Бес Игнатий

В тишайшее царствование Алексея Михайловича Романова, в самой что ни на есть благочестивой Москве, случилась напасть. Не где-нибудь в слободках за Яузой, не где-нибудь в Вязьме, а в самом что ни на есть богомольном посаде, на Куличках – месте древнем, но низком и сыром, в котором туманы с Москвы-реки стелятся по оврагам, словно белесые, неупокоённые души. Здесь, между торговых рядов, что пахнут дегтем, кожей и воском, у стен белокаменных церквей и в переулках, где избы жмутся друг к другу под тесовыми кровлями, завелся бес. Не призрак, а наглый такой, рукоприкладствующий хулиган.

Была Москва того времени городом резких противоречий в котором золоченые маковки сорока сороков церквей сияли над морями черных, поскрипывающих на морозе бревенчатых крыш. От боярских палат несло медом и воском, а от простых дворов кислой капустой и дымом. На рассвете кричали петухи, звонили к заутрене, а днем площадь у Лобного места гудела, как растревоженный улей: торговали, спорили, молились, пьянствовали в кабаках. И в эту пеструю, шумную жизнь вползла липкая, необъяснимая пакость.

Сперва подумали на вора или на лихого человека. У купцов на Зарядье с лотков будто невидимой метлой сметало товар. Дорогие венецианские зеркала бились о мостовую, бухарские ковры падали в грязь, а туеса с ценным царским медом лились липкой золотой рекой между торопливых ног смешиваясь с грязью. Потом принялся бес за духовный люд, иноков из Богоявленского монастыря, идущих стройной черной вереницей. Он хватал их за рясы да с такой силой дергал, что они, и молодые, и старые, летели кубарем в весеннюю, непролазную хлябь. Но гнуснее всего были его утехи с женским полом. Он будто шальной ветер поднимал подолы у жен и девиц, обнажая их ноги, и при этом раздавался не воздушный свист, а сдавленный, похабный хохот, словно из-под земли. Да и запах вокруг стал вдруг не весенней талой землей, замешанной с конским навозом, к каковому тут все были привычны, а приторно душным горелой шерстью да тухлым болотным газом, от которого во рту мигом становилось горько, как от полыни. Собаки, коих в посаде держали для сбережения амбаров, первыми почуяли неладное. Псы не лаяли, не бросались, а робко забивались под крыльца домов, и выли там глухо, утробно, прижав уши, и лапами морды закрывали, будто видели то, чего человеческому глазу разглядеть не дозволено.

Апофеозом же стали кощунства в храмах. Во время всенощной, когда в молельном сумраке, пронизанном лучами лампад, лился строгий знаменный распев и лица молящихся, от мала до велика, были обращены в едином порыве к алтарю, – раздавался голос. Сперва никто не понимал, откуда он исходит. Казалось, что звук рождался в самих ушах, внутри головы, глухой и зудящий, словно туда залетела жирная лоснящаяся муха. Лился строгий знаменный распев, но едва дьякон возглашал: "Миром Господу помолимся...", как этот невидимый гад перебивал его, передразнивая густым, утробным басом. Иерей отец Симеон, муж твердый и в постах истончавший, замирал с кадилом в дрожащей руке. Раскаленные угли в серебряном нависающем сосуде сыпали искрами, а священник бледнел лицом, покрываясь крупным, ледяным потом, ибо сквозь хохот невидимого гостя слышал он такие тайны прихожан, о которых те лишь на исповеди, захлебываясь слезами, шептали уткнувшись лицами в епитрахиль.

Голос этот возникал то из темного угла у печки, то с самих хор, будто слетая вороном с черных стропил. Голос сиплый, пьяный, обрывистый, точно у человека, которого долго топили в ледяной проруби. Он выкрикивал скабрезные скоморошьи прибаутки, вторил священнику похабными рифмами, шептал на ухо самым богобоязненным старухам скверные слова, от которых те падали в обморок, словно подкошенные.

Весть, шипящая и страшная, как искра по бечёвнику, дошла до государя. Алексей Михайлович, человек до мозга костей богобоязненный и видящий в царстве своем мистический смысл, ужаснулся. «Сие не просто бесовские игрища», – сказал он в узком кругу доверенных бояр в иконописной кремлевской палате. – Сие – посягательство на саму святость Москвы, Третьего Рима. Еретики пакостили тайно, а сей – открыто глумится. Велю найти и скрутить!» Бояре безмолвствовали. Государь же долго после того не мог успокоиться и велел затеплить все лампады в опочивальне, приказал духовнику читать псалмы над ухом до самой полуночи, но сна так и не было. Царю чудилось, будто в углах палаты, за тяжелыми парчовыми занавесями, кто-то мелко и гадко хихикает, а набожный Третий Рим на глазах превращается в вертеп, где бесы попирают царский венец. И повелел царь спешно, на переменных лошадях, доставить из монастыря Пресвятой Богородицы, что в Красных Фролищевых горах, иеромонаха Иллариона слава о котором как о великом постнике, провидце и изгонятеле нечисти ходила по всей Руси.

Старец прибыл в Москву тихо, на закате, когда над городом вставала багровая, тревожная заря. Был он невелик ростом, сух, как гриб-сморчок, лик его – испещрен морщинами, а глаза – спокойные, глубокие, цвета озерной воды. Не заходя в Кремль, он три дня скитался по Куличкам, сидел на завалинках, слушал бойких торговок, заходил в кабаки, где от взгляда его трезвели самые отпетые бражники. Он прикладывал ладонь к стенам храмов и к сырой земле, будто слушал биение сердца этого места.

На третий день, когда зашел старец в тупик за суконными рядами, воздух вокруг него вдруг сделался густым, точно кисель, и пахнуло ледяным овражным смрадом. Чья-то невидимая, тяжелая ладонь легла Иллариону на плечо, пытаясь придавить сухонького монаха к грязной земле, а в ухо зашептало, захлебываясь слюной: «Уходи, старик, уходи, защекочу до смерти, по косточкам разнесу!». Но Илларион лишь прикрыл глаза, сотворил крестное знамение в пустоту и тихо молвил: «Знаю тебя». Невидимая хватка тут же ослабла и со свистом унеслась под крышу амбара, оставив на плече рясы серый след, похожий на плесень.

На четвертую же ночь попросил Илларион оставить его одного в храме Всех Святых, что и был очагом самых мерзких хулений. Тяжкая то была ночь. В кромешной тьме запертого храма, где горела лишь одна свеча у иконы Спаса, невидимый бесновался вовсю. Он швырял в алтаре тяжелые богослужебные книги, выл по-волчьи под куполом, оборачивался то огромной черной кошкой с горящими человеческими глазами, то окровавленным мертвецом. Старец же, не поднимаясь с колен, до кровавого пота молился, сжимая в руке кипарисовый крест, пока дух, обессилев к первым петухам, не затих в углу, злобно поскуливая.

Наутро келейники нашли Иллариона в холодном приделе. Он сидел на аналое, и казалось, что годы за одну ночь придавили его еще больше.

«– Этот бес не из падших духов», – сказал Илларион тихо, смотря в заиндевевшее оконце. – Этот дух местный, проклятый, приросший к сей земле. Зовут его Игнатий. Был он парень как парень – удалой, горластый, но до вина и драк охочий. Мать, вдова, одна его поднимала. Он же последнее из дому таскал, в пьяном угаре руку на нее поднимал, а когда, обобрав дом до нитки, ушел в запой на неделю, мать, в последней своей горькой обиде, прокляла его при соседях: «Чтоб тебе, исчадие, и после смерти места не было! Ни в земле сырой, ни на небесах!» Он в ту же ночь в овраге мертвым найден был. Отринули его проклятого небеса, вот и бродит он тут, где кости его лежат, злобствуя на весь род человеческий, а пуще всего – на мать, что от любви и отчаяния такое слово молвила». Царь, выслушав, повелел начинать изгнание немедля. Не в большой соборной церкви, а в той самой, маленькой и старой, где дух был сильнее всего.

Чистый четверг выдался хмурым, с мокрым снегом. Москва затихла, постным дымком тянуло из труб. А в церкви началась великая брань, незримая для внешнего глаза. Недели две, день и ночь, не умолкала там молитва. Илларион с двумя келейниками, отцом Никодимом и отцом Афанасием, сменяя друг друга, читали Псалтырь, служили молебны. К исходу первой седмицы келейники едва держались на ногах от истощения. Сон их, чуткий и короткий, на голых досках притвора, превратился в пытку. Им обоим снились одни и те же кошмары, будто их заживо засыпают сырой землей, а сверху кто-то заливисто хохочет и испражняется на их свежие могилы по большому и малому. Голоса у иноков сели, превратившись в сиплый шепот, губы трескались до крови, но Илларион не давал пощады. Сам он, казалось, и вовсе перестал спать и есть просфоры – единственная пища которую он себе позволял; лик его потемнел, вытянулся, став похожим на сухой липовый лик со старой, потемневшей иконы.
Сперва было тихо, потом начались знаки. Воск от свечей не капал, а свивался в черные, зловонные шарики, падавшие на камень с мягким стуком. От образов в темноте стало веять не благодатью, а холодом, словно от раскрытой зимней могилы. По ночам в алтаре слышалось шуршание, будто кто-то водил по престолу грязной ручищей.

На исходе второй недели явился и голос. Сперва – шепот из-за печки, где сушились дрова, словно сквозь сон: «Устали, чернецы… Спать уже ступайте… Холодно же…». Илларион не прерывал чтения. Голос окреп, стал наглым, визгливым, каким бывает у парня, издевающегося над слабым: «Что, старче, горлышко не пересохло? Попей кваску!» И с полатей, где никто не стоял, на ступеньки аналоя шлепнулась вонючая, темная жижа. Отец Афанасий побледнел, но удержался. Илларион лишь перекрестил воздух перед собой.

И тогда бес обрел плоть. Воздух в центре храма, перед амвоном, начал мутнеть. Не темнеть, а именно мутнеть, как вода в болотной заводи. Из этой дрожащей, плотной мути потянуло запахом – не серой, а прелой листвой, дешевым хлебным вином и чем-то невыразимо тленным. В самой сердцевине этого болотного марева начали проявляться очертания. Это не было человеческое тело, но угадывался силуэт долговязого, неестественно изогнутого парня в разодранном кафтане, у которого руки свисали почти до самого пола, оканчиваясь длинными, дрожащими тенями вместо пальцев. Вместо лица у морока то топорщилась косматая борода, то проступал голый череп, а сквозь зыбкую пелену тускло, как гнилушки в ночном лесу, горели два немигающих, налитых желчью глаза. И из самой гущи этого марева родился голос, теперь уже объемный, влажный, будто говорящий прямо в ухо.

- Ладно, ладно, молитесь! Я послушаю. А то скучно мне тут одному-то. Вы зрелище хоть какое-то, как медведи ученые на цепи.

Илларион, не отрывая взгляда от строк, но каждый его палец, лежащий на книге, был бел от напряжения, произнес: - Душа, ты несчастная, Игнатий. Зло! Вот твоя цепь. Отпусти ее, покайся!

- Покайся? Ха! Перед кем? Перед матерью, что меня прокляла? Вот пусть она и кается! Мне то что, я веселюсь! Я юбку бабе задрать – задеру, купца обворовать – обворую! Я сильнее вас, червей книжных! Чуешь, как я воздух давлю?
И вправду, давление воздуха в церкви возросло. У отца Никодима заложило уши, тонкое пламя свечи припало к фитилю, вытянувшись в синюю иглу. По стенам поползли тени – не от огня, а сами по себе, угловатые и резкие. Игнашка, почуяв силу, завыл, и от этого воя затряслись стекла в свинцовых переплетах окон. Отец Никодим не выдержал — упал на колени, зажимая уши окровавленными пальцами, и из носа у него побежала струйка темной крови. Невидимые вихри сорвали тяжелую крышку с купели, и она с грохотом покатилась по плитам. Книгу в руках Иллариона повело в сторону, страницы бешено зашелестели, будто их рвал ураганный ветер, а полупрозрачные, темные руки беса потянулись из мути прямо к горлу старца, обдавая его лицо ледяным, могильным дыханием.

Илларион продолжал беседу с демоном: - Давишь пустотой? Да потому что ты и есть пустота, Игнашка. Проклятие съело тебя всего, осталась одна злоба да обида. Они и есть твоя суть ныне. Имя Господа нашего Иисуса Христа жжет тебя, как раскаленное железо?

В мутной дрожи что-то судорожно дернулось. Раздался звук – не шипение, а скорее, противный чавкающий хруст, будто кости ломали в месиве грязи.
Бес прошипел: - Не тронь! Не смей! Ох, горит… все горит изнутри…
Мутное марево посреди церкви закрутилось бешеным волчком, вытягиваясь к куполу. Сквозь него проступали черные, иссохшие жилы, которые лопались с сухим треском, брызгая вокруг ледяными искрами. Стены древнего храма застонали, по вековой побелке змеями поползли трещины, осыпаясь известковой пылью на головы замерших от ужаса келейников. Казалось, невидимый Игнашка в безумной агонии пытается ухватиться за сами камни, вывернуть их из фундамента, обрушить своды на головы своих мучителей, лишь бы заставить старца умолкнуть. Но Илларион стоял прямо, и крест в его руке сиял в полумраке, точно бледная, но неотвратимая утренняя звезда.

Илларион продолжал: - Имя Пресвятой Богородицы, Матери Заступницы, Которую ты бесчестил в Ее доме? Назови её имя, бес!
По церкви пролетел вихрь, но не воздушный, а вязкий и смрадный. Он погасил половину свечей сразу, беззвучно и быстро, и вмиг стало темно и холодно. В темноте голос Игнашки взвыл. В этом вопле была уже не просто злоба, а дикая, детская, бесконечная боль.

- Молчи! Заткнись! Я тебя… я всех вас здесь заморожу! Я Москву-реку вспять поверну! Я сильный! Я…

Илларион встал и в кромешной тьме его фигура вдруг показалась не стариковски хрупкой, а стойкой, как древний дуб. Он не закричал, но его голос наполнил собой все пространство, каждый камень, каждую щель, звуча медью всех московских колоколов разом: Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Дух скорби, дух пустоты, Игнатий! Не как врага тебя гоню, а как плененного брата жалую! Отпусти! Отцепись! Не цепляйся за свою пустоту! Господь милосерден ко всякому страданию! Даже к твоему! Мать твоя давно тебя простила! Три дня я ходил по Куличкам, Игнашка, и у каждого забора слышал я стон ее неприкаянный. На краю оврага, где кости твои в безвестной могиле гниют, земля до сих пор ее горькими слезами пропитана. Перед смертью своей, захлебываясь кровью в пустой избе, молила она Пречистую Деву воротить назад ее глупое, страшное слово, из самого сердца в гневе вырванное. Нет на тебе больше материнского проклятия, сыне! Смыто оно, растоплено слезами ее покаянными, одни лишь твои собственные узы тебя здесь держат! Прости и ты себя, несчастный! Уйди!

И в последнем слове была не власть, а такая бездонная, страшная жалость, от которой содрогнулся бы и камень. И с этим словом в церкви что-то надломилось. Не физически, а в самой ткани реальности. Раздался не вопль, а стон – долгий, раздирающий, полный все той же боли, но уже без злобы. Стон, перешедший в сдавленный, детский плач, в одно-единственное, сорвавшееся в предрассветной тишине слово: «МАМА»

И тишина. Не просто отсутствие звука, а тишина наполненная, легкая, как после грозы. Давление спало, огарок единственной свечи, что не погас, вспыхнул ровным, теплым, золотым пламенем. И в тот же миг удушливый, гнилостный смрад прелой листвы и дешевого вина, терзавший церковь две недели, исчез, уступив место едва уловимому, благостному аромату весенней талой воды, ладана и цветущей вербы. Тяжкое, давящее марево рассеялось без следа, и сквозь свинцовые переплеты высоких окон в храм хлынули первые, чистые лучи восходящего солнца. Они ложились на каменные плиты золотыми полосами, в которых мирно и тихо кружились пылинки, словно и не было здесь только что страшной битвы за заблудшую душу.
Отец Никодим, весь мокрый от холодного пота, прошептал, вытирая лицо: «Отошел?»
Илларион, внезапно снова ставший дряхлым стариком, опустился на колени, уронив голову на сложенные на коленях руки. «Отошел. Нашел дорогу из своего одиночного заточения».

***

Но дух Игнашки, даже обретя покой, не мог не сделать последней, мелкой, по-хулигански пакостливой выходки. В ту самую ночь, когда все было кончено, над сонными Кулишками пронесся короткий, яростный и совершенно безумный короткий вихрь. Он не тронул ни одной крыши, не закрутил ни одной юбки, не сломал ни одного забора. Он будто сжался у основания колокольни церкви Всех Святых и толкнул ее изо всей своей оставшейся, уже беззлобной, силы.

Наутро люди, выйдя к заутрене, ахнули. Торговцы, едва успевшие отпереть суконные амбары, застыли с замками в руках. Бабы-молочницы крестились, роняя наземь корзины, а мальчишки-посыльные со свистом сбегались со всех переулков. Звонница стояла покосившись, будто пьяная, упираясь своим острием с деревянным крестом в серое московское небо. Казалось, она замерла в нелепом, вечном поклоне, устав и подчинившись законам земной тяжести. Так она, чуть кривая, но уже не зловещая, а скорее печально-укоризненная, стоит и поныне как немой памятник и страшной силе материнского проклятия, и еще более страшной силе всепрощающей молитвы, что может найти дорогу даже в самое затерянное, озлобленное сердце.

Государь Алексей Михайлович, узнав о чудесном избавлении посада, восславил Бога. Он велел щедро наградить спасителей и выслать в монастырь на Красные Фролищевы горы тридцать сороков соболиных шкур, бочки с ценным церковным вином и тяжелые кованые чаши из царской сокровищницы. Самого же Иллариона царь звал к себе в палаты, желая обнять святого мужа и получить его благословение. Но старец от наград отказался, а к царю выйти не смог, ибо силы оставили его в тот самый миг, когда колокольня церкви Всех Святых дала свой знаменитый крен.

Через два дня после этих событий иеромонах Илларион умер в своей келье, куда его бережно перенесли верные духовные чада. Все то время, что оставалось ему на этом свете, до упокоения, он лежал без движения на топчане и смотрел в темный свод потолка. Лицо его было удивительно светлым, словно с него стерлись все морщины, накопленные за долгую и суровую жизнь земного богомольца. На рассвете третьего дня, когда над кремлевскими стенами только загорались золотые маковки соборов, старец тихо вздохнул. Ничего не ел и не пил, и только шептал сухими губами: «Прости Господи раба твоего неразумного Игнатия». С этим последним вздохом изнуренная душа великого праведника улетела ввысь, ведя за собой к престолу Создателя и ту, другую — спасенную им из вечной тьмы.