Нумизмат и поэт, Константин Вагинов

Нумизмат уходящего мира

Был в Петербурге человек, собиравший монеты. Не те, что звенят в карманах, а те, что уже вышли из оборота, — стертые, с неразборчивым профилем исчезнувших императоров. Он знал: в каждой такой монете застыло время, которое никто, кроме него, уже не помнит. Звали этого человека Константин Вагинов.

Он родился в бельэтаже доходного дома за Мариинским театром, в семье жандармского полковника и наследницы сибирского золота. Мальчик хилый, не умеющий бегать, жил среди роскоши, которая вот-вот должна была превратиться в прах. И он это чувствовал. С десяти лет — нумизматика, старинные книги, древние языки. Он собирал не вещи — он собирал память о вещах, предчувствуя, что мир, в котором он вырос, скоро станет такой же монетой — красивой, мертвой и никому не нужной.

«Да, я поэт трагической забавы, — писал он, — А все же жизнь смертельно хороша». В этих строках — весь Вагинов: улыбка над пропастью, легкая ирония над тем, что невыносимо. Его современники не знали, что с ним делать. Анна Ахматова возмущалась: «Он смешивает самые неслиянные понятия». И в этом была права — но лишь наполовину. Вагинов действительно смешивал высокое с низким, античность с петербургским двором, символизм с уличным жаргоном. Но делал это не от бессилия, а от прозорливости: он видел, что мир уже смешался, и задача поэта — не отрицать этот хаос, а осмыслить его. «Искусство требует осмысления бессмыслицы, — скажет он устами своего героя. — Человек со всех сторон окружен бессмыслицей».

Осип Мандельштам, напротив, принял его всерьез. Подарив Мандельштаму книгу «Опыты соединения слов посредством ритма», Вагинов словно протянул руку собрату по одиночеству. Мандельштам рассмеялся демоническим смехом — но смеялся он не над Вагиновым, а над миром, который не замечал этого странного, хрупкого человека с выбитыми на войне зубами.

Николай Чуковский, знавший его близко, вспоминал: «Константин Константинович Вагинов был один из самых умных, добрых и благородных людей, которых я встречал в своей жизни. И возможно, один из самых даровитых». Но тут же добавлял горькое: «То, что он писал, было известно только очень узкому кругу... Виною этому был он сам — он не старался быть понятым». Его романы — «Козлиная песнь», «Труды и дни Свистонова», «Гарпагониана» — Чуковский называет «криптограммами», «зашифрованными документами, причем ключ от шифра он не дал никому».

И в этом — главная трагедия Вагинова и, возможно, главный упрек, который можно ему предъявить. Он был коллекционером уходящего, но не захотел стать переводчиком. Он собирал драгоценные осколки, но не построил из них моста к читателю. Его «Семечки» — толстая тетрадь, куда он записывал все характерное, смешное и странное, что узнавал о людях, — осталась понятной лишь ему одному. Он ушел в 1934 году от туберкулеза, в тридцать четыре года, оставив после себя мир, который так и не научились читать.

Но, может быть, в этом и есть его величие? Он не упрощал себя для эпохи, которая требовала упрощений. Он остался нумизматом среди менял, хранителем монет, которых уже никто не принимает. И сегодня, когда мы перебираем его строки — «Мы рождены для пышности, для славы», «Стих есть тело живое, сердцами нашими сотворенное», — мы понимаем: он собирал не прошлое. Он собирал нас. Тех, кто придет позже и сможет расшифровать его криптограммы.

Он любил людей, любил город, любил книги. И умер, не дожив до той поры, когда его монеты снова войдут в оборот.

А все же жизнь смертельно хороша.