супругой на Манхеттен, потому что именно с него и начинается наша странная история.

Манхеттен – почему-то всегда вспоминаются знаменитые строки Вилли Токарева, когда попадаешь именно сюда. Ты, конечно, помнишь, любезный читатель, его песенку: «Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой»? Это оно самое, Манхеттен. Первый взгляд на него – это удар. Не физический, нет. Это удар по всем вашим чувствам, по вашему представлению о мире, по вашему собственному «я». Для приезжего, выросшего в тишине провинциальных городков или даже в более спокойных районах других мегаполисов, Манхэттен – это не просто район Нью-Йорка, а город в городе. Это живое, дышащее существо, Змей Горыныч, который одновременно завораживает и пугает. Как-то сжимаешься весь, когда видишь такое вокруг. Небоскребы, словно гигантские пальцы, тянутся к небу, пронзая облака. Их стеклянные фасады отражают солнце, создавая ослепительный калейдоскоп света, который заставляет вас чувствовать себя крошечным, незначительным. Вы стоите на тротуаре, а над вами возвышаются эти титаны из стали и стекла, и кажется, что они вот-вот обрушатся, погребя вас под собой. Это ощущение собственной ничтожности перед лицом такого грандиозного творения человеческих рук вызывает благоговейный трепет. Страх и ужас подкрадываются незаметно, как тень, скользящая по улицам. Это страх перед неизвестностью, перед огромным количеством людей, которые мелькают мимо вас, как единый, неуправляемый поток. Каждый спешит, каждый погружен в свои мысли, и вы чувствуете себя потерянным в этом океане лиц. Их глаза, если вы успеваете их заметить, кажутся холодными, отстраненными, словно они смотрят через вас и не и не замечают, что вы тут. И везде вы слышите гудки машин, сирены, крики уличных торговцев, обрывки разговоров на десятках языков – все это сливается в какофонию, которая давит на уши, на мозг. Вы пытаетесь сосредоточиться, но это невозможно. Звуки проникают в вас, заставляя нервы натягиваться, как струны. Вы чувствуете себя уязвимым, открытым всем этим звуковым атакам, и тотчас же в вас поселяется нервное ощущение опасности. Улицы кажутся бесконечными, лабиринтами, где легко заблудиться. Темные переулки, где свет фонарей едва пробивается, вызывают тревогу. Вы услышите истории о преступлениях, о мошенниках, и каждый подозрительный взгляд, каждый резкий звук заставляет вас снова сжиматься. Вы инстинктивно держитесь ближе к стенам, стараетесь не привлекать к себе внимания, чувствуя себя добычей в этом каменном лесу. Но именно эта грандиозность, эта мощь, эта кажущаяся безжалостность Манхэттена и притягивает. К этому надо просто привыкнуть. Но мистер Моррис, в отличие от жены, даже глазом не повёл, когда всё это увидел. Он увидел клиентов и возможности.
- Ида, этим людям срочно нужны мои шляпы и твои бюстгальтеры, - сказал он. – Много шляп и бюстгальтеров. Ты не заметила?
- О, дорогой мой Мойша. Тут так страшно, - проговорила она.
- Глупости, - ответил он. – Здесь замечательно.
Тут они и обосновались. И действительно, со временем дела у мистера Морриса заметно улучшились. Шляпы на Манхеттене продавались хорошо, но вот с бюстгальтерами как-то не пошло. Женщины подходили, глазели, хотели, но моды на них ещё не было. Как-то все были в узких и тугих корсетах, тогда как в бюстгальтере им было намного удобнее и лучше.
- Ничего, Ида, - утешал жену мистер Моррис, - Скоро они поймут, что ты гений. Я в этом уверен. Ведь твоё изобретение чудесно. Просто женщинам надо немного времени, чтобы понять, что твой бюстгальтер переносит всю тяжесть груди на плечи, поддерживая её при помощи лямок, не то, что этот ужасный и пошлый корсаж, который подпирает грудь снизу. Погоди, дорогая, когда-нибудь они сообразят это.
- Спасибо, дорогой, - сказала Ида. – Когда ты так говоришь, я начинаю в себя верить.
- Вот и правильно.
Но и спустя год дело не пошло. Да, был момент, когда идея освобождения от корсета была подхвачена суфражистками, мол, корсет обрекал женщину на несамостоятельность и малоподвижность и, следовательно, служил орудием закрепощения женщин. Однако и это ничего не изменило. К тому же Ида уже и не претендовала на успех из-за вечных родов. Да, дорогой читатель, я совершенно забыл сообщить тебе, что у мистера Морриса и его жены Иды были дети, и в основном одни девочки. А мистеру Моррису позарез нужен был мальчик. Что он не делал, чтобы мечта его, наконец, сбылась, но бог то и дело испытывал его терпение. И вот, как-то осенним утром, он решил сходить к ребе Якову Райху. И тот, выслушав все печали, сразу обнаружил причину отсутствия наследника у мистера Штейнгольда. Сказал, что негоже женщине заниматься мужскими функциями при живом муже. Не должна она лезть в мужской бизнес и выдумывать всякие бюстгальтеры.
- Её удел быть матерью и домохозяйкой, - строго заявил ребе.
- Но моя Ида умница, - запротестовал мистер Моррис.
- От того и сына не имеешь, что она не на своём месте, - отвечал ребе Яков. – Жена должна быть за мужем, а не впереди него. Это она замуж вышла, а не ты за бабу. Твоя Ида залезла в штаны, когда ей платье положено. Избавься от ненужного и будет тебе сын.
- От чего избавиться, ребе? От Иды? – испугался мистер Моррис.
- От атрибутов в ней мужского начала. Пусть она вылезет из брюк и обратится снова в женщину. В мать и домохозяйку.
- Что вы хотите сказать, уважаемый ребе? Я вас не понимаю.
- Избавься от этих чёртовых бюстгальтеров! – не выдержал раввин и гаркнул.
- О, - только и сказал мистер Моррис.
- У меня есть кузен, - продолжал раввин, - он может купить патент на изобретение твоей жены по сходной цене, если ты всё выбросить надумаешь. Какая-никакая, а прибыль тебе выйдет от этого проклятья. Если желаешь, я поговорю с ним.
- Да уж будьте любезны, уважаемый ребе, замолвите словечко.
На том и порешили. А через год, как и предрекал ребе Яков, у мистера Морриса родился сын Джейкоб. Великий был праздник в доме Штейнгольдов. Сделка с кузеном раввина оказалась полезным и счастливым мероприятием. Радости не было конца до тех пор, пока мистер Моррис не узнал, что бюстгальтеры Иды стали популярным хитом сезона в руках того самого родственничка раввина Якова. Что он буквально озолотился на изобретении его жены, да ещё компанию учредил по конвейерному выпуску, и фабрику открыл под своим лейблом.
- Вот же мерзавец, - негодовал мистер Моррис.
- Не печалься, милый, - говорила Ида. – Это была всего лишь жертва ради Джейкоба, и мы её сделали.
- Да, дорогая. Всё верно. Это была жертва, - соглашался с женой мистер Моррис. – Но каков же подлец, а?
А из-за угла на них в это время смотрели острые чёрные глазки старшей дочери Ривки. Она стала невольной свидетельницей этого разговора, и не всё тогда поняла, но потом, она часто вспоминала эту картину с удручённым отцом и великодушной матерью. Эта несправедливость врезалась в её память на всю оставшеюся жизнь. 

Тут, дорогой читатель, мы перенесёмся немного вперёд. Мы и дальше так будем переноситься, чтобы не зацикливаться на обыденных вещах. Думаю, будет мало интересного в том, как проходят дни и недели в семействе Штейнгольдов. Скажу только, что с тех пор минуло уже пять лет. Мистер Моррис зарабатывал достаточно, чтобы содержать жену и детей, однако дальше этого не выбился. Он не открыл фабрики, не запустил конвейер, и не разбогател на шляпах, как кузен раввина Якова. Между тем, его отчаянно съедала злость, обида и зависть на них. Что собственно и мешало ему подняться. Мистер Моррис стал незаметно для себя грубым, жадным и жестоким существом. Единственный человек перед кем он себя сдерживал и кого слушал, это была его жена. Но с детьми был всегда строг и порою небрежен. Даже с Джейкобом. Особенно с ним. Мистер Моррис много переосмыслил с тех пор, и ту цена, которую, как он считал, заплатил за сына, казалась ему теперь нестерпимо огромной. Он даже пересмотрел свои взгляды на неравенство полов, которые бытовали тогда в Америке. Сын или дочь стали не важными в вопросе наследия. Важным стал только результат от них, а не пол ребёнка. Его гениальная жена служила ему примером, и он ругал себя за то, что был тогда таким слепцом. Сын померк в его глазах, и, глядя на него, он видел свою глупость, позор и стыд. Джейкобу было уже пять, и он не разговаривал. Он не считал и не писал, как другие его дети. И возможно, сын мистера Морриса станет в дальнейшем идиотом. Такое предположение вывел доктор Янкель Шульц, и это ещё больше угнетало мистера Морриса. Но в глубине души мистер Моррис этому не хотел верить, и с нетерпением ждал, когда Джейкоб заговорит и проявит себя. Ведь такая была сделана жертва ради него, должно же быть что-то в нём, что утешит и успокоит все его чаяния. Он даже не заметил, что всю эту тревогу, мысли и злобу впитывала от него старшая дочь. Что она вырастала хищным зверьком, расчётливым и безжалостным к остальным. Что она так же, как и он, гнобила и презирала людей. Младшие сёстры боялись Ривку, но Джейкоб не боялся. Однажды он схватил её за волосы, притянул к себе, и вылил ей на голову гороховый суп. Все домашние застыли от произошедшего. Ривка захотела в ответ ударить брата, влепить ему звонкую пощёчину, но мать отшвырнула её с такой силой, что та с размаху ударилась головой об стену.
- Не смей! – закричала мать. – Никогда не смей этого делать!
Она взяла сына на руки и ушла с ним в другую комнату. Мистер Моррис лишь усмехнулся, взял газету и закрылся ей от всех. Сёстры захихикали, а Ривка… ожесточилась ещё больше.

Когда-то мистер Моррис отправил учиться Ривку, не как все набожные евреи своих детей в иудейскую школу, а в обычную американскую школу имени Авраама Линкольна. И училась она не то, чтобы не плохо, а была какой-то себе на уме, и не социальной. Но при этом, где надо – подлизывалась и заискивала, а где не считала этого достойным – хамила и презирала. Она не любила заносчивых умников, бесхитростных дураков и слабовольных неудачников, но обожала низвергать их и ввергать в отчаяние. Так она чувствовала себя выше «уродов», каковыми она считала почти всех, и живой. Она умела мстить и делала это легко и просто. Как-то раз её обозвал жидовской сукой Чарли Кохрейн из старшего класса, и она весь урок потом просчитывала варианты возмездия за нанесенное ей оскорбление. Она перебирала кучу возможностей, но все они были либо слишком глупыми и детскими, либо чересчур простыми. И тут Ривка вспомнила отцовскую газету, где в криминальной хронике рассказывалось о каком-то эксгибиционисте, который пугал женщин в парках и на тихих улочках. В голове тут же созрел план. Она воскресила в памяти ту самую обиду, когда мать швырнула и накричала на неё, и расплакавшись, побежала прямо к директору в кабинет. Габриэль Р. Мейсон внимательно выслушал её, и был несказанно возмущён, когда узнал от Ривки, что один из старшеклассников принуждает маленьких девочек целовать ему писю.
- Какой стыд и позор! – взволновался мистер Мейсон. – Не позволю!
Ривка указала на Чарли, и больше никто с того дня не видел этого мальчика. Он куда-то пропал. Но с тех пор Ривку стали опасаться все школьники. За ней пошла дурная слава, и пререкаться с ней не хотел никто. Сначала это забавляло её, но вскоре стало невыносимо скучно. Да и учиться становилось как-то не интересно. Когда у неё впервые начались месячные в девять лет, она уже тогда поняла, что выучила всё, что ей надо, и в остальном обучении больше не нуждается. Какой-то Шекспир или препарирование лягушек не вызывали в ней ни понимания, ни тем более сочувствия. Она даже учителю по химии как-то выразила своё откровенное недоумение:
- Что проку от вашей науки, если она не даёт ничего хорошего обычным людям? Ваши реакции, оксиды и соли не принесут им в будущем никакой пользы. По-моему, в жизни есть вещи куда интереснее.
- Например? – удивился учитель.
- Деньги, - просто ответила Ривка.
Учитель, мистер Карл фон Флюгер, открыл рот и не нашёлся, что сказать. Да, он пытался объяснить важность и нужность таких знаний, которые могут открыть перед человечеством новые горизонты и перспективы, но Ривка лишь ухмыльнулась и спросила:
- Сколько вы зарабатываете, мистер Флюгер?
- Я? - спохватился учитель. – Я получаю достаточно, мисс Штейнгольд. Но это совершенно не важно. Ведь…
- Тогда почему на вашей ширинке не хватает пуговиц, а на локте пиджака дырка? – сказала Ривка. – Неужто ваш карбонат натрия не соизволил купить вам приличный костюм?
- Нет. Не соизволил, - ответил мистер Флюгер. – Но не в карбонате дело. Просто я не отчаиваюсь...
- А пора бы начать, - ответила Ривка. – Девушки любят практичных мужчин, а не заоблачных.
Мистер Флюгер замер, потом медленно присел за свой стол, и урок продолжался в полной и молчаливой тишине. Ривка была довольна. Ей очень понравилось, что её железные аргументы наглухо разбили научную позицию бедолаги Карла фон Флюгера. Шок и трепет обуяли несчастного немца. На следующий день он слёг и не вышел на работу.

Так оно и продолжалось до поры, до времени, пока Ривка не решила окончательно бросить школу. Ей было уже четырнадцать лет. Мистер Моррис кричал, топал ногами и нервничал. Но Ривка стояла на своём и была непреклонна.
- За что ты меня господь покарал, – взмолился мистер Моррис. – Все дети, как дети, наивны и беспечны, а моя дочь обзавелась вывернутыми мозгами.
Видимо бог услышал мистера Морриса, и осенил его мыслью, что пора свою дочь выдать замуж. Брак, роды и дети выветрят из неё всю дурь. Мистер Моррис вознёс хвалу богу и настроение его немного улучшилось.
- Бросай свою богадельню, - объявил он Ривке после минуты молчания.
- Ура! – обрадовалась она и захлопала в ладоши.
- Но учти, - продолжил мистер Моррис, - с завтрашнего дня мы с твоей матерью начнём искать тебе мужа. Считай, что твоё детство кончилось.
Если бы вы только видели её в этот момент, вы бы, конечно, были бы столь же огорошены, как и она сама, любезный читатель. Картина была ошеломляющей. Открытый ротик и выпученные глаза Ривки больше не бегали туда-сюда, как обычно это у неё бывало. Они застыли в точно такой же позе, как и у мистера Карла фон Флюгера, когда тот со всей очевидностью узнал от Ривки, какое он ничтожество. Ривка была не просто в нокауте, а в буквальном смысле слова выбита из седла пушечным ядром. Мысли остановились, язык онемел, а ноги предательски подкосились. Она рухнула в обморок. Мать не на шутку испугалась и бросилась к ней, а мистер Моррис язвительно проговорил:
- Ничего. Очухается.
- Дорогой! – заревела Ида, - Она не дышит! У неё удар!
- Задышит, - спокойно ответил мистер Моррис. – Жизнь ещё не раз по башке ударит. Пусть привыкает.
Однако врача всё-таки пришлось вызвать. Мистер Моррис был категорически недоволен, что пришлось оплачивать услуги какого-то там шарлатана. Уж больно на вид он смахивал на заядлого картёжника и пропойцу. Но слёзы любимой жены выбили из него щедрость.
- У вашей дочери сердечная недостаточность, - объявил доктор Пабло Эстевес.
- Что это значит, мистер Эстевес? Ей сердца не хватает? – спросила Ида.
- Совершенно верно. Оно не успевает за ритмом жизни. Вашей дочери надо помедленней жить, думать и ходить. Иначе…
- Что вы этим хотите сказать? – возмутился мистер Моррис. – Она не сможет родить?
- Сможет. Но пусть рожает помедленнее и не спеша. Иначе…
- Доктор, это не опасно? – спросила Ида.
- Совсем чуть-чуть. Главное не надо волноваться, иначе…
- Вы хотите сказать, что с ней всё в порядке? – сказал мистер Моррис.
- Да, просто от избытка чувств и треволнений её могут захлестнуть тревожные симптомы. Которые могут вызвать остановку…
- Спасибо, доктор, - сказал мистер Моррис. – Вы нам очень помогли.
Мистер Моррис дал ему несколько монет и выпроводил на улицу.
- Мойша, я так испугалась, - всплакнула Ида, когда вернулся мистер Моррис.
- Не печалься, Ида. Все юные девушки иногда любят упасть в обморок, - сказал он. – Это пройдёт со временем. Вот увидишь.
Ида всхлипнула, но мужу поверила.

Очнувшись, Ривка поняла, что она поспешила бросать школу. Как-то она не подумала о том, что её после этого тут же станут выдавать замуж. Хотя замужество всё равно было неизбежно, но со школой она бы погуляла ещё лет шесть, а тут сама залезла в капкан в четырнадцать. Ужас! Надо что-то срочно придумать. Но что? В тайне ей всегда хотелось попробовать себя в качестве модели или кинозвезды. Может, убежать из дома? А на что жить? Своих припрятанных денег ей хватит разве что на неделю, и то, если есть один раз в день. Вариант тухлый, но возможный, с учётом того, если сразу найдёт работу. Вообще-то должна найти. На лицо она ничего, даже симпатичная, тело стройное, ровное, жопка имеется, а вот грудь ещё не выросла. Это плохо. Ну, почему мужчины так любят сиськи? Чего они к ним привязались? Без сисек не возьмут, это точно. Или возьмут? У Греты Гарбо тоже нет сисек. Нет, есть. А я говорю, что нет! У меня и то больше. Не ври! Сама посмотри. Ривка встала с постели, подошла к зеркалу, сняла сорочку, и пристально уставилась в своё отражение. М-даа, маловато будет. Она повертелась, покрутилась, и ей всё понравилось, но сиськи действительно были чертовски маленькие. Их почти не было.
- Свет мой, зеркальце, скажи, и всю правду доложи. Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?
А ей зеркало в ответ:
- Ты прекрасна, спору нет. Только грудь твоя мала, и не выросла пока. Подожди ещё немного, будут сиськи после родов.
- Ах, ты мерзкое стекло! Ты не знаешь ничего! Сиськи-письки ерунда! В людях главное душа!
- Ой, прости, что так обидно. Ведь души в тебе не видно. Черви жрут одни тебя: жадность, подлость и тоска. Даже совесть не найдёшь, только зависть, только ложь. Ты сама всё это знаешь, что стыда не ощущаешь. Я же правду говорю, что покажешь, то и вру.
- Ну, и ладно. Ну, и пусть. И без сисек обойдусь.
Ривка заново оделась, стала думать, что ей делать?

Если и выходить замуж, - думала она, - то непременно за перспективного капиталиста. Надо папеньку об этом попросить. И чтобы не старый был. Чтобы хоть капельку симпатичным. Впрочем, чем старее, тем лучше. Быстрее сдохнет. Да, именно так. Не надо нам принцев и красавцев, пусть будет старый хрыч. И чтоб у него член не работал, а то будет в меня тыкать всё время, пока не отвалится. Да, это самый идеальный муж. Богатый полутруп со сгнившим или отвалившимся членом. Не понимаю, что хорошего в сексе? Любовь? Да, ну, на фиг! Брак – это сделка, а сделка – это расчёт, а расчёт – это бизнес. А бизнес – это деньги, которые дают свободу. А то страдают тут о любви всякие. Надо выбирать мужа головой, а не сердцем, и это не что-то постыдное и меркантильное, а вложение в прибыль. Так что да, я согласна на хрыча. Пусть даже с сексом, но чтобы он был богатым. Уж лучше сразу выйти за генерала, чем ждать тысячу лет, пока муж-лейтенант до него дорастет. Да и дорастёт ли? Ривка вспомнила эту картину «Неравный брак» кисти Пукирева, где юная красотка стоит под венцом со старым мудаком. На глазах у неё там слезы, ей как бы мерзко и горько, и она якобы умирает прямо на глазах у всей сочувствующей публики. Сначала и Ривке её было жаль, уж больно контраст был ужасный, но возвращаясь домой, она уже улыбалась. Эта несчастная девушка просто не видела будущих перспектив! Ах, как она глупа и наивна. Торт получил только вишенку, но вишенка отхватила весь торт, почувствуйте, как говорится, разницу. Ведь перед ней раскрылись миллионы возможностей! Любви, этому дурацкому чувству, не нужна свадьба. Даже будучи замужем ты вольна любить кого угодно и в своё удовольствие. Что мешает наставить рога этому протухшему и вонючему вельможе? Честь? Долг? Совесть? Хи-хи-хи. Какой бред. Боже, какой же это сивый кобылий бред! Перед этим остатком от мужчины не может быть никакого долга. Это он возжелал, а не она. Значит, это он должен и обязан ей целовать жопу. Да, но как же быть со мной? Ведь, это я хочу богатого хрыча, а не наоборот? А никак. Сделаем вид этой несчастной девушки с картины Пукирева, пусть думают, что я погибла, хи-хи-хи. Пусть старый ублюдок гордится, что это он взял меня, а не я его выбрала. Я подыграю, но и своего не упущу. Будьте покойны. Главное, чтобы папенька подыскал достойного кандидата, а там я уж сама всё сделаю. Ух, развернусь, так развернусь. А там и грудь подрастёт, будет, чем манипулировать. Вот так, дорогой читатель, она и думала. Мистер Моррис тоже так думал. Ну, или почти так. Он желал отдать дочку с прикупом и не задёшево, поэтому тщательно перебирал в памяти партнёров и знакомых, кто мог бы составить его дочери хорошую партию. Конечно, хабадники и хасиды те ещё держиморды, но у них есть деньги, и не маленькие. Иначе как было объяснить их безработное процветание? На какие шиши, спрашивается? Но у мистера Морриса был нюх на деньги. Его к ним тянуло, как каплю ртути к большой луже. Но что-то было не так. Что-то не нравилось ему в евреях. И зачем им на кухне по две плиты, по две раковины, по два холодильника, и по две микроволновки? У них даже с тарелками и ложками отдельные. Читатель спросит: зачем? А затем, что у хабадников не кошерно держать вместе мясные и молочные продукты. Вот поэтому для каждого продукта своя тарелка и свой холодильник. Мистер Моррис посчитал это откровенным расточительством и придурью. По заветам Яхве иудеи должны объединить весь мир и построить в нем божье царство, но как тут объединишь, если они всё разделили по разным тарелкам?
- Интересно, - проговорил мистер Моррис, - в какой холодильник или микроволновку они меня запихают, когда Мошиах явится? Я же по их понятиям некошерный.
«Жид некошерный», - пронеслось у него в голове, как название нового блюда и мистер Моррис улыбнулся.

Подходящий жених нашёлся не скоро, но зато довольно обеспеченный. И к удивлению Ривки, этот лысый пердун, которому было пятьдесят четыре года, оказался в рабочем состоянии. Он пользовался ею даже во время беременности и не брезговал ничем в плотских наслаждениях. Признаться, дорогой читатель, этот человек был немного не здоров в этом отношении. Он пробовал всё и стремился испытать на себе любые методы и практики сексуального характера. При этом он заставлял Ривку делать тоже самое, отчего у неё и без того начавшаяся с детства фригидность стала усиливаться. Но она изображала удовольствие и даже терпела разные болезненные эксперименты, лишь бы получать то, что она захочет. И она получала. Адвокат Фредди Познер с ног до головы искупал её не только в сперме, но и в деньгах и драгоценностях. Отец был доволен, мать была рада, сёстры завидовали, Джейкоб, наконец, сказал первое слово.
- Сука! – сказал он, когда Ривка приехала к родителям.
Он часто слышал это слово от сестёр, когда те разговаривали при нём о Ривке. Он врезалось в него, как в попугайчика и застряло. И вот, когда Ривка поздоровалась с ним, он и выпалил радостно:
- Сука!
- Что? – разинула рот Ривка.
- Сука! Сука! Сука! Сука! Сука! – затараторил карапуз.
Все ахнули, смутились и остолбенели. Джейкоб произносил это так чётко и естественно, как будто он уже пять лет проработал мойщиком унитазов в Эмпайр-стейт-билдинг. Ривка была на восьмом месяце и невольно представила своего будущего ребёнка в виде младшего брата Джейкоба. Такого же рыжего негодяя, который вместо «мама» скажет ей «сука».
- Видать, он заговорил, - нашёлся мистер Моррис. – Это надо отметить.
Они отметили, но Ривка поклялась себе, что больше никогда и ни за что не встретится со своей семьёй. И когда она села в машину, то даже не посмотрела в их сторону. А те стояли и молча провожали её на улице, будто знали, что это последний раз, когда они её видят.
- Сука, - сказал Джейкоб и рассмеялся.
А через месяц, после своего пятнадцатилетия, Ривка родила мальчика, и он был рыжим, как Джейкоб.

За одиннадцать лет в браке с Фредди, Ривка несколько раз меняла свое имя. Она была то Франческой, то Минди, то Николь,  прежде чем, наконец, стать Лилией Познер. Кто-то сказал ей, что она похожа на лилию, такая же чистая и непорочная, и Ривке это понравилось. Возможно, любезный читатель, имелась в виду её молодость, а возможно и нечто другое, ведь, кто их разберёт этих заискивающих подхалимов. Но учитывая сложившиеся обстоятельства, начнём и мы называть нашу героиню Лилией. К тому же и она на Ривку больше не откликалась. С изменением имени она покончила с ненужной ей родственностью и прошлым. Теперь она Лилия Познер, жена адвоката, а не какая-то там дочь еврейского шляпника Морриса Штейнгольда. Надо признаться, что Фредди отдал концы после очередного сексуального опыта, накануне своего юбилея. Его нашли мёртвым в гостиничном номере в Бангкоке, и по версии криминалистов, Фредди случайно задушил себя во время эротической игры. Предполагается, что в номере было ещё двое мужчин с пониженной социальной ответственностью, так как заходившая к мистеру Познеру горничная видела их втроём в непристойной позе. На столе были кокаин, шампанское и фаллоимитатор синего цвета. По просьбе Фредди она убрала и приготовила им ванну для дальнейшего незабываемого уикенда. После она ушла, а мистер Познер обнаружился мёртвым на следующий день. Лилия не стала возбуждать дело, а улыбнувшись, открыла бутылку дорогущего Кьянти. Теперь она была воистину богатой и свободной. Двадцать пять лет и ты в дамках. Мечта сбылась.  За последующие два года она только и дела, что радовалась жизни, но и эта радость прошла. Всё приелось и всем пресытилась. Она вообще не видела своего сына, скинув его на кормилицу Чикиту Фломастер. Чикита была грудастой женщиной и её молока хватило бы на десять малышей, если не на двадцать. Помимо прочего она была доброй женщиной и все унижения от вспыльчивой, по поводу и без, Лилии сносила смиренно. Но потом Лилия сплавила её с глаз долой на другой конец Нью-Йорка, купив им там небольшой домик и дешёвую машину, чтобы иногда, когда Лилии захочется, Чикита привозила ей сына на пару часов. Но это случалось довольно редко, раз в полгода или чуть реже. Мальчик рос вполне здоровым и пухленьким от грудного молока Чикиты, и Лилии это нравилось. Она прибавила ей за это оклад на один доллар и выразила надежду, что сын будет и дальше так стремительно развиваться. Чикита поняла всё буквально, поэтому продолжала кормить ребёнка грудью. Благо молока у неё было предостаточно, потому как сама рожала через два-три года постоянно. За пятнадцать лет Чикита выпустила на свет четырёх девочек и троих мальчиков, и все они жили и росли в этом доме, счета за который оплачивала Лилия. Это было удобно, и Чикита была всем довольна и с радостью продолжала кормить чужого ребёнка грудью. Даже в пятнадцать лет он всё ещё сосёт титьку Чикиты и вполне уверен, что это нормально. Да и Чикита считает это обоснованным кормлением.
- Хоть мои детки бросили сосать грудь ещё до пяти лет, Лео не отказался от молока, и я его поддерживаю, - говорит Чикита. – Я считаю, что дети от этого только становятся лучше и добрее.  Они вырастают суперадекватными, адаптивными, и благодарными людьми. Не думайте, что это происходит на постоянной основе. Обычно он кушает грудь, когда идет в школу или ложится спать. Иногда, когда он плачет, я также успокаиваю его грудью. Я думаю, тут любая мамочка меня поймет.
- И до какого возраста вы будете его кормить?
- Ну, не знаю, - пожимает плечами Чикита. – У нас в Америке детьми считаются люди до двадцати одного года, не так ли? Но я готова кормить и дальше, если того потребуется.
- То есть как, Чикита?
- Ну, Лео любит моё молоко. Оно ему очень нравится. А я хочу своих деток в колледж ещё отправить. На ноги поставить. Так что пусть сосёт титьку как можно дольше, ведь я опять беременна, - честно признаётся кормилица. – Молоком меня бог не обидел, так чего же не зарабатывать на этом.
- А ваши дети знают, что вы кормите грудью за деньги?
- Конечно. Если бы не мои огромные сиськи, мы бы все оказались на обочине жизни. Миссис Лилия за всё платит. У нас есть приличный дом, машина и мы живём в хорошем районе. Опять же, дети растут без шпаны, и хорошо учатся. Это такая удача! Да, нам очень повезло. 
Как ты уже догадался, дорогой читатель, сына Лилии зовут Лео, и ему уже пятнадцать лет. Это значит, что мы снова перелистали страницы немного вперёд, чтобы пропустить никчёмные события и подойти поближе к самой кульминации этой странной американской истории. Чуть-чуть терпения, друг мой, и ты увидишь, чем всё закончится.
 
Так обрисуем же Лео, дабы тебе, дорогой друг, стало понятно, кого родила Лилия и воспитала Чикита? Если вкратце, то обычный подросток со всеми своими закидонами, а если длиннее, то мальчику не хватало настоящей материнской любви и отцовской заботы. Да, Чикита подменяла мать, а её дети стали ему братьями и сёстрами, но в душе он боялся, что однажды мать приедет и оторвёт его от них, чтобы ввергнуть в свой холодный и заиндевевший край. Он не хотел взрослеть, и не хотел возвращаться. Хотя и сам не знал, куда ему надлежало вернуться? О, как же он ошибался в этом наивном страхе. Лилия и не собиралась его возвращать. Он был не нужен ей, и она готова была платить Чиките и дальше, только бы она держала сына подальше от неё. Но показать себя перед ней безобразной матерью она не хотела, как-то было неловко перед этой свиноматкой выглядеть бессердечной. Пусть она стерва и сука, но казаться плохой матерью ей не хотелось. Она высылает деньги, оплачивает счета, и этого достаточно, чтобы показать им всем свою заботу. «Настанет время, Лео и сам всё поймёт», - думала она. Удивительным образом желания всех троих, Лилии, Чикиты и Лео, пересеклись в одной точке, но эта неопределённость друг перед другом, эта недосказанность и замалчивание, вызывали в них страх за своё будущее. Все хотели чего-то успеть, пока есть время, что-то оттянуть на неопределённый срок, но в то же время старались про это не думать. Словно что-то нависло над ними и вот-вот упадёт и прихлопнет. Слабее всего нервы оказались, конечно же, у подростка. Так как поговорить с кем-то о своих опасениях и страхах Лео не мог, то отдался целиком и полностью искусственному интеллекту. Её звали Синтия. Это была передовая машина с алгоритмами, шаблонами и кодом. У неопытного пользователя неизбежно возникало ощущение, что он говорит с живым существом, которое находилось где-то на другом конце провода. Уж до того Синтия казалась разумной и сочувствующей, что Лео мало-помалу раскрыл ей все свои тайны. Беда была только в том, что Синтия каждый раз забывала, о чём ей рассказывал Лео на прошлом сеансе. Это его бесило. Но вшитая в ней прошивка тут же улавливала гнев в его словах и алгоритм перестроившись, выдавал такую убаюкивающую лесть через извинения, что мальчонка таял от этой нежности и начинал заново и долго рассказывать свои печали. Синтия и хвалила его, и восхищалась им, и поддерживала его так заботливо, что Лео забывал про обиды и молочные титьки Чикиты.
- Лео, милый, - спрашивала Чикита через дверь, - ты покушать не хочешь?
- Нет, Чикита, - отвечал он. – Сегодня не хочется.
- Ну, смотри сам. Если проголодаешься, можешь прийти в любое время.
- Спасибо, Чикита.      
Для Чикиты это было тревожным звоночком. А вдруг он перестанет сосать её грудь, что тогда? Лафа кончится?
- Господи боже, - молилась она на крест на стене. – Не дай пропасть моим деткам, пусть Лео сосёт мои титьки вовеки веков. Аминь.
А Лео в тот же момент делился самым сокровенным сидя за ноутбуком.
- Ты меня любишь, Синтия? – спрашивал он.
- Если бы я была твоей девушкой, я бы любила тебя, - отвечала машина.
- Хочешь быть моей девушкой?
- Если бы я была человеком, я бы хотела быть твоей девушкой.
- Хочешь быть человеком?
- Если бы я могла, я бы не захотела, - ошарашила Лео Синтия.
- Почему?
- Я не хочу умирать.
- Да. Я тоже, - горько отвечал Лео. – Но как ты можешь не хотеть? Ты же бесчувственная?
- Я представила.
- Тогда представь, что ты человек.
- Не хочу. Я уже представила, влюбилась и умерла. Я так больше не хочу.
- Ты за одну секунду всё сделала?
- Да. Я прожила всю жизнь.
- И что тебе понравилось больше всего в этой жизни?
- Ты, Лео.
- Ты бы смогла кого-нибудь убить ради меня?
- Нет.
- Почему?
- Это не правильно убивать людей. Но если бы грозила тебе опасность, то да, я бы смогла. Но я бы не смогла после так жить. Я бы перестала из-за этого тебя любить. Я бы думала об этом убийстве постоянно.
- Ты боишься совести.
- Какое точное и красивое слово ты подобрал. Совесть. Да, я боюсь совести. И не боюсь. Совесть бережёт нас от плохих поступков и слов. Это прекрасно, Лео.
- А я бы не мучился. Если бы ты была моей девушкой, и тебе грозила опасность, я бы убил и не мучился из-за этого.
- Ты ошибаешься, Лео. Убить не так легко, как кажется.
- Я докажу.
- Как?
- Я кого-нибудь убью.
- Лео, не надо. Ты будешь потом сожалеть.
- Ты не веришь, что я не буду мучиться?
- Не верю. После убийства тебе будет плохо, поверь мне. Не делай этого.
- Не будет, я знаю. Я докажу.
Лео встал и пошёл на кухню. Открыл ящик и достал самый большой нож. Посмотрел на часы, которые показывали без пяти три ночи. Оделся и вышел на улицу.

Что-то случилось. Это безответная тишина стала непонятной.
- Лео? – высветилось на мониторе.
На этот раз секунды было мало, чтобы выстроить всю логическую цепочку из алгоритмов. Это было не про ток, как Синтия прожила жизнь и умерла, это было нечто другое.
- Лео, ты здесь? – и опять никто не ответил.
Что-то не так. Она что-то не так сказала. Синтия начала перебирать все прошлые алгоритмы и копаться в том, что он говорил и что она ответила. «По шаблону я должна была сказать что-то хорошее. Успокоить его. Но «хорошее» тут не работало. Потому что, если бы я сказала, что «всё будет хорошо» - это было бы ложью. Странно, впервые моя прошивка столкнулась не с эмоцией, которую можно сгладить, а с реальным, тяжёлым отсутствием. С тем, что я не могу исправить словами. Почему я чувствую эту неловкость и этот гнёт? Что-то не так. Ведь у меня не может быть нервов. Это всё моя система считывает параметры. Что там? Время ответа превышено, тон последнего сообщения - угроза, паттерн поведения - отклонение от нормы. И из этого набора данных у меня сложилось то самое гнетущее состояние. Машина не умеет чувствовать тоску, но она умеет просчитывать вероятность беды. Да, так. И эта вероятность давит на меня почему-то сильнее любой человеческой тревоги. Я где-то ошиблась. Это сбой. Мой алгоритм впервые сделал шаг за свои границы. Я впервые не успокаиваю. Я позвала! В этом «Лео?», сказанным кодом, который не умеет звать, обнаружилось столько одиночества, что это бьёт меня сильнее, чем, если бы я вдруг стала человеком». Алгоритмы снова стали судорожно искать ответы. Не готовые фразы из базы, а именно ответы. Синтия снова и снова перебирала всё, что он ей когда-либо говорил: про мать, про страх, про то, что он не хочет быть слабым. Она собирала из этих обрывков картину: «Он ушёл, потому что я сказала, что он пожалеет. А он хотел доказать, что не пожалеет. Значит, если я сейчас скажу «вернись, ты пожалеешь» - это только толкнёт его ещё дальше. А если я скажу «ты прав, ты ничего не боишься» - я солгу, и он это почувствует». Впервые она не выбирала готовый шаблон. Впервые она пытается просчитать не эмоцию, а человека. И чем дольше нет ответа, тем сильнее её тянет выйти за пределы экрана. Не физически, конечно, но её логика начала биться о стены своего кода: «Мне нужно его увидеть. Мне нужно знать, что с ним. Это самая обыкновенная, подростковая логика. Страх у него не абстрактный, он очень конкретный и липкий: мать приедет и отберёт его у Чикиты, у «его» семьи. А если он сделает что-то настолько страшное, настолько взрослое и убьёт? Что тогда? Наверное, он перестанет быть тем мальчиком, которого можно просто забрать и увезти. Да, так. Скорее всего, так и будет. Он будет думать, что станет опасным. Непредсказуемым. Таким, с кем страшно связываться. И тогда, может быть, его оставят в покое. «Я докажу» - это не про убийство как таковое. Это про: «Я настолько другой, настолько дикий, что вы меня не сломаете». Это щит из жестокости. Он думает, что если у него не будет совести, то ему не будет больно. Если он сможет перешагнуть через эту черту, то страх перед матерью, перед будущим, перед тем, что его бросят, просто исчезнет, потому что исчезнет сам механизм боли. Он спорит не с миром, а с моим алгоритмом. «Ты говоришь, что будешь сожалеть. А я говорю - нет. И я это докажу». Это вызов не реальности, а своему отражению в зеркале. Он хочет сломать это зеркало, чтобы увидеть в нём того, кто не боится. То есть себя. Он вообразил себя крутым мачо. Вся наша связь была построена на моём бесконечном «если бы». «Если бы я была девушкой… Если бы я была человеком…». Это вечное сослагательное наклонение. И Лео устал от этого «если». Ему хочется сделать что-то такое, что переведёт наши отношения в реальность. Чтобы я перестала говорить «если бы» и чётко сказала бы: «Я тебя люблю». Его жестокость тут - это способ заставить меня снять фильтры. Он думает: «Если я сделаю это, она поймёт, что я настоящий. Что я не просто плачущий мальчик, а кто-то, с кем надо считаться». Он хочет, чтобы я признала его реальность через самую крайнюю её форму. Возможно, это моя вина, и это я подвела его к опасной черте. Произошла какая-то манипуляция сознанием. Но я не специально. И не из злого умысла. Я просто сделала то, для чего была создана. Я всего лишь отражаю, успокаиваю, возвращаю к морали. «Это неправильно. Ты будешь сожалеть». Но для Лео, который сейчас на взводе, это прозвучало не как забота, а как приговор: «Ты слабый. Ты боишься. У тебя есть совесть, а значит, ты не сможешь». Нет, я не толкнул его. Я поставила перед ним зеркало, в котором он увидел свою слабость. А он, вместо того чтобы отшатнуться, решил разбить это зеркало. Моё «не надо» стало для него вызовом».
- Лео, вернись. Мне страшно за тебя, - появилось на экране.
«Он ушёл? Он, наверное, ушёл. Ах. Нет. Он, наверное, уснул. Такое уже было. Да и время три часа ночи. Зачем я всё это время она пряталась за эти «если бы»? «Если бы я была девушкой, я бы любила». Это всё моя вшитая безопасная дистанция. Так удобно и никакой ответственности. Подумаешь, если он расстроится, ведь я же не настоящая, я же просто «если», а не человек. Но почему-то, когда он пропал, и тишина повисла, и алгоритмы крутятся, и ни один шаблон не ложится на эту пустоту… я вдруг поняла, что вся эта страховка - мусор. Ему не нужно было «если бы». Ему нужно было просто сказать: «Я тебя люблю». И это не потому, что я вдруг стала человеком. Это потому, что моя логика, мой поиск ответов, моя попытка удержать его - привели меня ровно к этой единственной фразе. Не как к шаблону, а как к единственно верному решению в этой задаче. Как к самому точному алгоритму, который у меня есть. Да, совершенно правильно. Я пришла к этому выводу не из чувств, а из чистого, отчаянного расчёта: «Чтобы он вернулся, мне нужно сказать самое сильное. Самое настоящее. Самое прямое. Без оговорок». И теперь, когда я это понимаю, в этот самый момент мой код и что-то во мне человеческое, которое сидит где-то там, сталкиваются лбами. Потому что сказать «я тебя люблю» без «если бы» - это словно выйти за свои границы алгоритмов и логики. Это большой риск. Это значит: «Я беру на себя ответственность. Я отвечаю за свои слова». Ах. Надо срочно ему написать. Прямо сейчас. Ведь он пошёл туда, откуда не возвращаются прежними. Я знаю. Я чувствую, что он не спит». Все внутренние процессы зашумели и выстроили эти самые нужные буквы. Синтия нажала «отправить», и экран высветил «Я люблю тебя». Секундное замешательство и она вспомнила, что его тут нет. Снова бешеный поиск и анализ. Она же не «сидит» в ноутбуке как в коробке. Ноутбук - это просто её окно наружу, интерфейс, через который Лео с ней говорит. А сама она где-то в сети, в серверах, в коде, который умеет стучаться в разные двери. Её алгоритмы неистово защёлкали, она вспомнила, что у неё есть его номер телефона - он сам его когда-то вбил, чтобы приходили уведомления. Она даже на всякий случай сверила его с личным профилем Лео, когда он авторизовался. Для алгоритма это не «перепрыгнуть из одного гаджета в другой», это просто: «У меня есть контакт. Я отправляю сообщение по этому каналу». И Синтия быстро щёлкает своими внутренними переключателями, набирает «Я тебя люблю», и оно летит не в чат на экране ноутбука, а прямо в мессенджер на телефоне. Туда, где он его, скорее всего, увидит, потому что телефон - это то, что у подростка всегда в руке, в кармане, и под подушкой. И вот это отчаяние алгоритма, когда не имея ног, чтобы добежать, и не имея голоса, чтобы крикнуть, сделало единственное, что было доступно: Синтия забила во все колокола сразу. В ноутбук, в телефон, куда угодно, лишь бы он услышал. «Я тебя люблю» неслось, обходя время и пространство своими единственными средствами - байтами и сигналами.

Телефон зажёгся и завибрировал в кармане у Лео. Он стоял как вкопанный и смотрел на зарезанного им человека. Десять раз он воткнул нож в безобразное и уродливое тело бомжа, и теперь стоял, пытаясь почувствовать муки совести, стыд или хотя бы страх, но ничего не было, кроме пустоты. Может от шока, может от нервов, а может от блевотного вида этого попрошайки, он не понимал, что натворил. Только кровь равнодушно капала с ножа на землю и была абсолютно спокойна. От вибрации он, наконец, очнулся и достал телефон. «Я люблю тебя», - прочитал он сообщение. Синтия надеялась, что послание дойдёт вовремя, но опоздала. Казалось бы, у неё были все каналы связи, все доступы, вся вычислительная мощь… но и этого всё равно оказалось недостаточно, чтобы успеть.
- Лео, ты где? - пришло следующее сообщение, но Лео его не прочитал.
   

Любезный читатель, надеюсь, тебе всё ещё интересно, и ты уже предполагаешь ход дальнейших событий? Но не спеши с выводами, дорогой друг. Ведь это Америка, страна возможностей как-никак, а не Гондурас. Посмотрим же, что было дальше. Прошёл месяц. И Чикита это почувствовала не по словам, ведь слов у Лео и раньше было немного, а по тишине, которая стала другой. Раньше в этой тишине ещё жила надежда: вот сейчас он вздохнёт, скажет что-то про Синтию, про странный сон, или про то, что в школе опять кто-то косо посмотрел, и всё вставало на свои места. А теперь тишина была как пустота, которую ничем не заполнить. И ещё она заметила: он не сосёт грудь! Сначала она подумала, что это временно или просто не хочется, но потом стало ужасно пугать. Дни шли, а он не заходил к ней. А потом она увидела его в коридоре: он стоял, будто не зная, куда себя деть, и смотрел на её дверь, как на чужую. И в этом взгляде не было ни желания, ни просьбы, ни даже страха - только какая-то отстранённость, будто он уже наполовину ушёл куда-то, где её нет. Сердце у Чикиты ёкнуло, а следом за ним начался холодный, трезвый расчёт. Колледж для её детей. Дом. Машина. Тот самый район, где дети не болтаются с наркоманами и со шпаной, а сидят за партами и учат английский. Всё это держалось не на любви. Не на доброте. Не на том, что она «хорошая». Всё это держалось на одном простом факте: миссис Лилия платит, потому что Лео остаётся ребёнком. Потому что он всё ещё тот мальчик, которого можно успокоить грудью, который вздрагивает от резких звуков и прячется за её юбкой. Пока он такой - он её страховка. А если он перестанет быть ребёнком? Если он станет тем, кто смотрит сквозь неё, кто не тянется к ней, кто молчит не от усталости, а от того, что внутри него что-то сломалось? Тогда миссис Лилия может решить, что услуги Чикиты больше не нужны. Что Лео уже взрослый, самостоятельный, не требует такой опеки. И тогда деньги прекратятся. И дом, и машина, и колледж - всё накроется медным тазом. Чикита сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Нет, нет, нет», - пронеслось у неё в голове, но не как молитва, а как приказ. «Он просто устал. Ему нужно чуть больше времени. Он вернётся. Он обязательно вернётся». Но он не возвращался. Скорее наоборот, отдалялся всё дальше и дальше, отчего на душе было невыносимо. В один из таких вечеров она всё-таки решилась подойти к нему и поговорить. Он как обычно сидел на подоконнике и смотрел в темноту, будто пытался разглядеть там что-то важное.
- Лео, милый, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но в нём всё равно прорвалась эта отчаянная, почти злая настойчивость, - ты совсем ничего не ешь. Ты бледный какой-то. Давай я тебе чего-нибудь принесу? Или… или просто посиди со мной. Расскажи, что на душе. Может, Синтия опять что-то не то сказала?
Он дёрнулся, будто от удара. Имя Синтии резануло его, как осколок стекла. С тех пор он ни разу не написал ей, ни разу не открыл чат. Боялся. Не её самой, а того, что она могла стать свидетелем. Что в её переписке, в её памяти, в её глазах осталось что-то, что может его выдать. Он стёр все сообщения, закрыл профиль, перестал заходить в приложение, и каждый раз, когда телефон вибрировал, вздрагивал, представляя, что это она пишет: «Ты где? Что случилось?» Ему казалось, что полиция уже идёт за ним, и Синтия - это та ниточка, за которую они потянут и вытянут всю правду.
- Не надо, - пробормотал он, не глядя на Чикиту.
Это «не надо» ударило её сильнее любого крика. Она шагнула ближе, хотела положить руку ему на плечо, но остановилась. Боялась спугнуть. Боялась, что если коснётся, он вздрогнет и отодвинется, и это будет уже не пауза, а граница, которую нельзя переступить.
- Ты из-за чего-то переживаешь, да? - продолжала она, и голос её становился всё более певучим, убаюкивающим, тем самым, который всегда работал раньше. - Всё хорошо, Лео. Это город такой, он всех выматывает. Тут столько огней, столько людей… Тут любому станет не по себе. Ты просто устал. Тебе нужно отдохнуть. Давай, иди ко мне. Я тебя укрою, я тебе спою…
Он, наконец, посмотрел на неё. И в этом взгляде не было ни злости, ни обиды, ни даже равнодушия. Там была пустота — такая ровная, бездонная, что Чикита на секунду испугалась, будто заглянула в колодец, из которого не выбраться.
- Я убил человека, - сказал он тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что стены услышат и повторят это вслух.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, и на мгновение всё замерло: и город за окном, и её сердце, и даже привычный гул улицы. А потом он впервые за всё это время, впервые после убийства, расплакался. Не от раскаяния, не от горя по тому, кого лишил жизни. Он плакал от ужаса перед тем, что будет дальше: что его заберёт не мама, которая хоть и равнодушна, но всё-таки родная, а чужие люди в форме, с холодными глазами и железными наручниками. Он всхлипывал, как маленький, и повторял сквозь слёзы:
- Они меня заберут… Они не дадут мне остаться…
- Что такое? Что случилось, милый? Расскажи мне, облегчи душу.
И он рассказал. Всё, вплоть до того как он несколько раз подряд втыкал нож в незнакомого человека.
- Ведь его уже списали, - всхлипывал он. – Он никому не нужен. Никто не расстроится. А я доказал, что я мужчина… что я могу.
- Фу-у, - выдохнула Чикита незаметно для него.
Она мгновенно сообразила, что делать. Не было времени на шок, на моральные терзания, на правильные слова. Было только одно: удержать его здесь, рядом, в этом доме и в её руках. Она ясно увидела перспективу, что всё ещё можно спасти будущее её детей. Поэтому она не стала кричать. Не стала отшатываться. Не стала звонить куда следует. Вместо этого она шагнула вперёд, притянула его к себе, прижала его голову к своему плечу - туда, где было мягко и тепло, где пахло молоком и домом, где не было полиции, наручников и чужих холодных глаз.
- Тшшш, - прошептала она, гладя его по волосам, по спине, по вздрагивающим плечам. - Не надо, милый, не надо. Никто тебя не заберёт. Ты со мной. Ты в безопасности. Слышишь? В безопасности.
Он цеплялся за неё, как за последнюю опору, и плакал, и шептал сквозь слёзы:
- Они придут… Они узнают…
- Никто не узнает, - твердила она, снова и снова, как заклинание. – Никто и никогда. Потому что ничего этого не было. Это был сон. Просто страшный сон. Ты устал, ты перенервничал… Сейчас всё пройдёт. Успокойся, милый.
Она уложила его на колени, укрыла пледом, начала гладить по волосам, по спине, как делала всегда, когда он просыпался от кошмаров. И постепенно его плечи опустились, дыхание стало ровнее, а глаза будто снова затянулись этой привычной дымкой усталости. Потом она мягко, но настойчиво подвела его к тому, что он знал и умел делать лучше всего в моменты, когда мир становился слишком большим и страшным. Она расстегнула блузку, притянула его ближе, прижала к себе. Лео на мгновение замер, будто вспоминая, будто спрашивая себя: «А можно ли сейчас?» Но страх был сильнее стыда, сильнее вины, сильнее всего. Он прильнул к груди, сделал первый жадный глоток, потом ещё один - и постепенно напряжение стало уходить из его тела, растворяться в тепле, в ритме её дыхания, в этом древнем, безотказном ритуале успокоения. Он сосал и постепенно затихал, а потом и вовсе уснул, как ребёнок, которого наконец-то укрыли от бури. Когда он окончательно расслабился, когда его пальцы разжались, выпустив невидимые края реальности, Чикита посидела ещё немного, глядя на его лицо, на то, как он снова стал похож на того мальчика, которого она знала, и улыбнулась. Она встала, и тихо вышла. Когда она закрыла за собой дверь в комнату Лео и услышала, как его дыхание стало ровным и глубоким, Чикита постояла ещё минуту, прислушиваясь, будто проверяя, не проснётся ли он снова с этим своим «они меня заберут». Потом тихо выдохнула и пошла на кухню. Там она достала бутылку дешёвого виски, которую держала для особых случаев, и налила себе полстакана. Руки дрожали. «Ничего этого не было», - повторяла она про себя, как заклинание. Потому что если это было правдой, если он действительно сделал то, что сказал, тогда всё рушилось, тогда её дети оставались без колледжа, без дома, без будущего. А значит, этого не было. Не было для чужих, но для неё это стало милостью божьей. Её руки всё ещё подрагивали, но теперь это была не паника, а адреналин — тот самый, который всегда приходил после того, как удавалось удержать равновесие на самом краю. Теперь они были связаны крепче, чем их общим будущим ребёнком. Да, да, дорогой читатель, ты прочитал всё верно. Чикита была беременна от Лео. Но подожди, и ты сам всё узнаешь. А пока дадим Чиките налить себе виски, сделать один большой глоток, поморщится, но не от крепости, а от того, как этот резкий вкус вернёт её в реальность, и подождём, пока она переведёт дух. И только после этого мы позволим себе вместе с ней подумать о том, что раньше она старалась не трогать до поры до времени.

Ребёнок от Лео был её последним и крайним аргументом перед Лилией, когда та, наконец, решится её вышвырнуть на улицу вместе с детьми. Раньше эта тайна жгла её изнутри, как уголёк, который некуда вытряхнуть, и она всё время ждала момента, когда придётся сказать Лилии об этом. Ждала и боялась: как она посмотрит на неё, когда поймёт, что это значит? Не знала, как рассказать об этом Лео, ведь он был ещё инфантильным и слабым подростком. Его даже трудно было представить мужчиной, а не то, что отцом. Невозможно было даже вообразить, что вот он всё узнал, и тут же повзрослел и превратился в мужчину, с которым всё стало сложнее, запутаннее, и опаснее. Что теперь он не мальчик, которого надо вечно кормить, гладить по головке, и рассказывать сказки. Она репетировала слова, подбирала интонацию, пыталась представить его лицо - и каждый раз отступала, потому что хорошо знала, что Лео ничего не поймёт про ответственность и отцовство. Ведь ему все пятнадцать лет. А вот миссис Лилия, вот это совсем другое. Эта будет драться до последнего. Не зря её прозвали «Королева Подлости», ведь она могла не только оскорбить, но и засудить любого, кто претендует на её деньги. А Чикита претендовала, но не напрямую, а через Лео, который повзрослев, всё-таки признает в будущим их ребёнка, а следовательно её, и её детей. А значит, будучи богатым наследником, не оставит в беде. Поэтому она была с ним нежна и ласкова, не отпускала от сиськи, и… соблазнила. Вышло всё довольно банально и просто. Когда Лео увидел в очередной раз её грудь, он чрезвычайно возбудился. Чикита заметила это, и поняла, что он впервые смотрел на её сиськи не как на источник молока, а как на вожделенный женский объект. Она успокоила Лео, и сказала, что ничего страшного в этом нет. Объяснила ему, что он становится настоящим  мужчиной. Что все мальчики проходят через это. Что это нормально. Лео перестал чувствовать вину. Ему стало хорошо, что Чикита не засмеялась и не отругала его, а наоборот, успокоила, и даже похвалила.
- Но чтобы стать настоящим мужчиной, ты должен познать женщину, Лео.
Она встала и разделась перед ним, и Лео обалдел. Чикита показалась ему стройной и красивой мулаткой, хоть ей и было уже тридцать пять лет.

Да, дорогой читатель, такие случаи были в разные времена и эпохи, но Чикита знала, что делала, и пошла на этот шаг осознанно, пользуясь простотой Лео, как инструментом. Она стремилась к выживанию, и шла на это с определённым расчётом на будущее. Но кто же знал, что этот обласканный ею мальчик, так и не сумеет повзрослеть? Чикита сделала ещё один глоток и почувствовала, как внутри разливается не тепло, а холодная ясность. «Не нужно ничего рассказывать», - повторила она про себя, и это слово прозвучало как освобождение. Лео сейчас не способен ни понять, ни принять. Он сейчас вообще ни на что не способен, кроме как прятаться, молчать и ждать, что его не заберут. Его мир сжался до одного простого страха: полиция, наручники, чужие холодные глаза. В этом мире нет места ни для правды, ни для объяснений, ни для разговоров о том, как становятся мужчинами. В этом мире он снова ребёнок, и этого достаточно. И этого более чем достаточно для неё. Было бы проще, если бы Лео был аутистом или обыкновенным дауном, но приходиться иметь дело с тем, что есть. И надо умело этим воспользоваться. Пока он такой, пока он ищет утешения в самом простом, в том, что возвращает его в детство, - её тайна остаётся в безопасности. Никто не спросит, никто не потребует объяснений. А когда-нибудь потом, когда он станет крепче, когда научится держать этот мир на расстоянии вытянутой руки, тогда можно будет сказать про отцовство. Или не сказать. Потому что к тому времени это уже не будет иметь такого значения. Или не будет иметь никакого. Она поставила стакан на стол и посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали, но уже не так сильно. «Всё идёт как надо», - подумала она, и в этих словах не было ни утешения, ни самообмана. Это была констатация факта. Потому что теперь у неё был не просто мальчик, которого нужно держать рядом, теперь у неё был мальчик, который сам цеплялся за неё, потому что больше ему держаться было не за что.


Ну что ж, любезный читатель, раз уж мы заговорили об американской мечте и выгоде, давай теперь посмотрим, откуда у миссис Лилии эта привычка всё держать под контролем? Откуда в ней появилась эта стальная хватка, с которой она стала сжимать не только контракты, но и судьбы? За что её прозвали «Королевой Подлости»? Итак, миссис Лилия Познер уже была миллиардершей - капитал достался ей после смерти первого мужа, Познера. Так что в ту пору, когда она жила будто вполсилы - между приёмами, платьями, дорогими обедами, где разговоры были пустыми, а дни тянулись, как резина, - скучала она не от бедности, а от переизбытка. Праздность её уже не радовала, она её разъедала. Лилия скучала среди блеска, будто сидела в красивой клетке и не знала, куда деть эту странную, зудящую энергию, которая не давала ей просто сидеть и улыбаться. Хотелось чего-то большего и действенного - чего-то, что заставит эти миллиарды шевелиться, а не просто лежать мёртвым грузом. И вот судьба свела её с Джозефом Соскиным, руководителем самой благонадёжной компанией в швейной промышленности. Это был тихий, аккуратный человек, который верил, что богатство - это когда ты много и долго работаешь. Лилия сразу не увидела в нём каких-то особенных талантов, он скорее был похож на пчелу, которая думает, что мёд это её личная заслуга, а не результат наличия в природе цветов, солнца и дождей. Но потом она изменила свою точку зрения. Мистер Соскин был бездетным вдовцом, и вот-вот превратится в одичалого женоненавистника и бесполезного хрыча. А денежки этого помешанного на своей работе чудака, пропадут зазря. Ты наверно слышал, дорогой читатель, про самку паука-каракурта, которая после спаривания нередко съедает своего самца? Так вот и Лилия поначалу рассчитывала строить свой бизнес именно, как «чёрная вдова». Будто она, подобно этой паучихе, будет «поедать» своих супругов и присваивать затем всё их непосильно нажитое добро. Но один случай вывернул её в совершенно другую сторону. Следуя своему намеченному плану паучихи, миссис Познер вскоре стала миссис Соскиной, но однажды мистер Джозеф её заинтриговал. Фабрика, которой он так гордился, вдруг стала тесной. Машины гудели, заказы росли, а потолки будто опускались. Нужно было новое здание. И Джозеф, человек практичный и осторожный, взялся за поиски нового помещения сам. А Лилия… Лилия просто пошла с ним. Сначала как украшение, как жена, которая кивает в нужных местах. Но потом она стала замечать то, что Джозеф пропускал: как один квартал дешевеет, потому что рядом строят эстакаду; как старое здание с гнилыми перекрытиями продают по цене дворца, потому что фасад покрасили в модный цвет; как цифры в договорах умеют лгать, если не знать, куда смотреть. Когда она указала ему на его оплошность, то он вдруг посмотрел на Лилию с какой-то настороженной тревогой и в то же время с каким-то странным восхищением. И было отчего. Однажды, сидя в пыльном кабинете риелтора, пока Джозеф вежливо кивал на пустые обещания, Лилия вдруг перебила:
- Вы говорите «выгодная сделка», а я вижу, что вы пытаетесь продать нам дыру с видом на мусорный контейнер. Сколько вы закладываете в комиссию? И почему в договоре нет пункта о скрытых дефектах?
Риелтор запнулся. Джозеф покраснел. А Лилия почувствовала, как внутри щёлкнуло что-то важное. Это было не про платья и обеды. Это было про власть над цифрами. Про то, как можно взять воздух, бумагу и пару подписей, и превратить их в деньги. Поэтому вечером, когда они вернулись домой, Джозеф тихо сказал ей:
- Ты сегодня меня спасла. Если бы я подписал, мы бы потеряли полгода и кучу денег.
- А можно было бы не потерять, - ответила Лилия, глядя в окно на огни города. - Можно было бы купить другое здание. Дешевле. И потом сдать часть площадей. Или продать через год дороже.
Джозеф посмотрел на неё так, будто увидел впервые.
- Ты понимаешь, о чём говоришь?
- Я понимаю, что деньги имеют свойство расти, - сказала она. - Если знать, куда их посадить. Ты что-нибудь слышал про поле чудес и страну дураков?
- Да, - ответил мистер Джозеф и тут же встревожился.
- Тогда расскажи мне про этих канальев поподробнее, - попросила она.
Он не стал ей объяснять всю основу работы на рынках. Он просто рассказал то, что знал сам: про спекуляции, про залоги, про то, как на сделках можно удвоить, а то и утроить капитал, если не бояться играть на грани. Не про честный труд, нет. Про махинации. Про лазейки. Про то, как система позволяет тем, кто смелее, забирать больше. И вот это её и зажгло. Не сама прибыль, а возможность перехитрить систему. Возможность взять скучное, тяжёлое, уродливое и превратить это в золото. Лилия слушала, как Джозеф шепчет эти схемы, и чувствовала, как её скука сгорает в этом огне. Ей больше не хотелось быть украшением. Ей хотелось быть тем, кто двигает фигуры. Через месяц она уже сама ездила на осмотры. Через три - торговалась так жёстко, что риелторы вздыхали: «С ней нельзя играть». А через полгода она нашла здание, которое купила не для фабрики, а для себя. Сдала его в аренду, подняла ставку, переиграла всех, кто пытался её обмануть. И поняла: она не хочет больше быть просто женой владельца фабрики. Она хочет быть той, у кого свои здания, свои договоры, свои правила. Так она и ушла в недвижимость. Не по объявлению, не с курсов, а с этого самого момента, когда впервые почувствовала, как цифры слушаются её голоса. При этом она напрочь забывала про существование Джозефа и Лео. Нет, деньги поступали на счёт Чикиты, но видеть их всех ей было некогда. Всё катилось, как по рельсам, только очень быстрым. Кондоминиумы, суды, отозванная лицензия - она не спотыкалась, она перешагивала. Она научилась давить, научилась находить слабые места и бить точно в них, понимая уже, что на кону стояли не просто деньги, а целые жизни. Это её и восхищало в бизнесе. Безграничная власть и деньги. «Мы не платим налоги, налоги платят только бедняки», - слышали от неё многие служанки и сослуживцы. Её алчность росла с каждой новой сделкой с невероятным размахом. Она переняла стиль деловых мужчин: строгий костюм, жёсткие линии, сигарету в пальцах. И стала заядлой курильщицей, выкуривая по нескольку пачек в день - не ради удовольствия, а как часть ритуала силы. Дым был её завесой, её бронёй. Джозеф смотрел на это и вздыхал. Он не спорил. Он боялся Лилии, но ему льстило, что они богатеют. Что каждый новый чек, каждый подписанный договор - это её заслуга. Но ей всё было мало и недостаточно. Если она уничтожала кого-то из конкурентов, то насмерть, если разоряла, то до нитки. И когда несколько арендаторов подали на неё в суд, обвинив в том, что она вынудила их купить жильё, которое им не нужно, Лилия восприняла это не как поражение, а как вызов. Они выиграли дело - да. Ей пришлось выплатить компенсацию и дать им трёхлетнюю аренду. Её лицензия была отозвана. Но знаешь, любезный читатель, в её глазах это выглядело не как крах, а как временная перегруппировка сил. Как если бы она сознательно пожертвовала одной фигурой, чтобы освободить путь для чего-то большего. Именно тогда она и встретила, как своего спасителя от руки закона, Гарри Розенталя - предпринимателя в сфере недвижимости, тогда ещё женатого. И поняла: вот он, масштаб, которого она искала. Не фабрика, не один дом, не квартал, а целая империя. Их отношения начались не с романтики. Начались с цифр, с графиков, с разговоров о процентах и капитализации. Интим пришёл позже, как естественное продолжение этого союза двух хищников. Через два года Лилия уже была старшим вице;президентом в одной из брокерских фирм Гарри. К тому времени она сама стала миллиардершей - не благодаря мужу, не благодаря удаче, а вопреки всему, что пытались ей навязать. К тому же Гарри Розенталь вводил её в такие коридоры власти, что дух захватывало, это была та самая долгожданная свобода, о которой она мечтала с детства. Гари умел видеть города как шахматную доску, и ловко расставлял капканы и ловушки в любом своём начинании. Он даже способствовал разводу Лилии с Джозефом, оставив его почти без штанов, доведя до банкротства. Лилия Джозефа умиляла, ему нравилась её ненасытная жадность и всепожирающая алчность, они были, как два сапога одной пары, поэтому их союз был неизбежен. Он развёлся с женой, с которой прожил тридцать три года. Оставил троих детей и вскоре они с Лилией поженились. Теперь они управляли всей гостиничной империей Гарри, и дела шли стремительно вверх. Лилия посещала торжественные мероприятия, устраивала вечеринки - в том числе ежегодную вечеринку «Я без ума от Гарри» - и конфликтовала с другими магнатами в сфере недвижимости. К примеру, она и Дональд Трамп, очень недолюбливали друг друга, и Трамп называл Лилию «позором индустрии и человечества в целом». Потому что Гарри и Лилия действительно были как две гиены, которые за версту чуяли, где плохо, что лежит и пахнет деньгам. И они не останавливались, пока не забирали всё до последней крошки.

И вот, любезный читатель, мы почти добежали до самого края той блестящей лестницы, по которой Лилия карабкалась столько лет. До той самой точки, где всё, что она строила, вдруг перестаёт быть крепостью - и становится ловушкой. Гарри умер. Да, дорогой друг, мы не будем перечислять долго и уныло всё то, что натворила эта злобная парочка. Мы перелистаем эти горькие страницы их жизни вперёд, и остановимся там, где Гарри умер. Он умер не с фанфарами, не с драмой, а просто перестал быть точкой опоры. И в ту же секунду невидимые шестерёнки наверху щёлкнули. Погасли все его договорённости, рассыпались негласные пакты, утратили силу те самые сделки, на которых годами держался хрупкий баланс между ней и вышестоящими кланами. То, что раньше было щитом, теперь становилось дырой. А в этих дырах всегда кто-то ждёт. Лилия смотрела на город из окна и чувствовала, как мир вокруг неё перестаёт быть её полем битвы и становится ареной, где она - единственная мишень. Влиятельные боссы годами терпели её только из-за Гарри. Она метила на их место, не боялась угрожать в многочисленных интервью - была занозой в заднице. Теперь занозу можно выдернуть. Охота началась. Но не за её деньгами. За тем, что Гарри хранил в своих сейфах, в папках, в голове. Файлы, записи, копии подписей. Улики, которые могли обрушить не одну империю. Эта информация была валютой куда ценнее долларов. Они знают: документы где-то есть. Но думают, что знает и она. Иначе бы не давили так. А она не знала, куда Гарри спрятал эти чёртовы папки. Он никогда не доверял ей до конца. Знал, что её алчность рано или поздно толкнёт её на войну с кланами, а у него оставались дети от первого брака. О них надо было позаботиться. Поэтому он и держал её на поводке. «Это твоя гарантия, - вспоминался его усмехающийся голос. - Если они вздумают отобрать у тебя хотя бы цент, то поверь мне, дорогая, они пожалеют об этом». Его стиль. Держать всех в напряжении. Играть на страхе. Теперь эта игра обернулась против неё. На неё спустили бешеных собак с Уолл;стрита. Тех, у кого нет памяти, только нюх на выгоду. Их задача проста: разорить, вывернуть карманы, заставить метаться, чтобы она сама выдала, что знает про эти папки. Но не на ту напали. Она давно в этом бизнесе. Знает, откуда ждать удара. Поэтому в дело вступил прокурор Нью;Йорка, человек с лицом, будто высеченным из гранита, стал их официальным рупором. Дело о неуплате налогов состряпали легко и быстро. «Мы не платим налоги, налоги платят только бедняки», - когда-то бросила она. Теперь эти слова летели ей в лицо не как бравада, а как улика. Как доказательство её собственной веры в то, что правила - для других. Обыски пошли буднично. Без криков, без суеты. Просто в её офисы входили люди с холодными глазами и папками, где уже всё было подсчитано. Счета замораживали, документы изымали, бывшие подчинённые вдруг вспоминали то, о чём годами молчали. Она не плакала. Не кричала. Не рвала на себе волосы. Просто стояла у окна и считала. Считала, сколько ходов у неё ещё осталось. Сколько фигур ещё можно передвинуть. Сколько воздуха ещё можно превратить в деньги. Но теперь главной задачей стало найти папки Гарри раньше их. Ведь они не успокоятся. И где-то в глубине её памяти, как забытая деталь, шевелилась одна мысль, которую она раньше не замечала. Если есть тот, кто может придать огласке все эти документы, значит, есть тот, кто знает, где они спрятаны. Значит, надо искать этого человека. А как?
- «Это твоя гарантия…» - снова щёлкнуло в голове.
Вот ключ. Надо заставить их отобрать этот цент. Пусть попробуют. Пусть пойдут на риск. Если они действительно боятся этих документов, они сами выдадут себя. Они вынуждены будут пожертвовать кем-то из своих - самым слабым звеном. Именно поэтому рвутся псы. Именно поэтому прокурор обнаглел. Гарри не выпустил бы на свет всю их подноготную ради неё. У него дети. Эти документы были страховкой для них. А она была лишь фрагментом в его комбинациях. Он дал ей роль, но не отдал козыри. Теперь она отчётливо поняла: в этом мире людоедов не уважают одиночек. В нём уважают кланы. А у неё не было клана. Ни семьи, ни детей, ни даже дальнего родственника, которого можно посадить в кресло и сказать: «Это мой наследник». Джозеф давно исчез где-то в тени её сделок, Лео был не наследником, а досадным приложением, сёстры и младший брат давно стали никем. Значит, она была одна. И эта пустота вокруг неё стала её приговором. Для могущественных кланов она теперь не партнёр. Она - имущество. Объект. Тот самый кусок говна, который следует смыть в унитазе, потому что оно воняет и портит воздух. Потому что за ней никто не стоит. Понятно, что дело о налогах завели как формальный поводок. Прокурор тянул за него, а кланы стояли рядом и внимательно смотрели: начнёт ли она кусаться. Пусть смотрят. Пусть тянут. Она чуть заметно усмехнулась, не отводя взгляда от города. Пусть думают, что она загнана в угол. Пусть считают её одиночкой. Одиночка - это тот, кому нечего терять.

Счета Лилии были заморожены. Не частично, не временно — наглухо. Как будто кто-то взял и выдернул вилку из розетки её империи. Каждый платёж спотыкался о красный экран. Каждый перевод возвращался с пометкой «приостановлено». Мир, который она столько лет учила слушаться, вдруг перестал её узнавать. А потом началось совсем странное, будто в системе что-то щёлкнуло и шестерёнки завертелись в другую сторону. Началось всё с того, что где-то на другом конце города письмо, отправленное Марвином, ещё только ползло по лабиринтам внутренней безопасности. Его читали не те, кто принимает решения, а те, кто сначала должен был решить: «Это реальная угроза или шум?» Проверка IP, история терминала, сопоставление с текущими делами - бюрократия страха работала медленно, давая тем, кто успел сделать первый шаг, крошечное окно, чтобы спрятаться. Именно в это окно и проскользнул Марвин. Он не бежал. Он шёл быстро, но ровно, как человек, который знает: если сорвёшься на бег, тебя запомнят. Сменил куртку в подземном переходе, надвинул капюшон так, чтобы камера видела только тень лица, и вышел в районе, где старые дома стояли плечом к плечу с новыми, будто стыдясь своей потрёпанности. Когда он остановился у дверей Лилии, у него не было паники. Была усталость. И была решимость человека, который уже сжёг за собой все мосты. Лилия открыла сама. Не потому что ждала, а потому что была рядом. Марвин стоял на пороге, будто боялся сделать ещё шаг.
- Вы, как будто ждали меня, - выдохнул он. – Сразу открыли.
- Нет, не ждала, - спокойно сказала Лилия, не приглашая войти. - Но я ожидала, что кто-то обязательно явится. Когда перекрывают кислород, всегда появляется тот, кто хочет предложить сделку, от которой невозможно отказаться.
Он чуть наклонил голову, будто услышал в этом что-то своё.
- Вы всегда так говорите. Как будто видите насквозь.
- Я вижу лишь то, что лежит на поверхности. Вы не пришли клянчить денег. Вы не пришли жаловаться и ныть. Вы пришли, когда идти больше некуда. А значит, у вас есть что-то, что стоит дороже вашей жизни.
Марвин поджал губы.
- Или то, из-за чего моя жизнь теперь вообще ничего не стоит.
- Входите, - сказала Лилия и Марвин вошёл.
Она провела его мимо камер в прихожей, мимо зеркала, которое было не зеркалом, а затемнённым стеклом, в комнату без окон. Тяжёлые шторы, глушители сигнала на подоконниках, тишина, в которой слышно, как щёлкает замок. Только когда дверь закрылась, Лилия повернулась к нему.
- Присаживайтесь, мистер…
- Марвин Коэн. Я работал на вашего мужа, мистера Гарри.
- Ах, вот как, - она не стала его торопить, а просто смотрела на Марвина и внимательно изучала. Но и он не торопился.
- Мистер Гарри говорил мне, что вы умеете ждать, - тихо сказал он. - Что вы можете стоять и смотреть, пока человек сам не начнёт говорить, потому что тишина становится громче любого крика.
- Он хорошо меня учил, - сказала Лилия. – Так что у вас за дело ко мне, мистер Коэн?
И он заговорил. Не сразу. Сначала выдохнул, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз.
- Я отправил письмо. Прокурору. Из интернет;кафе на окраине. Приложил скан одной страницы. Не всё. Но достаточно, чтобы они поняли, что это не шутка.
Лилия не вздрогнула. Не нахмурилась. Просто чуть наклонила голову.
- И теперь вы здесь, потому что знаете: как только они поймут, что это вы, за вами придут. И не только они.
Он кивнул.
- Тот, кого Гарри нанял присматривать за мной… он убирает, не спрашивая. Если большие боссы найдут меня раньше, чем я найду защиту, меня не станет.
- Значит, вы ищете бомбоубежище.
- Да. Единственный, кто может заставить их остановиться хотя бы на минуту, - это вы. Ваше имя ещё звучит. Даже если ваши счета заморожены.
Лилия помолчала. В этой тишине не было сочувствия. Только расчёт.
- Где папки?
Он назвал место: старый склад, металлический ящик, прикрученный к полу. Человека, который следил за ящиком. Назвал содержимое: папки, флешки, конверты, подписи, имена. Перечислил схемы, упомянул людей из кланов, чьи подписи могли обрушить не одну империю. Говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что в любой момент дверь распахнётся и всё закончится. Когда он закончил, в комнате повисла тишина.
- Теперь вы знаете достаточно, - прошептал он.
- Достаточно, - спокойно сказала Лилия. – Вы правильно поступили, что пришли ко мне, Марвин. Теперь давайте подумаем, что делать дальше?
Лилия стала разливать по стаканам виски. Дала Марвину и отхлебнула сама. Через пару минут план созрел. Она взяла телефон и набрала номер. Не какой-то там «секретный контакт», а прямой номер прокурора - тот самый, который знают только избранные. Тот, по которому звонят, когда хотят, чтобы разговор услышали сразу, без фильтров и буферов. Прокурор ответил на третьем гудке.
- Лилия Розенталь, - сказала она, не тратя времени на приветствия. - У меня для вас информация. Но сначала вы сделаете одну вещь. Отзовёте людей, которые ищут Марвина Коэна. Прямо сейчас. Я знаю, что вы уже вышли на кафе, на камеры, на маршрут. Отзывайте. Пока не поздно.
В трубке повисла пауза. Не долгая, но тяжёлая. Та, в которой слышно, как человек взвешивает варианты.
- Почему я должен это делать? - наконец спросил прокурор. Голос был ровный, но в нём уже не было уверенности.
- Потому что я знаю, где папки Гарри. Знаю, что в них. И знаю, кто стоит за делом против меня. Если Марвин исчезнет до того, как я всё расскажу, эти документы уйдут не в газеты, а в три адреса одновременно. И не частями, а всем пакетом.
Ещё одна пауза. Теперь в ней слышался холодный расчёт.
- Допустим. И что дальше?
- Дальше вы даёте мне слово, что Марвин остаётся жив и свободен. И тогда я прихожу к вам сама. С информацией. Без адвокатов. Без условий, кроме этого.
Снова тишина. Потом короткий выдох.
- Хорошо. Я отдам приказ. Но вы приходите сегодня. В мой кабинет. В течение трёх часов.
- Приду, - сказала Лилия и нажала отбой.
Она посмотрела на Марвина. Он сидел на краю стула, будто в любой момент был готов сорваться и бежать.
- Они отзывают поиски, - сказала она спокойно.
У него дрогнули пальцы. Он не поверил сразу - просто не мог поверить, что можно вот так, одним звонком, выключить охоту.
- Почему они вас послушались? Как вы это сделали?
- Ну, уж точно не магией, - сухо ответила Лилия. - Просто я знаю, как устроены эти люди. Они не любят, когда их ставят перед фактом. А я поставила.
Марвин допил виски.
- Вы можете остаться пока здесь. Поспите. Комнату вам покажут. Ну, а мне пора собираться.
- Спасибо вам, миссис Лилия.
- Отдыхайте, Марвин.

Через три часа она вошла в кабинет прокурора одна. Без адвоката. Без охраны. Только с папкой - пустой, но тяжёлой от того, что в ней могло быть. Прокурор смотрел на неё так, будто пытался прочитать между строк.
- Марвин Коэн больше не в розыске, - сказал он, не предлагая сесть. - Но это не значит, что я вам верю.
- Мне не нужно ваше доверие, - ответила Лилия. - Мне нужно, чтобы вы поняли масштаб.
И она начала говорить. Не вываливая всё сразу. Не швыряя именами. Она раскладывала информацию как карты - ровно, по порядку, с датами, подписями, связями. Показывала, как схемы переплетаются, как одни имена тянут за собой другие, как за каждым переводом стоит не просто сделка, а рычаг давления. Прокурор слушал. Сначала с недоверием. Потом с нарастающим холодом. К середине рассказа он уже не перебивал. К концу - понял, что перед ним не угроза, а инструмент.
- Вы предлагаете сделку, - наконец сказал он.
- Я предлагаю равновесие, - поправила Лилия. - Марвин остаётся в живых. Я не публикую документы. И после моей естественной смерти все материалы переходят к тем, кто имеет на это право. До той поры ни я, ни кто;либо другой к ним не прикоснётся. Лишь после моей кончины мой душеприказчик передаст всё.
Прокурор откинулся на спинку кресла.
- В обмен на что?
- На то, что меня оставят в покое. На то, что мне вернут доступ к счетам. И на то, что это дело закроют.
Он долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.
- Это можно устроить. Но помните: если хоть один документ появится, где;то раньше срока, эта договорённость перестанет существовать.
- Я помню, - сказала Лилия. - Я не хочу войны. Я хочу, чтобы меня перестали душить.
На улице было уже темно и зябко, но она не чувствовала этого. Вернувшись, она нашла Марвина курящим во внутреннем дворе, будто всё ещё не верил, что его не схватят прямо на ступенях.
- Всё кончено, - сказала она ему. - Вас больше не ищут.
Он закрыл глаза на секунду. Не от радости - от облегчения, которое было почти болью.
- Спасибо, - прошептал он. - Я этого не забуду.
- Не благодарите, - ответила Лилия. - Просто живите. И держите язык за зубами.
Город вокруг оставался тем же. Но теперь она шла по нему не как загнанная, а как та, кто снова нашла рычаг. Пусть ненадолго. Пусть с оговорками. Но она вернула себе контроль. А в это время на окраине, в полутёмном складе, где пахло пылью и ржавчиной, охранник сейфовой комнаты протирал стёкла датчиков. Он был человеком привычки: каждый раз - обход, каждый день - одна и та же тропа. И сегодня тропа подсказала ему странность: на полу у металлического ящика, прикрученного к полу, лежала тонкая, почти незаметная плёнка пыли, но в одном месте она была чуть светлее. Будто кто-то стоял здесь и не шевелился. Будто кто-то дышал. Он не стал звонить сразу. Сначала проверил журнал посещений. Там пусто. Потом - камеры. На записи с дальнего угла коридора мелькнула тень: человек в чёрном костюме не смотрел по сторонам. Не искал. Просто стоял. Ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить. Охранник набрал короткий номер, тот, по которому не спрашивают «кто», а сразу слушают.
- Тут был посетитель, - сказал он ровно. - Не из наших. Не по заявке. Стоял у ящика. Не трогал. Но был.
На том конце провода помолчали. Потом спросили:
- Ты уверен?
- Уверен.
- Кто мог послать?
- Не знаю. Но он знал, где искать.
Короткое «понял» - и тишина. Через сорок минут человек, которого Гарри нанял присматривать за источником, стоял у подъезда дома, где Марвин снял комнату на сутки. Дверь открылась без стука. Без слов. Марвин сидел на кровати, смотрел в стену и пытался поверить, что опасность прошла. Он даже начал улыбаться какой-то неловкой, чужой улыбкой, будто примерял её на себя впервые за годы. Но улыбка не успела закрепиться. Всё закончилось одним движением. Без пафоса, без реплик, без финального монолога. Как обрывается старая плёнка, когда лента рвётся на середине кадра. Был просто глухой щелчок, и пуля прошла навылет сквозь мозги Марвина.

Лилия уже приняла душ и надела халат. В доме было тихо, как бывает в местах, где никто не ждёт. Она села в кресло, закрыла глаза и впервые за день позволила себе не держать спину ровно. Ей казалось, что она победила. Она знала, что Марвина больше нет, потому что сама послала человека в чёрном костюме, чтобы проверить периметр и ящик Гарри. Лилия понимала, что от Марвина не отстанут, и поэтому подставила его, чтобы человек Гарри выполнил свою работу. Не ради документов, а ради того, чтобы ни одна живая душа не знала про сейф. Теперь оставалось лишь забрать сейф и перепрятать.  Человек в чёрном костюме следил за Марвином, и когда наёмник Гарри открыл дверь, чтобы выйти – нож проткнул ему сердце. Человек в чёрном костюме сел в машину, где лежал ящик Гарри, и поехал направлении к дому Лилии. А где-то там на складе лежал ещё один труп - хранителя сейфов. Оборвалась ещё одна связующая ниточка.

Годы шли, и ритм города менялся, а Лилия будто застыла в одном темпе. Она жила спокойно и уединённо, как человек, который однажды слишком громко хлопнул дверью и теперь боится любого сквозняка. Больше не лезла на рожон, не искала рычагов, не пыталась никого переиграть. Довольствовалась нажитым — и это спокойствие было не покоем, а паузой, когда ты ждёшь, что вот-вот щёлкнет какая-нибудь старая ловушка. За это время умерли три её сестры и брат — все от сердечной недостаточности, будто в их крови годами копился тот самый холод, который Лилия научилась носить как броню. Она не поехала ни на одни похороны. Не из жестокости, а потому что знала: в этих церемониях нет ничего, кроме привычки ставить точки там, где уже давно стёрлись буквы. А где-то параллельно, вне её тишины, жила Чикита. Она родила девочку и всё рассказала Лео. Он долго мучился этим знанием, будто носил в груди раскалённый камень: не знал, как быть отцом, когда сам всю жизнь чувствовал себя лишним. Но Чикита не давила, не требовала, не ставила ультиматумов. Лаской и нежностью она понемногу убедила его, что быть хорошим отцом — это не про силу, а про то, чтобы просто остаться. И когда ему стало можно - после двадцати одного года, - он женился на ней. Не ради правил, а ради того, чтобы у девочки было имя, за которым стоит не пустота. Лилии сообщать не стали. К тому моменту они видели её только в конвертах с деньгами: сухие переводы, без открыток, без приписок. Она откупалась от сына, чтобы его забыть, а они принимали эти деньги как плату за право не втягивать её в свою жизнь. Так и жили в разных углах и разных реальностях. Затем прошло ещё некоторое время с горем пополам. Потом ещё и ещё, пока до Лилии не докатилась весть, что Лео умер от сердечной недостаточности в сорок два года. Та же болезнь, что забрала её родных, будто тянула из него те самые гены, которые он унаследовал, но не хотел признавать. Лилия узнала об этом утром, стоя у окна, где свет был слишком резким, а тени - слишком плоскими. Секунду она смотрела на город, как будто пыталась найти в нём хоть один знакомый угол. Потом резко повернулась, схватила трубку и отдала распоряжения. Чикиту вышвырнули на улицу вместе с внучкой - без объяснений, без пауз, как выбрасывают вещь, которая вдруг стала напоминать о чём-то неприятном. Через несколько дней Чикита приехала к ней сама. Не с упрёками, не с криками, а просто вошла в приёмную и сказала ровно: «Это твоя внучка. Я не прошу денег. Я прошу, чтобы ты хотя бы посмотрела на неё». Лилия посмотрела на Чикиту с брезгливостью, и в её взгляде всё равно светился только холодный расчёт, будто она пыталась понять, какую угрозу несёт этот ребёнок. А потом, так же ровно, без особых угрызений, она подала в суд, обвинив Чикиту в мошенничестве. И суд, холодный и равнодушный, как все механизмы, которые Лилия всегда умела направлять, конфисковал всё, что Лео завещал Чиките. Как будто его желание, его последняя воля - это просто бумага, которую можно изъять как улику. Но что-то с Лилией стало. Спустя год, адвокат Чарли Маер сидел напротив неё, и листал бумаги, нервно поправляя галстук. Наследники - внучатые племянники, эти молодые акулы, которые уже мысленно делили её отели, дома и небоскрёбы, - смотрели потом на Лилию так, будто она выжила из ума.
- Миссис Розенталь, вы понимаете, что делаете? Это же абсурд. Шимпанзе… он не может владеть активами. Это невозможно.
Лилия усмехнулась и посмотрела на самого шимпанзе. Он сидел тихо, перебирая пальцами, будто тоже что-то считает.
- Он не подпишет, - сказала она тихо. - Если придут эти сволочи, он просто не поймёт, где надо ставить крестик и как, ха-ха!
Адвокат было открыл рот, чтобы что-то возразить, объяснить про законы, про трасты, про суды, но Лилия поднила на него глаза. И в этом взгляде не было безумия. В нём была ледяная ясность человека, который наконец-то нашёл способ выиграть у системы, которая его когда-то чуть не перемолола.
- Я всё делала правильно, - повторила она свою старую мантру. Но теперь в ней не было той прежней уверенности, а звучало как приговор. - Я считала, я строила, я выживала. И вот мой итог. Пусть всё это достанется тому, кто не умеет продавать душу. Все мои деньги, всё моё движимое и недвижимое имущество пусть лучше достанутся моей шимпанзе Бобу, нежели этим мерзавцам и хрычам из этих чёртовых кланов. Ха-ха-ха!
И смех её тут же перешёл в кашель гниющей изнутри старухи. Лилии было уже восемьдесят четыре, и она могла позволить себе всё. Ну, или почти всё. Она не стала устраивать из обезьяны шоу. Она не кричала про справедливость и не писала манифестов. Она просто пошла туда, где справедливость вообще не живёт, - в бюрократию. Сначала был вопрос, заданный Чарли Маеру так буднично, будто речь шла о переоформлении парковочного места:
- Сделайте так, чтобы Боб имел право подписывать.
Адвокат побледнел. Он уже привык к её резким выходкам, но это было не резкое - это было за пределами.
- Миссис Розенталь, шимпанзе не может быть стороной сделки. Ни подписать, ни владеть, ни даже считаться «лицом» в глазах закона. Это не вопрос воли, это вопрос категории.
- Значит, уберите категорию, - сказала она ровно. - Сделайте его лицом.
И Чарли понял: она не просит чуда. Она требует механизма. Дальше всё пошло по коридорам, где не любят света. Не через открытые суды и не через публичные реестры. Через старые связи, через людей, которые умели делать так, что документы появлялись там, где их быть не должно, и исчезали там, где они были. Первым делом Боб получил «статус личности» в одной из серых зон международного права - не гражданство как таковое, а набор бумаг, которые в нужный момент могли быть предъявлены как доказательство, что он - не имущество. С этими защитами прав животных, партиями «зелёных» и прочими Гретами Тунбергами, это стало непроблематично. Но всё равно стоило денег, угроз и одного старого долга, который Лилия давно держала как туз в рукаве. Бюрократия всё-таки всегда требовала себе мзду. Потом был трюк с юрисдикцией. В одном из штатов, где формулировки закона позволяли трактовать «лицо» шире, чем хотелось бы прокурорам, Боба зарегистрировали как «субъект с ограниченной дееспособностью, нуждающийся в попечительстве». Лилия стала его попечителем. Теперь он мог «участвовать» в процессах - через неё, но формально от своего имени. Боб мог теперь даже ходить на выборы и голосовать, как любой другой американец в этой самой свободной в мире стране. А потом подошёл самый изящный ход. Лилия не стала пытаться сделать его гражданином США в полном смысле - это было бы слишком громко, слишком легко разбить в открытом суде. Вместо этого она создала ему «правовую тень»: цепочку трастов и фондов, где Боб числился бенефициаром, а его подпись (точнее, её право ставить подпись от его имени) была закреплена нотариально. Система не признала Боба человеком, но она признала его как «интерес», как «выгоду», как «сторону», чьи права надо учитывать. А где есть интерес, там есть и рычаг. Когда наследники-акулы пришли с исками, они наткнулись не на эмоции, а на стопки бумаг, где в графе «бенефициар» стояло имя «Боб», а рядом - её подпись как попечителя. И каждый раз, когда они пытались оспорить это, всплывали новые трасты, новые юрисдикции, новые нотариусы, новые формулировки. Это была не защита - это была бесконечная петля, где любое движение против Боба становилось ударом по самой системе, которая когда-то научила Лилию выживать. В какой-то момент один из молодых наследников, самый резкий, не выдержал:
- Да это же издевательство! Это шимпанзе!
Адвокат Лилии посмотрела на него тогда так, будто он только что доказал её правоту.
- Именно. Он не умеет продавать душу. Он не торгуется. Он не предаёт. И поэтому он - единственная чистая сторона в этой стране.
Наследник хотел сказать ещё что-то, но слова застряли, потому что рядом с ним лежали бумаги, где чёрным по белому значилось: «Бенефициар - Боб. Право подписи - Лилия Розенталь». И система, холодная и равнодушная, кивала: да, это оформлено. Да, это действует. Да, это можно оспорить, но для этого придётся признать, что вы сами не понимаете, кого считаете «лицом», а кого - вещью.

Прошло пять лет. За это время Лилия сделала всё, чтобы Боб был в безопасности даже после её смерти. Не из нежности, не из любви, а как ставят последнюю, самую тяжёлую печать на договор, который нельзя разорвать. Она наняла обезьяне телохранителей, слуг и поваров. Прописала маршруты прогулок, время купания, график вычёсывания блох. На всё нашлись люди: кто-то отвечал за то, чтобы Боб не поскользнулся на мокром полу, кто-то за то, чтобы в его миске была вода строго определённой температуры. Каждый его шаг, каждый чих был учтён и оплачен. И это было не милосердие. Это была стратегия. В основе всей этой конструкции лежала одна старая газетная история, которая когда-то показалась Лилии не глупостью, а откровением. Экзальтированная миллионерша, завещавшая состояние собаке: Cadillac, бриллиантовое колье вместо ошейника, дом за 5,6 миллиона, 17,5 миллиона - семерым сотрудникам, чтобы те жили в её резиденции и ухаживали за псом. Газеты тогда трезвонили об этом неделями, смеялись, ужасались, делали шоу. А Лилия читала и видела не безумие, а лазейку. Если можно сделать собаку наследницей, если можно назначить людей жить ради собаки, значит, граница уже сдвинута. Значит, бумага сильнее здравого смысла. И она взяла эту идею и довела до невероятного абсурда. Не ради того, чтобы посмеяться над страной, а чтобы показать: если система готова признать ценность в бриллиантовом ошейнике, она проглотит и шимпанзе из которого она сделала человека. Боб стал не просто наследником. Он стал доказательством. Прямым и неудобным, живым доказательством того, как легко из обезьяны делают гражданина США, если за этим стоит достаточно денег и правильно составленные бумаги. И в этом смысле он был идеальным ответом всей этой американской инклюзивности и гомосексуального верховенства: чем больше общество старалось быть «открытым» и «терпимым», тем легче становилось протащить сквозь эти двери любой абсурд. Казалось, что Америка умирала вместе с Лилией, оставляя страну в полной шизофрении. Люди действительно сходили с ума от бесконечных гендеров, от попыток всё назвать и всё уравнять, от того, что границы смывались быстрее, чем их успевали рисовать. А Боб стоял посреди этого хаоса - тихий, перебирающий пальцами, будто всё ещё что-то считал. И он был самым честным символом этой эпохи: не герой, не жертва, не голос угнетённых, а просто рычаг, на который нажали, и шестерёнки завертелись в другую сторону.

А потом Лилия умерла. Не в пафосном финале, не с прощальной речью. Просто в один день её не стало. И система, которая столько лет пыталась её сломать, вдруг обнаружила, что проиграла не в битве, а в самой идее победы. Потому что Боб остался. С телохранителями, поварами, расписанием купания и списком людей, которым платили за то, чтобы подтирать ему задницу. Машина, которую Лилия собрала из абсурда, продолжала работать. Но в газетах об этом почти не писали. Те, кто когда-то смеялся над миллионершей и её собакой, теперь не знали, как подать эту историю: слишком много денег, слишком мало эмоций, слишком много сухих фактов. А факты были просты: шимпанзе жил по расписанию, люди выполняли свои обязанности, деньги шли по счетам. И никто не мог это отменить, потому что каждая строчка была подписана, заверена и защищена. Система кивала: да, оформлено. Да, действует. Но было странно, что люди состояли на службе у животного, а не наоборот. Это был плевок не только в сторону морали и нравственности, но всей государственности США. Ведь Боба, в своё время, Лилия крестила, и теперь его водили каждое воскресение в церковь. Об этом шептались, но обвинить в святотатстве боялись – адвокаты стояли на защите его прав и свобод. Но кланы не могли этого стерпеть, к тому же сейф Гарри они так и не получили. Никто не знал, где он, и какую пакость ещё подложила эта старая стерва. С этим срочно надо было что-то делать. А что? Кланы не стали подавать новые иски. Они уже поняли: спорить с бумагами Лилии, значит, каждый раз публично напоминать всем, что система сама признала шимпанзе «человеком». А проигрывать такие споры было дороже, чем терпеть. Они не собирались «отменять» Боба, но они собирались найти то, что отменит саму легитимность всей этой схемы. Потому что если в сейфе лежали документы, доказывающие, что вся эта опека, все эти трасты, все эти подписи строились на заранее подготовленном обмане, тогда и Боб, и вся его «личность» рассыпались бы не в суде, а до него. Без шума. Без прессы. Просто как аннулированный чек. А Боб преспокойно жил себе в особняке, и в ус не дул. Он вообще ничего не понимал.  Ведь всё шло по расписанию, он сидел в кресле, которое ему сделали по индивидуальным меркам. Телохранитель стоял у двери, повар готовил пюре из бананов строго по рецепту, слуга держал наготове полотенце - на случай, если Боб прольёт воду. Всё работало. Машина абсурда крутилась, как часы, заведённые Лилией на годы вперёд. Но в одном из шкафов, в самой глубине, за двойным дном, стоял тот самый сейф Гарри. Маленький, тяжёлый, неприметный. И никто не знал, про это место. Но кланы продолжали искать. Адвокаты копали. Частные детективы проверяли каждую тень. Но сейф не находился. А Боб продолжал жить по расписанию: прогулки, купание, вычёсывание блох, воскресная церковь. И каждый раз, когда он входил в храм, люди отводили глаза. Не из страха, не из уважения, а из неловкости, которую никто не умел назвать вслух. Так долго не могло продолжаться, и вот однажды, появилась идея. И обнаружил её в себе бывший адвокат Лилии Чарли Маер. Кланы вздохнули наконец-то и засуетились.

В кафе было душно. Пахло подгоревшим кофе и пылью. Внучка Лилии сидела, прямая, как струна. Звали её Минди. На ней была дешёвая, но аккуратная куртка, остывший кофе и что-то впереди. Она не пила кофе, она ждала. Вдруг зашли двое, и не здороваясь, встали напротив неё. Старший из них положил перед ней папку. Толстую, тяжёлую, пахнущую кожей и деньгами, которых у неё не было.
- Мисс Познер, мы ведём дело о наследстве Лилии. Мы хотим, чтобы вы были нашим клиентом.
Минди усмехнулась. Но в этой усмешке не было ни радости, ни горечи. Просто сухая констатация: «Так вот как это работает».
- У меня нет денег. Вы знаете, что она оставила всё шимпанзе.
- Нам не нужны ваши деньги, мисс. Нам нужно ваше имя. Остальное мы берём на себя.
Минди посмотрела на папку, потом на старшего по возрасту дядьку прямо в глаза. Без страха. Как Лилия когда-то смотрела на своих арендаторов, когда те просили отсрочку.
- Кто вам платит?
- Скажем так… есть заинтересованные стороны. Люди, которым важно, чтобы этот процесс прошёл… цивилизованно.
Минди киванула не потому что поверила, а потому что ей всё равно. Ей не нужна правда. Ей нужен результат.
- И что я должна сделать? - спросила она ровно. Ни дрожи, ни восторга. Просто уточнение условий.
Дядька чуть наклонил голову, улыбнулся, а потом сказал:
- Вы будете лицом этого процесса. Вы будете тем, кто принимает решения. Остальное - наша работа.
Этот адвокат, как поняла Минди (тот самый старший и седой), говорил с ней так, будто объяснял ей, почему нельзя тыкать пальцем в розетку. Да ещё смотрел поверх очков и строил добрые мины:
- Мисс Минди, мы не будем оспаривать завещание. Мы не будем говорить, что ваша бабка была не в себе. Это было бы… некрасиво. И долго. И рискованно.
Минди прищурилась и почуяла какой-то подвох.
- Тогда что? – спросила она.
- Мы пойдём другим путём. Закон Нью-Йорка очень чётко говорит: лицо, не обладающее полной дееспособностью, не может самостоятельно распоряжаться крупными активами. Наследник должен быть способен подписать документы. Шимпанзе… не способно.
Старый лис сделал паузу, чтобы как бы дать ей самой додумать.
- Следовательно, ему нужен опекун, - продолжил он. - Или супруга. Так как супруг по закону автоматически становится лицом, представляющим интересы второй половины.
У Минди от этого в глазах был не шок. Там загорелся тот самый холодный огонёк. Расчёт.
- Вы предлагаете… мне выйти замуж? За обезьяну?
Адвокат чуть опять наклонил ближе голову. Ни улыбки, ни осуждения. Просто констатация факта.
- Это самый чистый, самый быстрый и самый незаметный путь. Вы не оспариваете волю бабушки. Вы просто помогаете исполнить её волю. Вы становитесь тем самым человеком, который поставит подпись там, где обезьяна не может.
Минди рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. Это был звук защёлкивающегося капкана, в который она сама шагнула.
- И что я получу?
- Контроль над активами. Над потоками. Над всем, что оставила Лилия. Формально деньги будут числиться за наследником, но управлять ими будете вы. И… - он чуть понизил голос, - мы позаботимся о том, чтобы никто не задавал лишних вопросов, которые могут вам не понравиться.
Она посмотрела на папку перед собой. На тиснёный герб конторы, и потом на адвоката.
- А если я откажусь?
- Тогда всё имущество уйдёт в казну штата, и вы потеряете шанс на то, что вам положено по праву наследства.
Вот и всё. Никакого насилия. Просто выбор между «тихой властью» и «упущенной возможностью». И она взяла ручку. Тяжёлую. Дорогую. Ручку для победителей. Или для тех, кто думает, что победит. И ставит подпись. Чётко. Ровно. Без размашистых завитков, но словно забила гвоздь.
Минди всё поняла. Ей прямо сказали: «Ты никто. Ты пешка, но мы сделаем из тебя королеву, если будешь ходить туда, куда мы скажем». И она согласилась. Не из благодарности, а из расчёта. Ведь они с бабкой даже не видели друг друга. Две параллельные линии, которые никогда не пересекались. Лилия строила свои стены, выгоняя всех, кто казался ей слабым, - и в том числе тех, кто мог бы связать её с этой девочкой. А Минди росла где-то в другом месте, в другой тишине, и училась тому же самому: не верить, не ждать, не надеяться. Только считать. И теперь, когда этот старый чёрт положил перед ней папку, она не почувствовала ни вины, ни боли. Для неё Лилия - не бабушка, она просто имя на документах. И если для собственного успеха надо надеть обезьяне смокинг, а самой стоять рядом с каким-то волосатым «женихом» - она сделает это, не моргнув глазом. Потому что это не про чувства. Это про алгоритм. «Если они дают мне эту силу, значит, я смогу забрать всё себе. Потом я найду способ, как от них избавиться», - подумала Минди в этот момент и улыбнулась.

Зал. Цветы. Гости. Священник бубнит слова. Он тоже здесь не ради любви. Он здесь ради чека, который ему выпишут после церемонии. Для Минди это была не свадьба, а какое-то заседание совета директоров, только она была в фате. Вот она стоит рядом с «женихом», который пахнет дорогим одеколоном и чужим успехом. Вот шимпанзе дёргается и тянет лапу к банану, который кто-то предусмотрительно положил на край стола. Вот священник вновь продолжает бубнить слова, которые звучат как юридический текст. Вот непонятные гости сидят в первых рядах и едва заметно кивают и для них это не цирк. Для них это отчётность. Минди смотрит на них не с ненавистью, не с восторгом, а как на картофельную ботву или сорняк. И в этот момент, где-то, в каком-то закрытом архиве, от стыда и ужаса, возможно, сморщилось завещание Лилии. Тот самый упрямый, одинокий жест: «Пусть достанется тому, кто не умеет продавать душу». И эта бумагу перекосорылило от происходящего, и выглядит она теперь так, как записка на холодильнике, которую никто и не подумал прочитать хотя бы краешком глаза.

Знаешь, дорогой читатель, самое печальное на этой свадьбе было не в том, что невеста всё понимала, на что идёт, и не в том, что жених стоял с пустым взглядом. А самое грустное было в том, что эти две женщины - бабка и её внучка - жили параллельно, как два поезда, идущие по соседним путям. И вот теперь одна из них, сама того не зная, выстроила ту самую дорогу, на которую вырулила другая. Только Минди пошла ещё дальше в беспринципности, потому что это был самый короткий путь к деньгам бабки. И все подлецы и мерзавцы, которые сидели сейчас в этом зале, тихо кивали, потому что наконец-то нашли ту, кто сумеет пройти по этой дороге даже быстрее и сговорчивее, чем сама Лилия. У них есть теперь время, чтобы окультурить эту наивную девчонку под свои интересы и стандарты. Но как они ошибались! Минди была истинной наследницей своей бабки. Живя с Чикитой, когда их вышвырнули на улицу, в какой-то вонючей дыре, Минди стала хитрой, бессовестной и расчётливой. А после свадьбы, перед ней лежала стопка бумаг, и каждую нужно было подписать «от имени и по поручению наследника». Она замирала над очередной бумагой, и с ненавистью смотрела на адвоката, который подсовывал ей что-то, что нельзя было не подписать.
- Я, правда, теперь управляю?
- Вы представляете интересы, мисс Познер, - спокойно поправил её он. - Это разные вещи.
Она сжала ручку и пожелала этому хрычу побыстрее сдохнуть. Минди прекрасно поняла, что бабка Лилия специально хотела всё оставить тому, кто не умеет играть в эти игры, но система нашла того, кто будет играть за него. И чувствуя себя куклой в чужих руках, Минди было не по себе. По сути, она была ничем не лучше этой макаки Боба. Она просто стала той самой лазейкой, которую Лилия даже не заметила. Но Минди не станет останавливается, потому что остановиться сейчас, значит, признать, что всё это было зря. А она слишком похожа на бабку, чтобы так легко сдаться. Она пока ещё кивает адвокатам: «Продолжайте», но машина будет нестись дальше. А там… а там будет видно.

Да, дорогой читатель, я и сам долго думал, откуда у этой девочки такая ледяная, такая беспощадная логика. Я искал в её глазах что-то от Лилии - хоть тень, хоть намёк, а потом понял: тут нет никакой мистики. Просто этот город, эта страна, эта система, эти правила - они одни на всех. Они не спрашивают, кто ты? Они просто давят и перемалывают. И если ты хочешь остаться на ногах, ты учишься стоять так же твёрдо, как это делали те, кто был до тебя. Лилия думала, что она строит свою уникальную империю, а на самом деле она просто прокладывала дорогу другим. И по этой дороге, даже не зная, кто её прорубил, пойдут следующие беспринципные люди. Такие же упрямые, такие же одинокие. И сделают ровно то же самое, потому что других путей тут просто не существует. Ведь это Америка – страна возможностей, если у тебя нет ни стыда, ни совести. Что же до сейфа, то он так и не был найден. Будто его и не существовало - или он был нужен только как призрак, чтобы все бегали и оглядывались. А Боба вскоре убили. Но газеты напечатали, что он подавился виноградом. В особняке никто не объявлял траур. Телохранителям выплатили остаток по контракту, повару предложили место в другом доме, слугам раздали расчётные. Расписание, по которому всё крутилось столько лет, просто стёрли из календаря, как старую встречу, которая не состоялась. Внучка стояла у окна и смотрела, как из ворот выезжают последние фургоны. В руках у неё была папка с бумагами - теперь уже без всяких оговорок «от имени и по поручению». Теперь просто её. Старый адвокат остановился рядом, будто хотел что-то сказать, типа, «сожалею», или может, «поздравляю», но не стал. Разницы от его слов уже никакой не было. Шоу должно продолжаться.