Однажды в Вашингтоне

Однажды в Вашингтоне

Хроника одного вашингтонского полудня, записанная инженером Пенкиным со слов очевидцев и собственных наблюдений, с дополнениями, сделанными в баре «У Пэдди» после третьей кружки.

Если вы и правда хотите услышать эту историю, первое, что вы, наверное, захотите знать — это с чего всё началось и как оно вообще докатилось до того, что господин президент пел оду демократии в компании демона, русского инженера и старого сторожа, которого три дня не могли найти в подвалах Смитсоновского института. Но я не собираюсь вдаваться в подробности прямо сейчас. Не потому что мне лень, а потому что такие вещи нужно рассказывать правильно, иначе они теряют весь свой смысл и превращаются в какой-то пресс-релиз Белого дома, а это никому не нужно, даже самим пресс-секретарям, которые и так вынуждены каждый день врать про погоду.

Скажу только, что дело было в среду. По средам в Вашингтоне случается примерно семьдесят процентов всего странного — это не я придумал, это статистика. Или не статистика. В общем, это правда, и этого достаточно.

Инженер Пенкин оказался в Белом доме в рамках программы обмена опытом между российскими заводами и американскими корпорациями. Программа была странной, потому что Пенкин работал в собственном архитектурном бюро в Санкт-Петербурге, а в Вашингтоне его пригласили как специалиста по «кризисной коммуникации с нечеловеческими субъектами». Пенкин потом долго выяснял, что это значит, и выяснил, что в Белом доме иногда появляются сущности, которые не являются людьми, и им нужен переводчик. Пенкин знал английский, русский и немного языка жестов, который он выучил в армии, так что его взяли.

В тот самый вторник ему сказали, что завтра в Овальном кабинете будет важная встреча, и он должен быть на подхвате. Пенкин пришёл, налил себе кофе из автомата и встал в углу, чтобы не мешаться. За окном на лужайке стригли газон, и Пенкин подумал, что в России такого не увидишь: чтобы президент сидел и смотрел, как работник стрижёт траву, а не лез с указкой в каждый куст.

Дональд сидел в Овальном кабинете и смотрел в окно. Лужайка была зелёная, трава была подстрижена, и всё это его безмерно раздражало. Не лужайка — лужайка была хорошая, может быть лучшая лужайка в мире, абсолютно точно лучшая лужайка при любом президенте, он в это верил искренне. Раздражало его другое.

— Никто не звонит, — сказал он вслух.

В кабинете никого не было. Советники разбежались ещё в одиннадцать утра после того, как он попросил их найти ему «что-нибудь эпическое для совершения». Помощник пресс-секретаря переспросил: «Простите?» — и был отпущен с миром. Остальные просто тихо испарились, как это умеют делать только вашингтонские чиновники — без хлопанья дверьми, без прощаний, просто в какой-то момент их нет.

— Никто не понимает, — добавил Дональд, уже ни к кому конкретно не обращаясь.

Пенкин сделал глоток кофе и подумал, что в России президенты тоже иногда говорят с пустотой, но там это называют «рабочее совещание». Здесь же это выглядело почти трогательно.

За окном по лужайке бродил садовник. Дональд наблюдал за ним с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, когда они думают о великих вещах и одновременно пытаются вспомнить, завтракали они сегодня или нет.

Великая вещь состояла вот в чём: ему нужен был подвиг.

Не какой-нибудь мелкий, бюрократический, с подписанием бумаг и пресс-конференцией, где все задают одни и те же вопросы про одни и те же вещи. Нет. Ему нужен был подвиг настоящий, мужественный, такой, чтобы потом говорили — вот это да, вот это человек. Легендарный, монументальный, абсолютно невероятный подвиг. Лучший подвиг в истории американских президентов, а может, и вообще в истории.

Проблема была в том, что подходящего подвига на горизонте не наблюдалось.

Он уже думал про медведя. Это было бы неплохо — встретить медведя и как-то с ним справиться, желательно голыми руками. Но медведи в Вашингтоне не водились, а специально везти медведя казалось ему немного неспортивным. Кроме того, последний раз, когда он упомянул об этом плане в разговоре с генералом, тот посмотрел на него с выражением человека, которому очень нужно в отпуск.

Потом он думал про пожар. Спасти кого-нибудь из горящего здания — это классика, это всем понятно, это работает. Но здания вокруг Белого дома горели редко и как-то без предупреждения, а устраивать пожар самостоятельно было, пожалуй, уже чересчур.

Он вздохнул. За окном садовник невозмутимо подстригал куст.

Именно в этот момент в кабинете потемнело.

Потемнело резко и как-то очень серьёзно — не так, как темнеет перед грозой, и не так, как бывает, когда облако заходит на солнце. Это была другая темнота, с характером, почти с биографией. Воздух в кабинете стал плотным и приобрёл лёгкий запах серы, старых книг и, как ни странно, дорогого виски.

Дональд обернулся.

У камина стоял некто.

Некто был высок — очень высок, пожалуй, даже чересчур высок для помещения стандартных размеров, хотя потолки в Овальном кабинете были достаточно высокими. Одет он был в чёрный костюм безупречного кроя — такой, про который сразу понятно, что он либо очень дорогой, либо вообще не имеет цены в обычном смысле слова. Волосы у него были тёмные, лицо красивое, почти нечеловечески правильное, и в глазах плясало что-то янтарное и живое.

— Добрый день, — сказал некто голосом, который одновременно напоминал и далёкий гром, и звук открывающейся бутылки очень хорошего вина.

— Вы кто? — спросил Дональд. Не испуганно, а скорее с профессиональным интересом человека, который встречал всяких.

— Мессир Баэль, — представился некто и слегка поклонился. — Демон. Ранг — герцог инферно, семьдесят два легиона в подчинении, специализация — искушение, договоры, экзистенциальные кризисы у людей власти. — Он сделал паузу. — Карточки не ношу, извините.

— Демон, — повторил Дональд задумчиво. — Я работал со многими демонами. В основном из Конгресса.

Баэль усмехнулся. У него была очень хорошая усмешка — отточенная, как у человека, который усмехается уже несколько тысячелетий и успел довести это дело до совершенства.

Пенкин, стоявший в углу, чуть не поперхнулся кофе. Он узнал Баэля — они уже встречались и Пенкин тогда подумал, что это просто странный актёр. Теперь он понял, что актёрство тут ни при чём.

— Я слышал о вашей проблеме, — сказал Баэль, опускаясь в кресло для гостей с такой непринуждённостью, словно сидел здесь всегда.

— Откуда?

— Оттуда, — Баэль неопределённо кивнул куда-то вверх, или, возможно, вниз — направление зависело от точки зрения. — Мы наблюдаем за вами, Дональд. Давно. Вы — интересный экземпляр. Не в обидном смысле.

— Я лучший экземпляр, — автоматически уточнил Дональд.

— Возможно, — согласился Баэль с той лёгкостью, которая приходит от полного отсутствия собственного самолюбия. — Но это сейчас не важно. Важно то, что вам нужен подвиг, и я знаю, где его найти.

Дональд прищурился.

— Что вы хотите взамен?

— Ничего особенного, — сказал Баэль, и в его голосе не было ни тени лжи, что само по себе было подозрительно. — Просто хочу посмотреть. Я работаю тысячи лет и устал от предсказуемости. Знаете, как это — когда уже знаешь, чем закончится каждая история, ещё не открыв первую страницу? Вы — другое дело. С вами никогда не знаешь.

— Идёт, — сказал Дональд, даже не глянув на юристов. — Но сперва у меня ещё одно дело. Срочное.

Баэль поднял бровь.

— Дело? Какое?

Дональд указал на стену, где находилась решётка кондиционера. Оттуда доносился лёгкий шорох и что-то похожее на чихание.

— Там бурундук, — сказал он. — Застрял уже два часа. Я не могу работать, пока он там. Это нарушает мою концентрацию. А я, между прочим, должен подписывать важные бумаги.

Все повернулись в сторону решётки. И действительно, сквозь щели было видно маленькое рыжеватое тело с пушистым хвостом, который нервно подёргивался.

— Бурундук, — повторил Баэль с выражением, которое трудно было прочитать. — Бурундук в Овальном кабинете. Это что-то новенькое даже для меня.

— И что вы предлагаете? — спросил Дональд. — Вызвать спасателей? Они только будут всё усложнять. Начнут писать отчёты, звонить по инстанциям, ещё и в новости попасть может. А я хочу решить вопрос тихо, без шума.

— Метод дедовского крысоловства, — сказал Пенкин, не выдержав, и все посмотрели на него. — В России мы так делали: берём пакет с чипсами, открываем, и грызун сам выходит. Они не любят запаха сырого пластика, но обожают солёное и хрустящее.

— Чипсы? — переспросил Дональд. — У меня есть чипсы. — Он порылся в столе и вытащил пачку  с паприкой. — Моя секретарша приносит, но я их не ем.

— Вот и отлично, — сказал Пенкин. — Попробуйте.

Дональд подошёл к решётке, вскрыл пачку и, пошуршав, положил несколько чипсов прямо под вентиляционное отверстие. Через несколько секунд из щели показался любопытный нос, потом усы, а потом и весь бурундук — он выскользнул наружу, хватанул чипс и замер, глядя на людей огромными чёрными глазами.

— Вот так, — сказал Пенкин. — Всё гениальное просто. Чипсы и терпение.

— Это был самый смелый поступок в моей жизни, — сказал Дональд, глядя на бурундука с видом человека, который только что выиграл войну. — Бурундук был не простой. Он был как Обама — но меньше и без влияния. Я его победил.

— Вы его просто накормили, — тихо заметил Баэль.

— Это и есть настоящая сила, — парировал Дональд. — Кормить врагов. ВСЕГДА, — добавил он с многозначительным видом.

Бурундук тем временем доел чипс, облизал лапки и с достоинством направился к открытой двери, ведущей в коридор. Охрана, стоявшая за дверью, отшатнулась, но зверёк проигнорировал их и скрылся в недрах Белого дома. Через час его видели в парке у памятника Вашингтону, где он мирно грыз жёлудь.

На следующее утро Дональд уже написал в соцсетях: «Спас страну от бурундука. Возможно, самого опасного в истории. Говорят, таких смелых президентов ещё не было. Это правда! Больше, чем кто-либо, я знаю о бурундуках. Они любят меня, и я люблю их, но этот был непростой». CNN назвал произошедшее «инцидентом с грызуном», а Fox News — «триумфом воли и торжеством здравого смысла».

— Ну что, теперь ваш подвиг? — спросил Дональд у Баэля, когда бурундук был благополучно удалён из Овального кабинета.

Баэль пожал плечами:

— Теперь — да. Вы готовы к настоящему подвигу? Такому, который никто не увидит, кроме трёх человек и одного бурундука, который сейчас, вероятно, переваривает чипс на лужайке?

— Я готов, — сказал Дональд.

И Баэль рассказал.

В подвалах Смитсоновского института уже три дня сидел в ловушке сторож по имени Альберт Мёрфи — семьдесят два года, бывший ветеран Вьетнама, сейчас пенсионер на полставки, любит джаз и плохие детективы. Три дня назад он пошёл проверить один из самых старых залов — зал этнографических артефактов, третий уровень, сектор Б — и там провалился сквозь прогнивший пол в какое-то совершенно забытое подземное хранилище, о котором даже в официальных документах было записано только «Уровень Нулевой, не использовать». Телефон у него разрядился. Еда закончилась вчера. Кричать он мог, но никто не слышал — стены там метровые, из старого камня, ещё девятнадцатого века.

— Откуда вы знаете? — спросил Дональд.

— Я демон, — терпеливо напомнил Баэль. — Знать — это часть работы.

— А почему не вытащите его сами?

Баэль посмотрел на него с мягким укором.

— Потому что это был бы мой подвиг. А нужен ваш.

Пенкин уже понял, что влип. Он хотел было сказать, что ему пора на обед, но Баэль взглянул на него с такой выразительной насмешкой, что Пенкин сразу передумал.

— Я с вами, — сказал он. — Всё равно в России такого не увидишь.

Они вышли из Белого дома через боковой выход. Охрана посмотрела на Баэля с нехорошим выражением, но Дональд сделал жест рукой — «всё нормально» — и они пропустили. У охраны было особое чутьё на «всё нормально» — после стольких лет работы с политиками они видели разное.

Смитсоновский институт был рядом. Они шли пешком, и это само по себе было немного странно — президент США, идущий пешком по Молл с демоном и русским инженером, — но Вашингтон видал виды, и прохожие реагировали сдержанно. Кто-то попросил селфи. Дональд сфотографировался. Баэль вежливо отказался — по его словам, камеры его не особенно жаловали ещё со времён дагерротипов.

В Смитсоновском их встретила пустота — музей был закрыт на технический осмотр. Охраны не было. Двери были заперты.

— Открывайте, — сказал Дональд.

— Я не могу открывать двери без ордера, — сказал Баэль с неожиданной принципиальностью.

— Это же человеческий закон.

— Я с большим уважением отношусь к человеческим законам, — ответил Баэль. — Мне нравится, как вы их нарушаете. Это моё любимое шоу.

В итоге Дональд позвонил директору. Директор поднял трубку после третьего звонка — голос сонный, явно работал из дома. Разговор занял четыре минуты. После него директор перезвонил начальнику охраны, тот приехал через двадцать минут, открыл дверь и ничего не спросил, потому что некоторые вещи лучше не спрашивать.

Внутри музея пахло историей — старым деревом, пылью и тем неуловимым запахом, который бывает только в местах, где хранятся вещи, пережившие своих хозяев. Баэль шёл рядом и смотрел по сторонам с выражением человека, который узнаёт старых знакомых.

— Вот эта маска, — он кивнул на экспонат в витрине, — я знал того, кто её носил. Хороший был шаман. Пил много, но с совестью.

— Вы знали всех? — спросил Дональд.

— Не всех, — честно сказал Баэль. — Только тех, кто был интересен. Скучных я пропускал.

— А меня вы не пропустили.

— Очевидно нет.

Зал этнографических артефактов, третий уровень, сектор Б, оказался именно таким, каким описал его Баэль: старым, полутёмным, с деревянным полом, под которым угадывалась пустота. Посередине зала была дыра — аккуратная, почти идеально круглая, как будто кто-то вырезал кусок пола циркулем.

Дональд подошёл к краю и заглянул вниз.

— Альберт! — крикнул он.

Секунда тишины.

— Кто там? — раздался снизу слабый голос.

— Президент.

Ещё секунда тишины.

— Какой президент?

— Лучший президент.

— Дональд, что ли?

— Да.

— Ну и дела, — сказал голос снизу и замолчал, переваривая информацию.

— Я спущусь, — сказал Пенкин, чувствуя странную решимость. — Я легче, чем вы оба. Да и опыт есть — в России мы часто лазили в заброшенные подвалы, когда искали цветной металл.

— Отлично, — сказал Дональд. — Если он там жив, я дам вам медаль.

— Договорились, — Пенкин улыбнулся.

Баэль нашёл верёвку в подсобке. Пенкин обвязался, спустился и через несколько минут вынырнул с Альбертом — худым, седым, с глазами, которые слишком долго смотрели в темноту. Альберт моргал, как сова на солнце, и что-то бормотал про то, что надо было взять сэндвич и термос, но он не взял, потому что думал только на пять минут вперёд.

— У вас есть еда? — спросил Альберт, когда его усадили на ступеньки музея.

Баэль достал откуда-то из-за пазухи сэндвич с индейкой и термос с кофе.

— Откуда? — спросил Пенкин.

— Не принципиально, — сказал Баэль.

Дональд тоже сел рядом, на ступеньки, несмотря на свой дорогой пиджак. Он смотрел на ночной Вашингтон, на монументы, на тёмную воду канала, и в нём происходило что-то странное. Что-то, что не вписывалось ни в один сценарий.

— Знаете, — сказал он, — я никогда не пел. Ну, кроме школьных хоров, но это не считается. А сейчас хочется.

— Петь? — переспросил Альберт с набитым ртом.

— Да.

И Дональд начал петь. Не громко, не концертно — просто тихую мелодию, которая шла откуда-то изнутри. Слова появились сами собой, будто он давно их знал, но забыл:

This city of stone and water,
Where the monuments stand like old soldiers,
Waiting for someone to remember
That they were built for something more than postcards.

We put our trust in paper, in votes, in the sound of our own speeches,
But the only thing that holds is the hand that pulls you out
Of a hole you never knew existed.
And the only thing that matters is the name you call
When no one else is listening.

So let the flags fly, let the cameras click,
Let the pundits talk about what it all means—
I'm just a man who found a man
In the dark, and brought him back
To the light.

That's all I got. That's the whole thing.(1)

Пенкин смотрел на него и думал, что если бы в России кто-то из власти спел такое, его бы отправили в психушку или на повышение — в зависимости от того, как повернутся звёзды. Альберт слушал с закрытыми глазами, и сэндвич застыл в руке.

— Неплохо, — сказал он наконец.

— Спасибо, — сказал Дональд. Это «спасибо» было без добавлений, просто как факт.

Баэль встал. Его фигура была огромна на фоне ночного неба. Он посмотрел на них всех — на президента, на сторожа, на инженера, — и в его янтарных глазах засветилось что-то, что редко появляется у демонов: уважение.

— Моя очередь, — сказал он.

— Что? — спросил Дональд.

— Стихи. Обещал.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал — тихо, почти по-шепоту, но каждое слово было отчётливым, как гравировка на камне:

Some things survive the telling —
the way a door left open in a dream
keeps opening
even after you wake.

I have watched empires
fold like bad origami,
watched the careful men
explain away the light.

But sometimes,
in a city built on swamps and promises,
someone pulls an old man
out of the dark.

And that's the whole poem.
That's the whole
unbearable
poem.(2)

— Это про меня? — спросил Альберт.

— Про всех, — сказал Баэль. — Это лучшие стихи — которые про всех сразу.

На следующее утро в новостях не было ничего. Это само по себе было удивительно. Альберт Мёрфи вернулся домой, поел нормально, поспал двенадцать часов и на следующей неделе вышел на работу. На вопрос коллег, где он пропадал, сказал: «Застрял». Про президента и демона не рассказал — не потому что не поверили бы, а потому что некоторые вещи лучше держать при себе, они от этого не становятся менее настоящими.

Дональд вернулся в Белый дом и провёл ещё три совещания. На всех трёх он был немного рассеян — смотрел в окно, думал о чём-то своём. Советники решили, что это хороший знак.

Баэль исчез так же, как появился — без объяснений и прощаний. Только на каминной полке в Овальном кабинете остался маленький клочок бумаги, на котором было написано по-английски, мелким аккуратным почерком: «Courage is mostly just showing up. — B.»(3)

Уборщица нашла записку утром, не поняла, чья она, и выбросила.

Инженер Пенкин, стоя на лужайке перед Белым домом, смотрел на облака и думал о том, что в России он бы тоже спас бурундука и старика, но там бы это называли «производственная необходимость», и никто бы не пел об этом стихов. А здесь — здесь это стало историей. И, возможно, именно в этом главное отличие: не в том, кто правит, а в том, кто помнит.

— Эх, как жить-то, — сказал он сам себе.

И пошёл в сторону бара «У Пэдди», чтобы записать всё это на салфетке, пока не забыл.

Мораль этой истории, если она вообще есть, вот в чём: иногда подвиг выглядит не так, как ты ожидал. Иногда он выглядит как верёвка, привязанная к старой батарее. Как кофе из термоса на ступеньках музея. Как песня, которую поют вполголоса, когда думают, что никто не слышит, — но кто-то слышит. Даже демоны. Особенно демоны.

«Some things survive the telling.»(4)

Мессир Баэль, герцог инферно, любитель джаза и хороших историй

Примечания:

Перевод с английского:

(1)

Город из камня, воды —
стоят монументы, как старые львы,
ждут, что их вспомнят не для открытки —
но память лежит на дне моей сумки.

Мы верим бумаге, словам, голосам —
но держит лишь та, что тянет из ям.
И важно лишь имя, что шепчешь в ночи,
когда все ушли и погасли лучи.

Пусть флаги летят, камеры щёлкают,
политологи умны —
я просто нашёл человека
в темноте и вывел на свет.

Всё. Больше ничего.

(2)
Иное переживает речь —
дверь, что открыта во сне,
открывается
и наяву.

Империи я видел —
плохое оригами,
видел, как люди в костюмах
объясняли свет.

Но иногда,
в городе, где болото и ложь,
кто-то вытаскивает
человека из тьмы.

И это — стихи.
Все стихи.
Вся невыносимая
поэма.

(3) Мужество — это по большей части просто прийти.

(4) Некоторые вещи переживают рассказ о них.