Однажды в Вашингтоне 2

Сон, который не  заканчивался

Дональд проснулся в два часа ночи. Не от шума, не от света — просто открыл глаза, и всё. В комнате было тихо, и эта тишина была необычной: не той, которая бывает после долгого дня, а той, которая бывает после слишком хорошего сна, когда не можешь понять, что было реальностью, а что — игрой уставшего мозга.

Он лежал, глядя в потолок, и перебирал события: бурундук в Овальном кабинете, Баэль, подвал Капитолия, Пенкин, стихи… Всё было слишком подробным для сна. Слишком настоящим.

Он сел на кровати. На прикроватной тумбочке лежала карточка. Та самая, с надписью: «Courage is mostly just showing up. — B.». Он взял её, и в этот момент в комнате потемнело.

Не как обычно, не резко — плавно, как будто кто-то медленно приглушал свет. И в этом затемнении, в кресле у окна, уже сидел он.

— Баэль.

— Мессир Баэль, — мягко поправил тот. — Вы не спите.

— Я только что проснулся.

— Знаю. Я и пришёл, чтобы вы убедились: вы не спали. Или спали. Или то и другое одновременно. Это в духе времени.

— Что вы имеете в виду?

Баэль поднялся, подошёл к окну, посмотрел на ночной Вашингтон. Город светился огнями, как всегда, но сейчас в них было что-то другое — как будто каждый фонарь знал, что за ним наблюдают, и старался казаться важнее.

— Я о том, что реальность — это договорённость. Мы все соглашаемся считать её настоящей, пока не появляется что-то, что эту договорённость нарушает. Как ваш сон. Или как тот сантехник.

— Пенкин. Он настоящий?

— Он настолько настоящий, что даже я в этом иногда сомневаюсь. — Баэль обернулся. — Но сейчас я здесь не для того, чтобы обсуждать его. Я здесь, чтобы показать вам кое-что. Нечто, что изменит ваше представление о подвигах.

— Что?

— Пойдёмте, — сказал Баэль и открыл дверь в коридор.

Дональд пошёл за ним. Коридор был длинным, как все коридоры во сне: бесконечным и немного размытым по краям. Стен на них не было — была просто темнота, в которой мерцали тусклые лампочки, развешанные на каких-то нитях, как будто кто-то готовил к Рождеству, но не успел.

— Куда мы идём?

— В прошлое, — сказал Баэль. — Ваше прошлое. Оно вас ждёт.

— У меня нет прошлого, — автоматически отозвался Дональд. — Я его переписал.

— Это правда, — кивнул Баэль. — Но оно отказывается об этом знать.

Они остановились. Коридор кончился, и они оказались в просторном зале, который напомнил Дональду Овальный кабинет, но больше. Намного больше. Потолок уходил вверх, теряясь в темноте. По периметру стояли колонны, и на каждой из них горела свеча — маленькая, слабая, но уверенная.

— Это зал снов, — сказал Баэль. — Здесь хранятся все ваши сны, которые вы забыли. И те, которые не забыли, но хотели бы забыть. И те, которые вы не видели, но должны были.

— Я не должен был видеть никаких снов, — сказал Дональд. — Сны — это для слабаков.

— Это вы говорите, как человек, который никогда не видел своего внутреннего ребёнка, играющего с бурундуком в парке. Вы видели его? Нет. А он есть. Он там, в центре зала. Идите.

Дональд пошёл между колоннами. Свечи провожали его внимательным, почти жадным светом. В центре зала сидел мальчик — лет семи, с непослушными светлыми волосами, в больших очках и с мороженым в руке. Мороженое было шоколадное, и таяло, как будто знало, что это последний раз, когда его держат в руке.

— Это я? — спросил Дональд.

— Это то, что вы оставили.

Мальчик поднял голову. Посмотрел на взрослого Дональда огромными глазами, в которых светилось что-то тёплое и давно забытое.

— Ты тот самый? — спросил он.

— Какой?

— Который станет президентом.

— Я уже стал.

— Нет, — мальчик покачал головой. — Ты ещё не стал. Ты только думаешь, что стал. Это другое.

— Объясни.

— Я не умею объяснять. — Мальчик пожал плечами. — Я просто мороженое. Но я знаю, что если ты не помнишь, как играл с бурундуком, то ты не помнишь самого главного. Бурундук не был проблемой. Он был решением. Ты тогда спас не страну — ты спас себя. Но ты забыл.

Дональд хотел что-то сказать, но мальчик уже исчез, оставив на полу растаявшее мороженое, которое в следующее мгновение стало лужицей света.

— Это был я, — сказал Дональд.

— Был, — подтвердил Баэль. — И есть. Но вы его прячете. Прячете, как тот бурундук прячется за решётку, когда ему страшно. А он не должен бояться. Он должен выходить. Он должен быть настоящим.

— Зачем вы мне это показываете?

— Затем, — Баэль подошёл к нему вплотную, — что настоящий подвиг — не в том, чтобы кого-то спасти. Настоящий подвиг — в том, чтобы не забыть, зачем ты это делаешь. Когда ты спасал Пенкина, ты знал, зачем. А сейчас ты уже сомневаешься.

Дональд посмотрел на пустой зал, на колонны, на свечи, которые всё так же горели, но теперь уже не так уверенно.

— Как мне это исправить?

— Проснись, — сказал Баэль. — И сделай что-нибудь просто так. Без камер. Без советников. Без политики. Просто так.

— Я не умею.

— Это не то, чему учатся. Это то, что было. А вы забыли.

Они стояли друг напротив друга — президент и демон, и в этом стоянии было что-то почти физическое, как будто они оба держали в руках одну и ту же мысль и не знали, как её поделить.

— Что мне делать?

— Ничего, — сказал Баэль. — Просто проснитесь. И помните.

Он щёлкнул пальцами, и зал погас.

Дональд проснулся на своей кровати. За окном уже светало. На прикроватной тумбочке лежала карточка, но теперь на ней было написано другое:

«Помни о бурундуке. Он — ключ. — B.»

Он посмотрел на карточку, потом в окно. На лужайке перед Белым домом стоял садовник и смотрел на него снизу вверх. И в его руках была маленькая рыжая мордочка, смотревшая на Дональда с той же дерзостью, что и в прошлый раз.

— Это был сон? — спросил Дональд у пустоты.

Пустота не ответила. Но бурундук улыбнулся. Или показалось. Или просто так легче было жить.

Дональд улыбнулся в ответ. Не для камер. Просто так...

Пенкин сидел на кухне своей квартиры в Мэриленде и пил чай из термоса. За окном просыпался город, и он чувствовал себя так, будто только что выиграл в лотерею, но проиграл билет. Вчерашнее приключение казалось ему одновременно реальным и выдуманным — как будто кто-то переключил мир на другую грань, и только он заметил разницу.

Телефон зажужжал. Сообщение от неизвестного номера. Пенкин открыл его и прочитал: «Господин президент ждёт вас в Белом доме. Приходите к двум. Без камер. — B.»

— Демон, — сказал он вслух. — Какой ещё демон? Это уже перебор.

Но он собрался и поехал. Потому что иногда лучше не спрашивать, что происходит, а просто ехать и смотреть.

В Белом доме его встретил сам Дональд. Без охраны, без советников, в рубашке без галстука, с чашкой кофе в руках.

— Аркадий, — сказал он. — Я хочу вам кое-что сказать.

— Я тоже, — ответил Пенкин. — Но давайте сначала вы.

— Я вспомнил, — сказал Дональд. — Про бурундука. И про то, что я забыл.

— Про бурундука? — переспросил Пенкин. — Вы серьёзно?

— Абсолютно. Бурундук — это метафора. Или не метафора. Я уже не понимаю.

— Я тоже не понимаю, — сказал Пенкин. — Но если вы хотите узнать, есть ли в этом смысл, я скажу: смысл всегда там, где его ищут. Даже если ищут не в том месте.

— Это мудрость?

— Это опыт. Двадцать лет сантехники.

Дональд засмеялся. Это был первый раз, когда он засмеялся так, без повода, без причины, просто потому что смешно.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что были там. В подвале. За то, что позволили мне вас вытащить.

— Я не позволял. Я просто застрял.

— Неважно. — Дональд махнул рукой. — Вы всё равно помогли. Потому что без вас у меня не было бы подвига. А подвиг — это главное.

— Нет, — сказал Пенкин. — Главное — не подвиг. Главное — что после него вы остались человеком.

Они посмотрели друг на друга. В этом взгляде было что-то такое, что нельзя было описать словами, и они не пытались...

Нижний уровень Капитолия был именно таким, каким его описал Баэль: тёмным, тесным, пахнущим сыростью, ржавчиной и каким-то особым запахом официальных тайн, которые так долго хранились в закрытом помещении, что стали частью воздуха.

Трубы шли вдоль стен — толстые, старые, перемотанные кое-где изолентой с видом временного решения, которому уже лет сорок. Кабели свисали пучками. В углах стояли ящики с грифом «АРХИВ», и на некоторых дата последнего обращения была — 1974 год.

Баэль шёл впереди с видом человека, которому темнота не мешает, и указывал направление. Дональд шёл за ним с фонариком из телефона.

— Здесь, — сказал Баэль, останавливаясь.

Дыра в полу была небольшой — аккуратный провал между двумя прогнившими досками деревянного настила поверх старого кирпичного пола. Снизу не было слышно ничего.

— Аркадий! — крикнул Дональд.

Тишина.

— Пенкин!

Ещё тишина. Потом, очень тихо:

— Кто?

— Президент Трамп.

Долгая пауза.

— Трамп? — голос снизу был хриплым и недоверчивым. — Настоящий?

— Абсолютно настоящий. Лучший из возможных.

— Боже мой, — сказал голос. — Двое суток в темноте и теперь галлюцинации.

— Это не галлюцинация, Аркадий. Как нога?

— Нога застряла между балками. Левая. Я пробовал вытащить — не могу, угол плохой. Батончик съел вчера ещё.

Дональд посветил в дыру. Внизу, в полутора метрах, лежал невысокий человек с усами, в синем рабочем комбинезоне, с фонариком-налобником, который почти сел. Вид у человека был усталый, но в целом живой — глаза смотрели осмысленно, что при двух сутках в темноте было уже достижением.

— Сейчас вытащим, — сказал Дональд.

— Как?

— Это мы решим.

Баэль нашёл в одном из архивных ящиков моток верёвки — толстой, хозяйственной, явно оставшейся от каких-то древних ремонтных работ. Дональд привязал её к ближайшей трубе — чугунной, надёжной, явно пережившей не одну администрацию.

Потом он лёг на живот прямо на пыльный пол Капитолия, опустил верёвку в дыру и стал объяснять Пенкину, как обвязать ногу так, чтобы можно было вытащить, не вывернув её окончательно.

Это заняло двадцать минут. Двадцать минут Дональд лежал на полу, держал верёвку и давал технические инструкции человеку, которого никогда раньше не видел. Баэль стоял рядом и светил телефоном.

В какой-то момент Пенкин сказал снизу:

— Вы точно настоящий президент?

— Точно.

— И вы лично пришли?

— Лично.

— Странно, — сказал Пенкин. — Я думал, президенты так не делают.

— Лучшие делают, — сказал Дональд.

Потом они тянули. Дональд тянул сам, с такой силой, что даже Баэль удивлённо поднял бровь. Верёвка натянулась, и Пенкин, застонав, начал медленно подниматься. Ещё рывок — и он уже был на поверхности, грязный, уставший, но живой.

Пенкин сел прямо на пол и некоторое время просто дышал.

— Спасибо, — сказал он наконец. По-русски. Потом, спохватившись, по-английски: — Thank you.

— Не за что, — сказал Дональд. — Нога цела?

— Цела. Болит, но цела.

— Это главное.

Они помолчали. Потом Дональд спросил — как бы между прочим, но с тем выражением, которое его советники знали и умеренно боялись:

— Аркадий, а вы, вообще, чем занимаетесь? В смысле — кроме труб?

— Трубами, — сказал Пенкин удивлённо. — Я инженер-сантехник. Двадцать лет уже.

— А в Россию часто ездите?

— На похороны ездил. Мать умерла пять лет назад. — Он помолчал. И два года назад на свадьбу брата.— А что?

Дональд посмотрел на него долго. Потом посмотрел на Баэля. Баэль смотрел в потолок с видом существа, которое уже знает, что сейчас будет, и относится к этому с профессиональным интересом.

— Российский след, — сказал Дональд.

— Что? — переспросил Пенкин.

— Российский след, — повторил Дональд задумчиво, как человек, который нашёл давно искомое и теперь рассматривает его со всех сторон. — Русский инженер. В подвалах Капитолия. Застрял. В трубах.

— Я чинил трубы! — сказал Пенкин.

— Это официальная версия, — кивнул Дональд с видом человека, который прекрасно понимает разницу между официальными версиями и реальностью.

— Это единственная версия! Я инженер-сантехник двадцать лет!

— Двадцать лет, — повторил Дональд ещё задумчивее. — Легенда прикрытия.

— Господи, — сказал Пенкин. Только что вы меня из дыры вытащили — и теперь вы говорите, что я шпион?

— Я ничего не говорю, — сказал Дональд. — Я только отмечаю факты. Факты интересные. Очень интересные факты.

Баэль кашлянул. Это был очень деликатный кашель.

— Дональд, — сказал он мягко.

— Что?

— Он сантехник.

— Демон мне говорит, что он сантехник, — сказал Дональд. — Это уже само по себе подозрительно.

— Я не говорю это как демон, — сказал Баэль. — Я говорю это как существо, которое за несколько тысяч лет научилось отличать шпионов от сантехников. Они пахнут по-разному.

— Как?

— Шпионы пахнут тревогой и хорошим одеколоном. — Баэль кивнул на Пенкина. — Он пахнет ржавыми трубами, шоколадом и усталостью. Это сантехник.

Пенкин посмотрел на демона. Потом на президента.

— Кто это вообще? — спросил он.

— Мессир Баэль, — сказал Баэль и элегантно поклонился. — Демон. Рад знакомству.

— Понятно, — сказал Пенкин с интонацией человека, которому после двух суток в темноте уже всё равно, что происходит наверху...

В дверях появился Баэль. Он был в том же чёрном костюме и с той же тростью, и от него пахло сандалом, старыми книгами и тем, что не поддаётся описанию.

— Я вижу, вы нашли общий язык, — сказал он. — Это хорошо. Потому что я пришёл попрощаться.

— Вы уходите? — спросил Дональд.

— Я не ухожу, — сказал Баэль. — Я всегда здесь. Но сейчас я должен идти дальше. Есть другие люди, другие подвиги. Ваша история закончена:

Some things survive the telling —
the way a door left open in a dream
keeps opening
even after you wake
I have watched empires
fold like bad origami,
watched the careful men
explain away the light.
but here: a man who went looking for glory
and found a plumber in the dark.
and here: a plumber who came to fix the pipes
and got a president instead.
democracy is mostly this —
the unscheduled
the unpolished
the person who shows up
when showing up
is the whole
entire
point.
and I have lived ten thousand years
and I have seen the rise and fall
of everything that thought it would last forever.
what lasts
is always smaller than expected.
a song on somebody's steps.
a rope.
a hand.(1)

Стихи повисли в воздухе — над ступенями, над площадью, над городом.
Пенкин открыл оба глаза.
— Про меня? — спросил он.
— Про всех, — сказал Баэль. — Лучшие стихи — всегда про всех сразу.
— Хорошие стихи, — сказал Пенкин. И потом, немного помолчав: — Даже если я не шпион.
— Особенно потому что вы не шпион, — сказал Баэль.
Дональд посмотрел на него.
— Вы хороший демон.
— Не рассказывайте никому, — попросил Баэль. — Репутация.

— А можно узнать, что будет дальше? — спросил Пенкин.

— Нельзя. Это будет спойлер. — Баэль улыбнулся. — Но я скажу одно: если вы запомните этот день, он останется с вами навсегда. Даже когда вы решите, что он был сном.

Он поднял трость, постучал ею по полу три раза, и в комнате стало тихо. А когда тишина рассеялась, его уже не было.

Остались только президент и сантехник.

— Ну что, — сказал Дональд, — пойдёмте пить кофе. Настоящий. Без термоса.

— Пойдёмте, — сказал Пенкин. — Я знаю одно место. Там дают очень хороший яблочный пирог.

И они пошли. Два человека, которые не должны были встретиться, и демон, который их встретил, — все они уже были частью одной истории, которая никогда не закончится, потому что такие истории не кончаются. Они просто ждут нового сна...

На следующее утро в новостях было много чего.
CNN написал: «Президент лично участвовал в спасательной операции в подвале Капитолия». Fox News написал: «Героический подвиг Трампа: один на один с темнотой и российским следом». MSNBC написал: «Что происходит в подвалах Капитолия и почему нам об этом не говорят».
Пенкин дал одно интервью — небольшому местному изданию, которое никто особенно не читал. Он сказал: «Трубу починили. Нога прошла. Президент — ничего, нормальный мужик, хотя и странный немного». На вопрос про российский след ответил: «Я сантехник. Двадцать лет. Можете проверить». Проверили. Подтвердилось. Но некоторые всё равно сомневались — это тоже было по-своему демократично. К тому же в Санкт-Петербурге, на Петроградской стороне проживал его родной брат. И тоде инженер.

А на каминной полке в Овальном кабинете осталась маленькая карточка, написанная мелким аккуратным почерком:
«Courage is mostly just showing up. — B.»
Уборщица нашла её утром. Прочитала. Подумала. Положила в карман. Некоторые вещи слишком хорошие, чтобы выбрасывать.

Это было бы слишком просто.
И не в том, что российского следа не существует. Он, возможно, существует — просто не всегда там, где его ищут.

Через месяц Пенкин получил письмо от Баэля. На конверте был штамп «без возврата». Внутри лежала открытка с видом на море, где было написано:

«Всё, что мы делаем, остаётся с нами. Даже если мы этого не помним. Спасибо за приключение. B.»

Пенкин повесил открытку на стену. Когда кто-то спрашивал, что это, он отвечал: «Картинка».

Больше он ничего не говорил.

А Дональд иногда, просыпаясь ночью, вспоминал сон о зале колонн и маленьком мальчике с мороженым. И каждый раз, когда он думал о бурундуке, на душе становилось теплее.

Он не знал, что это. Но ему нравилось.

Иногда самые важные подвиги — те, о которых никто не узнает. Остальные — просто новости.

Примечания:

(1) перевод с английского:

Некоторые вещи переживают рассказ —
например, дверь, которую оставили открытой во сне,
продолжает открываться
даже после того, как ты проснулся.
Я видел империи,
которые складывались, как плохое оригами,
видел, как осторожные люди
объясняли свет, делая его темнее,
но вот — человек, который пошёл за славой,
а нашёл в темноте сантехника.
И вот — сантехник, который пришёл чинить трубы,
а получил президента.
Демократия — это по большей части
незапланированное,
неотполированное,
человек, который появляется,
когда появиться —
и есть весь
смысл,
и я прожил десять тысяч лет,
и я видел, как всё поднималось и падало,
всё, что думало, что будет длиться вечно,
но длится всегда то,
что меньше, чем ты ожидал:
песня на чьих-то ступенях,
верёвка,
рука.