Соло на бэк-вокале. Глава 23

Родные собирали для нее вырезки, и она читала его всего разом. На сессии. Один месяц в году, два: летом и зимой, то она читала его вперемешку с Рабле и Андреем Белым, то с Драйзером и Трифоновым. В какой-то год он наложился на латынь и Бердяева с Чаадаевым. Нет, она не сравнивала. Одних она изучала, другим жила.
Обнаружив его тексты сейчас, погрузившись в них в достаточной степени и в полном боекомплекте, она вдруг обнаружила себя цитирующей его всегда: тут увидела тему своей записки… такой-то, там – только влияние, на уровне аллюзии, там прямую лексическую цитату, а иногда цитата осознавалась, как последний аргумент в пользу принятия решения.
С этим довольно сложно было смириться, потому что… Ну, если вы сами автор, вы поймете… Как уже говорилось, их связь не была для нее шоколадом. И влияния, так же не рассматривались, как благо. И многолетние поиски способа существования «от противного» - не могли способствовать легкому смирению с тем фактом, что ты, как автор, как человек, и как мыслитель оказываешься сама, как говорила Ахматова «одна великолепная цитата».
Не утешало и другое, то, что она находила в его текстах свои мысли, фразы и обороты, свои жесты и реалии той еще поры – «эпохи бордовых роз». Это значило только одно – что он помнил и не прощал. Даже два: что он тогда помнил, когда писал, и тогда уже не прощал… И это не значило, что сейчас помнит, и уж тем более, что сейчас прощает.
 Но и это было не самым страшным в нем. Он был блистательным – сам по себе. Свой собственный мальчик. Свой собственный автор. Сам по себе думающий. А она – только рефлексия по его поводу.
 Он был ее главным и единственным адресатом. Главным редактором. Рецензентом. Судьей. Арбитром. Троллем. Ангелом. Приемной комиссией и комиссией по защите. Он был ее молитвой,… ее исступленной мечтой,… ее страстью,… ее наваждением,… ее мучением,… ее счастьем,… ее испытанием,…  ее вожделен…твою мать!
ЛЛ швырнула об пол красивый пивной стакан … И очнулась… «Что это было?»
- Ты чего посуду бьешь? - сказала вернувшаяся Глафира, подозрительно осмотрела свою молодую подругу, и вошла в баню… У тебя тут так хорошо пахнет. Давай париться, а то девчонки тут потом сырости наведут, только испортят все… Э-эй? Что с тобой?
- Страдаю.
- М-м…чем?.. Дурью?.. Веник вон там, за печкой…
ЛЛ подмела осколки.
- Полегчало? - спросила Глафира.
- Отпустило… Я не знаю, где я это подхватила, но, мне кажется, это заразно… и прогрессирует…

 Его читали в транспорте. И этот знакомый курсив, вызывал у нее сердцебиение. Когда говорят магия слова, имеют ввиду именно это.  Он стал ее персональным Лениным, в смысле: «Ленин - ум, честь и совесть нашей эпохи!»


- А он ведь этим был… Ленин. Для эпохи… У одного моего друга Ленин - главная тема. Мы с ним ссоримся, часто. Но в этом вопросе - в согласии на все сто. Потому что и для него Ленин - эталонный человек своего времени.
- Но по духу, это не твой вариант?
- Да, по духу мне ближе Николай. Нежный, прекрасный, чуткий, отзывчивый, внимательный, совестливый. Прекрасный отец. Нежный муж. Интеллигентный человек.
- Это все прекрасно! Я не спорю, не сомневаюсь. Но послушайте старую женщину. Прожив свою маленькую жизнь в эпоху перемен, протащив на своих узеньких плечиках детей, она, эта женщина знает еще одну вещь… - Глафира сделала театральную паузу, - У доброго отца дети не МОГЛИ! так ПЛОХО! КОНЧИТЬ! Любой… плохой, сраный, говняный отец…должен был в глотки вцепиться за своих девочек - и она в жестах изобразила, как должен был вцепиться, -  должен был некрасиво ползать на коленях, умолять, врать, изворачиваться, прятать их под лавки, просить добрых людей, продать полстраны, отказаться от престолонаследия… но! детей спасти!
- Но он же царь? – удивленно спросила простодушная Вика.
- Вика, если твой папа тебя сдаст проклятым буржуинам только потому, что ему так положено по долгу службы, станешь ты его оправдывать? Нет! Да и тебе уже не придется решать этот вопрос. Но вот мы все, оставшиеся живыми, будем сидеть вот так же за шашлычком и так же праздно рассуждать, был ли у него выход.
Глаза у Вики подозрительно налились, губы надулись.
- Ну, ну, моя хорошая, я не про твоего папу, - бабушка потрепала девочку за ручку, - я в принципе. Папа должен спасти всех! Выдрать, пересажать, перестрелять зачинщиков, расставить всех по углам, напугать, заставить слушаться! Согнать в колонны и отправить в светлое будущее, если нужно – и под конвоем!
-  Нет, я понимаю вашу мысль, Глафира Андреевна, вождь должен брать на себя ответственность за все, даже за непопулярные решения. Просто знаете, под конвоем, это ведь уже все было…
- Было, да, но ты сейчас говоришь уже совсем про другого вождя, верно?  А тот вождь, о котором говорю я. Спас! Всех! Детей, жен, страну, армию, народ! Перестрелял контру! Повысылал неугодных!
- Потопил в крови интеллигенцию…вырезал цвет нации…
- …да, придушил офицерье, застроил матросню! И это тоже, но он страну спас! Цена дорогая, но страна ее уже заплатила. Задача решена, и вот мы дети пролетариев в третьем поколение, неплохо сидим верно?.. В своей стране. В своем доме, в моем, но у половины населения они есть - свои дома, домики. Говорим на своем языке.   У каждого своя зона ответственности!
- Все-таки я бы предпочла менее эксцентричный путь истории, - грустно вздохнула ЛЛ.
- Если учитель не справляется с классом, он плохой учитель – это не ты разве говорила? И у вас учителей есть основания так считать, это ремесло, и мастеру не указ, комитет солдатский матерей? А Айжан никого не пустит на свою кухню, верно? Давай у нее спросим, какая такая демократия. Айжан, если твои дети станут устраивать демонстрации протеста против компота и за кисель?
- Всех в угол! –  суровой рукой показала в угол мать троих детей, и заулыбалась.
- Глафира Андреевна, вы такая категоричная! Как будто от вас действительно что-то зависит, - вступилась за царя Викуся.
- Девочки, дорогие мои, а от кого же еще все это зависит? – и она обвела папироской пространство вокруг беседки, дачи, возможно, всей Михайловки, страны, и кто его знает, далеко ли она заходила в своих обобщениях.




О МИНУВШЕМ ДЕСЯТИЛЕТИЕ.



Десять лет назад, хмурым августовским утром я стоял в очередь на заводской проходной; там я и услышал историческое заявление. Динамик, по которому говорил диктор, был далеко, слова долетали неразборчивые, но интонация диктора не внушала ничего хорошего. Казалось бы, мелочь, эмоция. Но я знал, что эмоциям стоит верить, и бывают такие мелочи, которые говорят больше, чем всё остальное.

Повинуясь интуиции, я вышел из очереди и пошел прочь. Я не знал куда идти и что делать: так спешишь к тяжело больному любимому человеку - если не помочь, так хоть разделить боль и быть с ним. В свою способность сделать что-то я не очень верил, зато вполне отдавал отчёт, что могу угодить если не под гусеницы, так в лагерь.

Это потом я увидел, что таких, как я, много. Очень много. И узнал, что всех нас бессилие и страх не останавливали, а, напротив, гнали вперед - как хорошо известно из истории, бесполезное сопротивление и бывает наиболее ожесточенным. А, может быть, это было опять-таки интуитивное открытие: стремясь к свободе, мы добивались, чтобы всё было разрешено, и тут поняли, что свобода - это, на самом деле, когда ты делаешь то, что тебе пытаются запретить.

Последующие три дня были Праздником Непослушания. Что мы сделали за эти дни? Да ничего. Слишком мало было времени, и дело не дошло до реальной схватки. Как перед всяким началом большой драки, участники пугали друг друга и внимательно искали на лице противника знаки испуга. Потому наши готовность и твердость, наше дерзкое непослушание были важнее той наивной суеты, которой мы посвятили эти три дня. Мы на самом деле, сами того не понимая, не газеты выпускали и не баррикады строили, а занимались коллективным колдовством, где каждый из нас был звеном в цепи. И потому я вполне серьезно верю, что послушайся я тогда, как телепузик, диктора, пойди через проходную - исход был бы совсем другим.

Как и всякий ключевой момент судьбы, этот миг непослушания можно считать еще одним днём рождения каждого из нас. Родившись в один день со своей страной, мы пошли дальше в полном резонансе. Страна в спешке создавала из хаоса свои учреждения. В это же время в неменьшей спешке из неменьшего хаоса мы создавали своё предприятие. За стенкой ребята занимались тем же самым, у них были такие же красные от недосыпа и горящие глаза. За всеми стенками все ребята делали то же самое - ожидание "когда разрешат" кончилось, мы все поняли, что сначала надо сделать, а потом это разрешат, ибо как можно разрешить то, чего нет?

И глаза горели, и забыты были выходные, и мы верили, что деньги приходят к тому, кто хорошо делает нужное людям дело. Мы строили капитализм, потому что знали: капитализм - это когда умеют работать, и делают только нужные людям вещи, а не габардиновые трусы с узором "800 лет Пензе". Это была работа, это была команда, это было нечто - предприятия, созданные в 91-м и 92-м людьми, которые не боятся танков, не боятся ничего.

Мы летели вперед со своею страной, мы кидались в прекрасный и кошмарный мир, где могли выжить только сволочи последние - и мы. Нам повезло жить в своё время. Жизнь удалась.

Жизнь удалась, хотя та странная война трех дней в августе, которая не началась толком, толком и не закончилась. Враг остался не уничтожен.

Кажется, судьба вообще не позволяет полных побед, скраиваяь жизнь по принципу унылого компромисса: у страны наш флаг, но их гимн, и в итоге она всем немного чужая, эта страна. Парторги стали президентами банков, злобно шипящие старички не исчезли, не признали нашу власть и даже не стали шипеть тише, и та ненависть к нам, ко всему новому и светлому, которая в том августе овеществилась в лязге гусениц, по-прежнему плещется рядом - только руку протяни. Какие уж мы "хозяева жизни", если на наши налоги кормятся те, кто нас душил и до сих пор ненавидит! Но мы-то знаем, что без нас этой стране не жить. Значит, эта страна наша. Мы отвоевали главное право - право делать. Значит, мы победили.

И еще мы победили, потому что судьба подарила нам солнечный вечер 21 августа 1991 года. Радио говорило, что танки уходят из Москвы, и я смотрел, как за трубы ВИЗа садится небывало золотое какое-то солнце.

Наверное, это был самый прекрасный закат в моей жизни.
                (23 августа 2001)



В промежутках между сессиями она жила, как будто совсем другую жизни. Там она была реальной, вещной, объективной, у нее были сын и муж, дом, обязанности и права, пистолет Макарова на работе, а в быту - велосипед с маленькой сидушкой на раме. Он жил в ее голове в фоновом режиме, как поплавок, не дающий утонуть в болоте жизни. Он был ее идеологией, ее политикой, ее религией, для неверующей девочки это так закономерно - так по-бабски. «Он - для меня и правый, и левый, и центровой…» услышала она в каком-то кино, и засмеялась, настолько это было и пошло, и про нее.
 Она много читала. Собственно, она прочла все, что нужно было прочесть, чтобы официально считать себя специалистом в этой области. И все эти годы ей было немножечко стыдно, за то, что она так приятно проводит время. Потому что она любила это дело, наверное, больше всего на свете. Наверное, потому у нее и не сложились отношения с этой профессией.




                *     *     *

               


На следующее утро она проснулась почти как новенькая.  Парилка – это такое чудо, после которого чувствуешь себя мытым еще целую неделю. Она выбралась из койки, посмотрела в окно. Сосны, солнце, песок:
«И вот, бессмертные на время, мы к лику сосен причтены
И от болезней, эпидемий и смерти освобождены…»
Тахир в глубине участка рубил дрова… Он так принципиально вчера отказался от их бабских посиделок, что она и сегодня не знала, как к нему обращаться. Ох, уж эти мусульманские мужчины! Из всех них он признавал только Глафиру. Она собрала в пучок волосы, потянулась и отправилась умываться.
Бабушка возилась у мультиварки:
- Кашу варю - сказала она, не оборачиваясь и вместо приветствия - Ты как?
- Спасибо, хорошо, а у вас тут море далеко?
- Далеко… Тут озерцо есть, хочешь искупаться?
- Не-е, холодно…
- А что? Почему спросила?
- Да у вас тут сосны такие, «что где-то за стволами море мерещится все время мне».
- А-а… Стихи?
- Знаете?
- Нет, по интонации догадалась… Чьи?
- Пастернак… Что за каша?
- Классика… Овсянка… Ну, вот…, пошли, что ли пройдемся… для  моциону? Каша будет готова через двадцать минут.
Они вышли через парадное крыльцо, прямо на улицу, уставленную соснами, и побрели по песку, усыпанному шишками в сторону, где ей мерещилось море.
- Когда я была молодая, и покупала здесь участок, мне казалось, что все очень компактно, слишком. Все слишком близко, слишком тесно, мелко, и по-домашнему. А сейчас думаю, что это единственный переход, который я делаю без одышки и сердцебиения. Сейчас мы немножко в гору, зато обратно идти легче. Тут вообще очень хорошо. Раньше было страшновато. А сейчас стало дорого, у всех то охрана, то собаки, и стало совсем, как в парке.
Совсем неожиданно из-за поворота появился пруд. Или озерцо. Не очень большое, но такое, со школьный стадиончик. С одной стороны берега были топкие, с другой – высокий песчаный бережок, крутой, с замысловатыми и голыми корнями сосен - типичный для питерских озер пейзаж.
Глафира присела на один из корней. Закурила свою неизменную папиросу:
- У тебя-то как?
ЛЛ спустилась к озерцу умыться. Вода показалась прохладной и зовущей:
- У меня полный абзац! – она сняла кеды и закатала штанины.
- А это хорошо, или плохо?
Наконец, она решилась и ступила в воду:
- Глафира, я, кажется, сумасшедшая! – она зашла поглубже.
- А что есть симптомы?
Наша героиня еще немного постояла в воде:
- Да… и кажется, очень тревожные! – она вышла на берег и поднялась к Глафире босиком, держа в руках кеды, уселась рядом. Глафира вежливо обозначила движение «я подвинусь»:
- Например?
-   Я, кажется, неадекватно отражаю существующую реальность.
- Тебе песок кажется жидким, или вода сыпучей?
ЛЛ засмеялась:
- Вы за мной подсматривали.
- Да нет, зачем, так прямо и смотрела… Бешенство, совсем не значит, что человек не может прикоснуться к воде
 -  Да?.. Я тоже все прочитала. Галлюцинации, головные боли, слабость.  Но главное, галлюцинации: обонятельные и зрительные… Там было написано: преследуют отсутствующие на самом деле запахи, возникают несуществующие образы - первые признаки бешенства, ну, а потом водобоязнь уже, агрессивность.
- А что, у тебя галлюцинации?
- Да, особенно обонятельные. Меня преследует запах… Черемухи… А она же уже отцвела? У одного моего знакомого был парфюм…, такой, он мне очень нравился, запах, прямо до одурения.
- Запах, или знакомый?
ЛЛ улыбнулась:
- А весной, я вдруг обнаруживаю, что так пахнет черемуха. И вот весь город, представляете. Такое чувство, что… что, он меня преследует, как тень. А теперь мне везде мерещатся рубашки в голубую полосочку… А вчера мне показалось, что вы самокрутку скручиваете.
- Я? Когда?
- Когда мы в бане были. А потом у меня какие-то голоса в голове, и мне все время охота разбить что-нибудь.
- Зачем?
- Тогда они затихают.
- Голоса?
- Вы иронизируете?
- Уточняю, - бабушка сделала деликатную попытку обнять девочку, та не противилась, и бабушка обняла ее своей красивой ручкой. ЛЛ поправила волосы:
- Помните, я вам говорила про охранника, который мне мою посылку вернул?
- Помню, да.
 - А я вам говорила, что он для этого должен был привезти ее из Свердловска?
- Ну, я догадалась.
- Ну, короче, его шеф меня послал… А между тем, человек с которым я переписывалась, продолжает закидывать меня письмами… Как будто ничего не произошло. Как будто он просто вообще не знает, что что-то произошло.
- Так… интересно… и что из этого следует?
- Да я и сама не знаю, но мне кажется, что я говорю и пишу, разным людям…
Глафира потянулась за папиросами, ЛЛ встала, и они пошли вдоль берега. Старушка – шаркая удобными свободными туфлями, ЛЛ – загребая мелкий песок босыми ногами.
- Ну, я хочу тебе сказать, что… на мой взгляд…, да и любой другой взгляд…, весь вообще роман в таком духе, выглядит, весьма…  э-э-э … экстравагантно… Мягко выражаясь… Мало похож на правду…
- А этот его упырь сказал, что в курсе моей личной жизни…
- А он в курсе?
- Да я сама не понимаю…если это разные люди, то кому я тогда пишу? если он возвращает мне подарки, то для этого нужно, как минимум, поинтересоваться, что за человек пишет. Вы бы стали интересоваться посторонним человеком?.. Да и вообще, зачем тогда вообще ввязывался в эту историю. И меня ввязал… А если уж ввязался, то почему возвращает?.. А если это не он – тогда, где я ошиблась? И кто тогда он?
- Подожди, а откуда у тебя эти контакты? Куда ты говоришь, посылку послала?
-  У меня был его адрес.
 - Давно?
- Давно.
-  Лет, эдак?..
- Пять…семь…
- А как ты подписалась?
- Так и подписалась, по имени
- И по адресу…
- И по адресу, да… Без адреса не принимают, что за вопрос?
- А его-то ты как написала? Давай пойдем обратно, у нас каша там сварилась…
-  Администрация бла-бла…Начальнику там управления...
- А фамилию?
- Нет, я так уже посылала, мне вернули письма, я же письма туда посылала…
- Письма вернули… А почему?
- Ну, какая разница, вернули…, не помню, уточните адресата, или что-то в этом роде… Ну, и вот, я стала посылать без фамилии, просто на должность.
- И много ты таких писем напосылала?
- Я не помню…, много…, штук шесть, может семь… восемь, не помню...
- А по времени?
- Что по времени?
- Как давно ты послала первое письмо?
- Ой, Глафира…, ну давно, не помню…, может года два.
- Два?!
- Ну, да, два, может чуть больше!
- И что их возвращали, а ты снова посылала?
- Да ну!.. что уж я… совсем! Нет, мне вернули первое письмо... Я посылала-то ему только такие поздравительные письма, так-то мы с ним в интернете постоянно на связи. В первый год – вернулось поздравительное письмо, со штампом, такой-то отдел, такое-то управление, вот в мае, на День Рождения. Я его запечатала в другой конверт и отправила обратно в такой-то отдел и такое-то управление, как написали, так и отправила, но уже без фамилии. Подумала, что решат, что официальная бумага. Просьба учителя к чиновнику, почему бы и нет. Да там ничего особенного, просто хотелось, чтобы у него была открытка… моим почерком. Да глупости всякие снежинки, листики…
- Угу. И что? Ответил?
- Ну, как ответил.  Я не спрашивала… Но он такой текст выложил после этого… Бф!.. Глафира, дорогая, у вас такое лицо, что я начинаю думать, что…

Оставшуюся дорогу они промолчали, погруженные в размышления.

Потом они ели кашу, прекрасную Глафирину кашу! Проснулись утята, и мама утка умывала их по очереди из рукомойника, видного из окна кухни-столовой. Потом ЛЛ засобиралась, сказала, что ей срочно нужно в город. Отказалась дожидаться Марину, попрощалась с Айжан и семейством, передала Вике привет для ее мальчика, а Глафире сказала, что, кажется, нашла ошибку в решение своей задачи, чмокнула в щеку, извинилась и спешно отчалила.




                *     *     *


               

«…Главная человеческая мольба - о стабильности. Люди о чем-то договариваются, заключают контракты и вступают в брак, чтобы и завтра получать гарантированные деньги, помощь, ласку и внимание. Но все тщетно. Удается обеспечить только формальную сторону дела. Свойство любого спутника - уходить со временем из зоны видимости. Клятвы, обещания, долги - буквально завтра все это уже будет недействительно и просто забыто. Надо спешить не для того, чтобы успеть, а чтобы еще чуть-чуть остаться. На том же месте, в условиях убийственного, сбивающего в сторону течения жизни. Часы уже запущены.

Опять раздаются шаги Командора. Он уже в пути, подходное время - шесть минут. Я смотрю в глаза того, кто напротив меня, пытаюсь втянуть в себя побольше счастья и лихорадочно ищу какие-то последние, самые главные слова. Шелест секунд сводит с ума. Триста пятьдесят пять; все; уходим.
Я знаю, кто такие боги. Боги - это те, кто отсчитывает время других.
Наверное, лучше уходить самому, не поддаваясь ощущению стабильности и чарам обещаний. И тем более, если Судьба улыбнулась тебе новыми глазами, нужно кидаться на свет. Меняя курс и ломая строй жизни. Разрывая связи и презирая правила. Связи и правила создаются заново каждый день, и значит правил и связей нет вообще. Реальность даже минутной радости перевешивает все.

Вещи давно поменялись местами. Думать о вечности - суета и ничтожество, так невозможно сделать ничего по-настоящему вечного. А почеркушки в альбом знакомой дамы или роман, написанный впопыхах, для прокорма семьи, вдруг остаются на века. Корявые, небрежно сделанные любительские фотографии остаются единственным, что сохраняет облик ушедшего от нас человека.

С человеком, которого я довольно часто провожаю по вечерам, нам не суждено быть вместе - в том смысле, как "быть вместе" понимает тяготеющая к стабильности часть человечества. На то есть тысячи причин, которые не пробила бы никакая, даже самая свирепая любовь. И вся жизнь, все мое будущее впрессовывается в остаток вечера, в эти пресловутые минуты, в сотню метров оставшейся дороги. Все всегда кончается сегодня и тут.
Господи, поставь таймер на шесть минут, шепчу я. Не ставь на три. Это же все, о чем я прошу в этой жизни.
- А вот этого я как раз не обещаю, - отвечают сверху.
Какие они торопливые, эти боги. Совсем как я.
                (Л.К. 2001)


                *     *     *

               

               
Глафира тем временем вырабатывала стратегический план и рисовала диспозицию:

- Марина, у тебя есть знакомые в Екатеринбурге?
- Личные, или по работе?
- По работе, и личные тоже.
- Скажите, что надо, Глафира, сделаю...если это в человеческих силах.
- В человеческих... А теперь, Викуся, у тебя мальчик когда последний экзамен сдает?
- Двадцать восьмого.
- А до зачисления у него будет... недели три?.. вот что мне от вас нужно...


 "...Говорить о том, что дружба умерла, стало обычным занятием. Образцы верности и крепких чувств нам ныне приходится искать исключительно в старинных романах и летописях; мушкетеры, скачущие в Лондон, группа аристократов, отправляющаяся на поиски малознакомого им капитана Гранда - какие люди и поступки, и где сегодня найдешь такое?!"