Тени Рэвельна. Часть 5. Дым весны. Глава 17

Воздух окончательно потерял тепло. Сырость опустилась на лес мгновенно, и запах гари теперь был не резким, а тягучим, он впитался в каждую складку одежды. Пар оседал медленно, хлопьями, как тонкий серый снег, и туман уже не давил, а плыл по земле. Фарен шумно вдохнул и выдохнул так, будто держал дыхание весь бой. Он ещё раз оглянулся на просеку, проверил, нет ли второго всплеска, и только потом расслабил плечи. Пальцы у него дрожали едва-едва, но он тут же спрятал это, убирая меч в ножны. Нен был более собран, он уже стоял рядом с Риаркасом и проверял, не ранен ли колдун. Он ничего не спрашивал, лишь подхватил Риаркаса под локоть и помог подняться, оценивая взглядом состояние. Колдун выглядел внешне нормально: живой, трезвый, в сознании, дыхание ровное, только глаза немного отличались – слишком тёмные, слишком тихие. 

А вот Каэ стояла неподвижно. Сломанный кинжал лежал у её ног, половиной клинка всё ещё в земле. На ладони была кровь, тёплая, густая, стекающая каплями. Она чувствовала, как они падают на землю, но не чувствовала боли. Рука дрожала, но не от раны. В груди всё было перемешано. Злость, острая, горячая, ещё не рассеялась – бурлила под рёбрами: на него, за то, что полез туда; на себя, за то, что позволила ему это сделать; на жадную сущность, которая нашла к нему путь; на весь долбаный Орден, на это весеннее дурацкое марево, на этот мир, в котором постоянно приходится спасать кого-то, зажимая свои чувства в кулак. Страх. Его она ненавидела больше всего. Не страх смерти, не страх поражения в бою – эти она знала и уважала, а страх потерять кого-то, кто вообще-то не должен быть ей настолько важен, чтобы внутри так выворачивало.

Облегчение, раздражающе-сильное всё равно пробивалось в каждом вдохе. И ещё одно чувство, то самое, которое она больше месяца швыряла куда-то вглубь сознания, прятала под дисциплину, под холодную логику, под свой командный тон. Оно всё равно лезло наружу сейчас, когда туман оседал, когда бой закончился, и когда перед ней стоял живой, упрямый, опасный колдун, и она видела, как близко он был к тому, чтобы исчезнуть.

Он поднял голову, встретился с ней взглядом, и в этот момент Каэлинтра ощутила, как всё внутри стягивается в один узел.

"Глупый. Безрассудный. Невыносимый. Нормально ли вообще хотеть послать тебя к чёрту и одновременно убедиться, что ты дышишь?"

Каэлинтра не пошла к нему сразу. Она стояла над кинжалом, как над собственной старой жизнью, которую только что разломали пополам вместе с клинком. Рукоять теперь казалась нелепо лёгкой в пальцах. Риаркас, заметив кровь на её ладони, чуть качнулся вперёд, инстинктивно, почти незаметно. Каэ почувствовала, как по спине проходит холодная дрожь.

"Не смей. Не подходи. Или подойди. Я сама не знаю, что будет."

Она глубоко вдохнула дымный воздух. Глаза чуть блеснули, от усталости, или от злости, а может, от того, что она всё-таки почти потеряла его.

- Жив? – спросила Каэ почти ровно, но голос всё же дрогнул, и это было единственное, что выдало, насколько близко она была к панике в тот миг, когда увидела колдуна на коленях в тумане.

Риаркас медленно выпрямился. Мир вернулся рывком, слишком яркий и слишком настоящий после той липкой иллюзии. Первый вдох дался тяжело, как после долгого погружения под воду. Голова болела так, как будто вдоль черепа прошли трещины, и каждый пульсирующий удар сердца отзывался в висках глухим стуком, похожим на удары рунной цепи. Он не сразу смог различить звуки леса; шорохи, дыхание охотников, шипение остаточного пара над землёй – всё это смешивалось в один мутный, гулкий фон. 

Но хуже была глухая, отталкивающе холодная пустота, оставшаяся после того, как иллюзия исчезла. Тот голос, который знал, куда надавить, что шепнуть и какие образы вытащить. Та мягкость, которой у него никогда не было в жизни, но которую однажды – всего на секунду – он позволил себе представить. Сущность проникла в те щели, о существовании которых он не признавался даже себе, и теперь, когда она исчезла, внутри стояла тишина куда страшнее любого тумана.

"Ты дал себя поймать. Дурак. Жалкая, смешная пародия на мага. Пять лет темницы, цепь на шее, постоянная боль – и ты всё равно поддался на первое же прикосновение. На голос. На тень желания, которое даже признать вслух боишься."

Колдун опёрся ладонью о колено, чтобы удержать равновесие. Пальцы дрожали, и эта дрожь раздражала сильнее самой слабости. Он хотел выругаться, но губы лишь плотно сжались. Любое слово прозвучало бы слишком честно. И главное – он чувствовал на себе взгляд Каэлинтры, который прожигал хлеще рунной цепи. Она видела всё. Не саму иллюзию, конечно, но то, как он опустился на колени, как перестал сопротивляться, как почти исчез в туманном мареве. Она видела, что он сломался, что сущность нашла то, что он прятал глубже всех защит. Риаркас не мог смотреть охотнице в глаза. Не сейчас. Не после того, что произошло.

"Пусть командир Ордена увидит, что великому колдуну стоило лишь услышать нужные слова, чтобы он рухнул. Как удобно. Как предсказуемо. Как… отвратительно."

Он вздохнул глубже, пытаясь вернуть контроль, но воздух резал грудь. Ему так хотелось спрятать лицо, отвернуться, раствориться где-нибудь среди деревьев, пока голова не прояснится и слабость не уйдёт, но он стоял здесь, под этим взглядом, и каждая секунда превращалась в пытку.

Стыд был обжигающим. Не перед Орденом, не перед Фареном или Неном – перед Каэлинтрой. Стыд за то, что он позволил чужому голосу стать похожим на её голос, за то, что в какой-то момент он хотел услышать всё это, хотел почувствовать. Хотел – и это слово било по нервам сильнее всех ударов цепи.

"Сентиментальный идиот. Так и напрашиваешься умереть в каждый выезд."

Сознание на мгновение повело, и Риаркас выдержал эту слабость стоя, не позволяя себе пошатнуться. Нельзя. Не перед ними. Не перед ней. Он вдохнул глубже, медленнее, заставляя дыхание подчиниться. Он чувствовал запах крови и знал: Каэ до сих пор держит сломанный кинжал, стоит рядом, смотрит на него и не уходит. И это выводило его из равновесия хуже любой боли.

"Даже сейчас… почему ты так близко? Почему не отворачиваешься? Зачем ты всё усложняешь своим существованием, ведьма ты грёбаная?"

Он хотел сказать что-то практичное: «я в порядке», или «позже обработайте рану», или хотя бы «не стойте в этом пепле». Но горло перехватило спазмом, и все слова бы прозвучали слишком живыми и слишком личными. Он поднял взгляд лишь на короткий миг, лишь чтобы удостовериться, что Элина действительно жива, цела и стоит прямо. 

Каэ пошла к колдуну без лишних слов, как для обычного осмотра бойца после стычки. Хотя перед глазами все ещё стояла картина: он на коленях, туман вокруг, факел гаснет. Она остановилась рядом, не подходя вплотную, но достаточно близко, чтобы рассмотреть цвет его лица, то, как держатся плечи, как он дышит. Ей нужно было убедиться во всём лично, никакие чужие слова не могли заменить собственного взгляда.

- Риаркас, – обратилась она тихо, – скажи, как ты. Есть головокружение? Потеря ориентации? Откат от цепи?

Он выглядел целым. Ни ран, ни царапин, ни ожогов. Только глаза выдавали тот внутренний шторм, с которым он боролся. Каэлинтра протянула руку, чтобы коснуться его плеча – жест короткий, рутинный:

- Дай мне…

- Не надо, – голос сорвался резко, почти с хрипом. Колдун отстранился буквально на полшага, но в этом движении было слишком много. – Со мной всё хорошо.

Элина едва заметно приподняла подбородок. Она не привыкла, что он отбрасывает её так грубо. Даже когда он язвил, даже когда превращался в колючего ублюдка – там не было попытки выстроить стену.

- Риаркас, – повторила она спокойнее, – я спрашиваю не по форме. Я должна знать, в каком состоянии ты сейчас.

Он усмехнулся коротко, почти зло.

- Должны? Командир, я не мальчишка и не младший ученик. Переживу. С дыханием справляюсь, на ногах стою. Чего вы ещё хотите? Поддержать меня под локоть? Проверить пульс? Убедиться, что я не теряю сознание? – он говорил низко, почти шёпотом, но каждое слово било по воздуху. – Я не нуждаюсь в опеке.

Каэ на секунду замерла. Она не ожидала ни этого тона, ни этой злости. И, что хуже всего, не ожидала этой попытки оттолкнуть, словно её прикосновение обожжёт.

"О, да? После того, что я только что видела? После того, как ты почти ушёл?" – но вслух она ничего подобного не сказала. Её голос остался ровным, как то лезвие, которым она вспорола туман.

- Если бы ты не нуждался ни в чём, мы бы сейчас не стояли в этой проклятой сырости, а вытаскивали твой труп из кустов. Так что не строй из себя каменную стену.

Колдун сверлил её взглядом. Внутри у него всё клокотало: стыд, ярость на самого себя, желание спрятаться, желание исчезнуть, желание – наоборот – схватить её ладонь, которая до сих пор была в крови. И от этого хаоса ему становилось только хуже.

- Я сказал: я в порядке, – отчеканил он. – Хватит, – и отвернулся, слишком демонстративно.

Как будто думал: если не смотреть, если выстроить стену и нанести удар первым – будет легче дышать.

Каэ медленно выдохнула. Грудь всё ещё жгло от того страха, который она пережила, когда увидела Риаркаса в тумане, и от того, что он сейчас пытался выставить это всё обычным делом. Она подошла ещё на шаг ближе, просто чтобы он услышал.

- Вижу. Очень «в порядке», даже не знаешь, где у тебя границы, – сказала она тихо, без язвительности, но и без мягкости. – Хорошо. Даю тебе минуту, потом двигаем в деревню.

Колдун хотел ответить. Злость поднялась, крикнула внутри, требовала вырваться наружу. Но он ничего не сказал: только сжал зубы, давя эту ярость, заставляя её улечься. Каэлинтра развернулась первой. Она дала ему выход – не обсуждать. Не объяснять. Не оправдываться. Она милосердно оставила ту паузу, в которую он мог снова стать собранным.

Он подождал, пока она отойдёт на несколько шагов, и только потом позволил себе один медленный, глубокий выдох.

"Ты только что огрызнулся на женщину, которая ради тебя нырнула в туман. Прекрасно. Блестяще. Мастер самосаботажа."

***

Когда они дошли до дома старосты, ночь уже полностью легла на деревню, а призрачный туман окончательно рассеялся. Свет в окнах ещё горел, староста явно даже не пыталась лечь. Она встретила их на пороге, тревожно всматриваясь в лица, и, казалось, могла определить исход дела по одному лишь дыханию.

- Вы… вернулись? – спросила она с таким облегчением, будто держала это слово весь вечер. – Всё закончилось?

Каэ только кивнула. Староста поняла и больше не стала задавать вопросов. Она сразу отступила в сторону, пропуская всех внутрь. В доме пахло горячим отваром и печным теплом – слишком домашние запахи для тех, кто только что стоял в дыму чьей-то погибшей души. Нен первым заметил кровь на ладони Каэлинтры.

- Командир, – он подошёл ближе, без суеты, но с профессиональной точностью. – Сядьте. Рана глубже, чем вам кажется.

Элина фыркнула, словно её пытались уговорить на отдых, который ей не нужен, но всё же позволила себя усадить. Кровь уже подсыхала, однако разрез был действительно неприятным: осколок клинка зашёл косо, оставив рваный след. Нен разложил свои принадлежности – небольшой кожаный свёрток с иглами, травами, порошками и тремя амулетами, которые использовали для стабилизации боли. Он аккуратно промыл рану, прижимая ткань так, чтобы Каэ не дёрнулась.

- Потерпите, – сказал Нен спокойно.

- Терплю, – так же спокойно ответила охотница.

Риаркас не стал стадиться, он стоял чуть поодаль прямо и напряжённо, как солдат на допросе. Он старался не смотреть на Каэ, на её руку – тем более. В его взгляде мелькала та же жёсткость, которой он всегда пытался прикрывать собственную слабость: ровная маска, тщательно удерживаемая. Но один раз он всё-таки посмотрел. На рану. На её пальцы, испачканные в крови, на то, как Нен сжимает её запястье, чтобы остановить кровотечение. Её кровь на земле. Её риск. Её ярость.

"Почему ты всегда идёшь первой… ведьма упрямая. Зачем ты резала себя ради меня. Что тебе до того, что я бы исчез в тумане?"

Каэ, не глядя на него, всё же уловила этот взгляд, почувствовала его – жаркий, резкий, почти колючий. Имя колдуна она не произнесла, но голос прозвучал так, будто был обращён к нему:

- Рана пустяковая. Справимся.

Нен тихо хмыкнул:

- Пустяковая, но шить всё равно нужно.

Каэ скосила взгляд вниз.

- Ну так шей.

Риаркас очень аккуратно отвернулся. Он не мог видеть, как игла проходит через кожу Каэ. Колдун не боялся крови – нет, он видел кровь, терял её сам и проливал чужую. Но эта кровь была её, и мысль «Почему она снова стояла между мной и смертью» разрывала его сознание хуже любого ножа. Староста суетливо принесла полотенце, отвар, ещё что-то, но Элина её остановила коротким движением ладони.

- Всё хорошо. Мы закончили.

Нен сделал последний стежок, ловко наложил повязку и отступил.

- На сегодня хватит подвигов, – пробормотал он. – Если рука будет ныть – скажите мне.

Элина кивнула, поднимаясь со скамьи. Рядом на столе всё ещё лежала половина её старого кинжала, та самая память, которой теперь не вернуть прежнего вида. Она коснулась рукояти, но брать не стала и заметила, что Риаркас смотрит туда же – на сломанный металл. Он поднял глаза на секунду, потом снова отвёл взгляд. Ему хотелось сказать что-то жёсткое, отстранённое, привычное. Что-то вроде: «Вы не должны были рисковать» или «Это не ваша работа». Но не смог сказать ничего, под всей этой злостью и виной внутри было только одно:

"Ты всё сделала ради меня. Я сорвался. Ты спасла. И я даже не могу смотреть тебе в глаза."

Каэ в этот момент подумала почти то же самое, только в своей, более прямой манере:

"Если он ещё раз решит исчезнуть посреди дыма, я убью его лично. А потом опять спасу. И буду тащить по лесу за шкирку, если понадобится."

Она глубоко вдохнула, возвращая себе нормальный голос:

- Все отдыхайте. Выехать обратно нужно будет в первой половине дня.

Пока остальные расходились по комнате, староста всё же нашла в себе мужество подойти к Риаркасу. Она сжимала в руках платок, сминая его так, что пальцы побелели. Женщина переживала, это чувствовалось почти физически – тревога стояла вокруг неё густым облаком. Она несколько раз открыла рот, но сказать по-человечески то, что хотела, не могла. Наконец произнесла, сорвавшись на хрипловатый шёпот:

- А… мужики… наши… где они? Хоть один… может?..

Она смотрела на колдуна как на последнюю надежду. Но надежды здесь не было. Риаркас поднял взгляд, медленно, тяжело, устало. Его лицо стало снова тем самым, служебным: ни жалости, ни попытки смягчить удар, ни попытки утешить. Только правда, от которой больнее, чем от любой лжи. Он ответил ровно, без пафоса:

- На кладбище у вас будет двенадцать могил, – произнёс Риаркас. – И все двенадцать будут пустые.

Староста вздрогнула. Платок сжался в её руке так сильно, что ткань чуть не порвалась.

- Как… пустые? – выдохнула она одними губами.

Риаркас не отводил взгляд.

- Сущность забрала их полностью. Вернуть тела невозможно. Они мертвы, но… не осталось ничего, что можно похоронить. Ничего.

Он замолчал на секунду, проверяя, удержит ли она себя. Удержала – но лицо стало серым, и староста словно постарела лет на десять.

- Но… они хотя бы… не мучились? – выдавила женщина.

Риаркас на миг задержал дыхание, потом ответил, не уходя от сути:

- Они не осознали конца. Для сущности они были просто голосами, тенями. Их боль была короткой. А после… ничего не было. И это лучшее, что я могу вам сказать.

Староста начала плакать – тихо, не всхлипывая, просто по её щекам вдруг потекли слёзы. Она стояла, держась за стол, чтобы не потерять опору. Каэ подошла ближе, положила ей руку на плечо – сильную, уверенную, тёплую.

- Теперь всё закончено, – сказала Каэ мягче, чем обычно. – И никто больше не пропадёт.

- Молиться за них можно, – добавил Риаркас чуть тише. – Но искать больше некого.

Староста закрыла рот ладонью, чтобы не сорваться в вопль. Она медленно кивнула, повернулась и пошла к стене, ей нужно было ухватиться за что-то, чтобы остаться на ногах. Каэлинтра просто закрыла глаза на пару секунд. Это была та часть их работы, к которой не привыкнуть никогда.

Риаркас молчал. Он не мог предложить утешения, это была не его роль. Он давал правду, и сейчас эта правда висела между всеми, как звенящая пустота.

Но внутри медленно поднималось другое ощущение – тяжёлое, густое, почти болезненное. Колдун отвернулся, чтобы дать женщине пространство для горя, и Каэ мельком заметила этот жест. Заметила – и впервые за весь вечер не испытала злости. Только усталое, глубокое понимание: этот мужчина не умеет быть мягким. Но умеет быть настоящим.

***

Позднее утро в «Грифе и лозе» выдалось тягучим и чуть гулким. Солнце ещё не поднялось высоко, но в коридорах постоялого двора уже стоял запах свежего хлеба и горячего настоя. В большой комнате – той самой, где ночевали Каэ и Риаркас – снова собрался весь отряд. На столе были разложены бумаги, записи, черновики, опросные листы, заметки Нена, карта окрестностей сельской округи, и поверх всего – стопка писем от старосты Карли, те самые, что Вистор «обрабатывал». Ну, как обрабатывал – скорее, откладывал в сторону и писал в ответ своё неизменное: «Необходимости для вмешательства нет. Ситуация не требует действий». Эти ответы сейчас выглядели ещё более мерзкими, чем до этого. «Патруль отправлен» (патруля не было вовсе), «Ситуация в норме», «Доказательств исчезновений нет» Даже аккуратное письмо старосты с фразой «пропал двенадцатый мужчина» было проигнорировано так же, как первое.

Каэ сидела во главе стола, со свежей повязкой на правой руке. Она водила пером по чистому листу, выверяя формулировки – чёткие, без эмоций, но настолько острые, что любая строчка могла отправить человека под трибунал. Рядом с ней лежали бумаги старосты с неровным почерком, в некоторых местах чернила были размазаны – женщина писала в отчаянии, в страхе, и каждый раз получала холодное «нет». Риаркас стоял у окна, спиной к свету. Он выглядел собранным, но взгляд его был мрачным, цепким, словно он снова прокручивал в голове события прошлой ночи. Его собственные заметки лежали на столе в аккуратной стопке, колдун участвовал в составлении отчёта, но держался чуть на дистанции. Фарен сидел на краю скамьи, теребя в руках ножны, и ярость в нём полыхала ровно, направленно; он несколько раз уже порывался высказаться, но каждый раз Каэ выразительно смотрела на него – и он замолкал. Нен же методично составлял список пунктов нарушений, технично, сухо, почти канцелярски. И именно от этого становилось жутковато, потому что всё, что он писал, не было «ошибками». Это были преступления.

В тишине раздался спокойный голос Каэ:

- Итак. Формулируем главную часть. Вина местного отделения… и Вистора лично… в том, что они не предприняли ни одной попытки вмешательства, несмотря на многократные официальные обращения жителей деревни Карли. Что привело к гибели четырнадцати мужчин… – она подняла взгляд. – Четырнадцати. За два месяца. И ноль реакции.

Фарен зло фыркнул:

- Ноль реакции – это ещё мягко сказано. Он прикрывался «досмотром», как будто исчезновения сами бы рассосались. Да он просто дорогой билет в столицу себе перекладывал на потом, пока народ пачками умирал.

- И, судя по датам, первые пропажи он вообще проигнорировал. Ответы уходили через три, пять дней, а иногда вообще не уходили – вон, посмотрите, – Нен протянул Элине одну из бумаг. На ней был запрос старосты, а в углу – неряшливый след от кружки, и никакого ответа. – По уставу это служебная халатность, – спокойно добавил ритуалист. – В условиях угрозы гражданскому населению – умышленная.

- Он не просто халатен. Он лгал, – произнёс Риаркас спокойно, но сухо. – Мы нашли следы сущности, которые существуют… ну, минимум шесть недель. Сущность не возникает из воздуха за день. Вистор игнорировал отчёты даже тогда, когда признаки уже были очевидны.

- Или не понял, – вставил Нен. – Не догадался, что это были не пьянка и не уходы из домов. Анима – редкая тварь, не каждый с ней сталкивался.

- Невежество не освобождает командира от ответственности, – отрезала Каэ, делая новую пометку. – Ему приходили рапорты. Он обязан был выехать или вызвать помощь. Ну, или хотя бы послать патруль из трёх человек. Но он не сделал ничего. Этот отчёт – не о некомпетентности, это обвинение. И это тоже пойдёт в окончательный доклад, включая то, что мы нашли в отделении: часовой, который спал, инвентарная без проверки, оружейная без должного ухода. Патрульных нет. Командир отсутствует по неизвестной причине.

- И хамит проверяющему, – буркнул Фарен.

Каэ отметила в пергаменте.

- И хамит проверяющему. Запишем.

Риаркас мельком посмотрел на неё:

- Укажите также, что его действия косвенно привели к тому, что мы столкнулись с сущностью, набравшей силу, достаточную для того, чтобы забирать людей десятками. Если бы реакция была своевременной, мы бы имели дело с обычным отпечатком, а не с усиленной формой.

Фарен посмотрел на колдуна с уважением:

- Это – в точку. Так и запиши, Каэ.

Элина кивнула. Потом она взяла последнюю бумагу – ту, что староста написала пять дней назад: «Пропал двенадцатый мужчина. Помогите. Сами не справимся. Мы боимся». Она положила её сверху, и молчание стало тяжелее.

- Этот документ, – сказала Каэ тихо, – отправится в Рэвельн вместе с Вистором. И когда его будут допрашивать, первое, что ему покажут, – будет эта бумага.

Нен закончил писать и сложил свитки.

- По уму, – произнёс он ровно, – это трибунал. И, скорее всего, смертный приговор. Если вмешательство было необходимо, а он его остановил, то он стал соучастником смерти четырнадцати человек.

Каэ даже не моргнула.

- Я знаю.

Риаркас видел, что ей не больно от того, что придётся подписать этот документ. Каэлинтра не была жестокой, она была справедливой. А справедливость – вещь холодная.

- Нужно чётко описать, – тихо сказал колдун, глядя в пол, – что отсутствие реакции Вистора позволило сущности окрепнуть. В первые дни её мог бы развеять даже ученик-ритуалист. А спустя месяц… это стало почти невозможным без потерь.

- Именно это и напишу, – сказала Каэлинтра тихо. – И приложу твою оценку, как специалиста по аномальным сущностям.

Фарен фыркнул:

- Ну всё. Вистора можно прямо сейчас заворачивать в саван. Хранитель его сожрёт живьём, а потом выплюнет, чтобы сожрать снова.

- Не преувеличивай, – Нен слегка качнул головой. – Хотя… да. Привкус у его судьбы будет так себе.

Элина подняла взгляд.

- Пишем заключительную формулировку.

Перо коснулось бумаги: «Командир Везенвальдского отделения Вистор Лиеннар подлежит немедленному аресту и отправке в Рэвельн для рассмотрения дела перед трибуналом Ордена». Она поставила подпись и сложила документы.

- Эскорт прибудет сегодня вечером. Готовимся.

Настроения у Риаркаса не было настолько, что даже попытка назвать это спокойным состоянием выглядела бы издёвкой. Он постоял у стола ещё пару минут после того, как Каэ закончила диктовать документы, будто искал хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом или мыслью, но ничего не находил. Нен что-то говорил… Фарен шутил… Каэ давала распоряжения – отрывистые, чёткие. Риаркас слышал всё это как через воду.

"Прекрасно. Ведёшь себя как заклеймённый идиот второй день подряд. Сначала – туман. Потом – тон. Теперь – тишина. Отличный прогресс."

Он негромко выдохнул, подошёл к двери и сказал коротко, без единой лишней эмоции:

- Я выйду. Вернусь до вечера.

Каэ повернулась к нему – даже не резко, просто посмотрела, и этого хватило, чтобы внутри у него опять что-то скрутило. Он не мог сейчас выдерживать её взгляд, не после всего произошедшего, не пока слово «извини» застревало в горле, превращаясь в камень. Элина ничего не сказала, только едва заметно кивнула, и это было самым худшим: она позволила ему уйти. Спокойно, без упрёка и без попытки остановить.Риаркас вышел из «Грифа и лозы» ещё до того, как дверь успела полностью закрыться за его спиной. Никаких взглядов через плечо. Никакого «куда ты, колдун?». Он просто растворился в утренней улице, пока Каэ и остальные обсуждали последние пункты. Городок жил своей тихой жизнью: торговки раскладывали связки овощей, пара стражников лениво обходила площадь, мальчишка мыл ведро у колонки. Всё спокойно. Всё нормально. Всё бесило.

Он шёл по вымощенной улице, не глядя по сторонам, и мысли в голове были такими едкими, что ими можно было бы травить крыс.

"Отлично, Ар-Хаэль. Просто великолепно. Вчера ты чуть не погиб, поддался на призрачный голос, как сопливый ученик, а потом – ах, да – огрызнулся на Элину. Действительно гениально. Никакие пять лет темницы, никакая цепь не исправили твою главную болезнь: ты – идиот."

Шаги гулко отдавались в висках, в груди его распирало от раздражения.

"Не мальчишка… Прекрасно сказал. Прямо герой. Молодец. А теперь попробуй объяснить, почему, когда она стояла в трёх шагах, ты не мог ей в глаза посмотреть? Потому что стыдно? Потому, что она снова тебя спасла? Или из-за того, что сущность взяла тебя именно её голосом?"

Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

"Ну что, колдун, каково услышать собственные слабости, озвученные чужой дымной дрянью? Каково понимать, что тебя можно сломать мягким словом, если его скажет та, к кому ты – вот сюрприз! – привязан больше, чем позволено?"

Прохожие на него косились. Видимо, выражение лица Риаркас выбрал то ещё – что-то между «не подходи» и «я превращу тебя в пепел». Он даже не заметил, как вышел на окраину Везенвальда, где улицы редели, а ветер был чуть прохладнее. Колдун остановился у старого мостика через ручей; локти легли на перила, взгляд уставился в воду.

"Извиниться? Прекрасная мысль. Встань перед ней и скажи: «Командир, простите, что был самодовольным ублюдком». Да, великолепный план. А потом что? Сказать, что сущность полезла в голову, потому что там слишком много мыслей о том, о чём тебе думать нельзя? Ну, давай. Признайся. Орден такого признания ещё не видел."

Риаркас фыркнул и усмехнулся самому себе, коротко и зло.

"И главное, что тебя держит? Гордость? Или страх, что она услышит правду? Ты боишься не её. Ты боишься себя рядом с ней. Опасная вещь, правда?"

Он провёл рукой по лицу, пытаясь сбросить остатки иллюзии, но тень того голоса всё равно сидела где-то под кожей, и, что ещё хуже, там оставалось ощущение, что Каэ видела его слабость. Видела слишком многое. Видела, как он рухнул.

"И после всего этого ты ещё и наорал на неё… Действительно, зачем благодарить человека, который шёл сквозь туман, рискуя жизнью? Лучше скажи, что ты не мальчик. Точно. Всё правильно сделал."

Он выдохнул резко, так, будто хотел выдохнуть стыд вместе с воздухом. Не вышло. 

"Сказать ей «спасибо» и «прости» – это вообще слишком сложно, да? Нет, конечно, это ж не ритуал Крови Пустоши. Всего-то слова. Два. Прости. И. Спасибо. А ты, конечно, сдохнешь, но не скажешь. Молодец. Иди, возвращайся в гостиницу и сиди там, как самый упёртый осёл в Империи. И жди, пока она опять спасёт тебя от твоей же глупости."

Риаркас оттолкнулся от перил и развернулся обратно к центру города – шаг у него был чуть быстрее, чем прежде, будто он пытался убежать от своих мыслей. Колдун свернул туда, где торговый квартал переходил в то самое место, которое он терпеть не мог и в то же время всегда тянулся посмотреть – оружейные ряды. Здесь воздух был плотнее, чем на обычных торгах. В нём чувствовалась сталь, масло, жар кузниц, нотка угля и запах крови – не настоящий, а тот, что память приносит вместе с металлом. Он вошёл между прилавками, и его взгляд первым же делом зацепился за то, что он никак не ожидал увидеть в Везенвальде: сиаррийские клинки. Не копии, не жалкие подделки, а настоящие, тонкие, как выдох змея, с характерным изгибом и заточкой, которую делают только на востоке. На стали – волнистый рисунок, будто песчаная буря застыла в слое металла.

Его словно ударило в грудь.

Сиарра.

Жар, пыль, раскалённые камни под сапогами, отряды, что движутся по барханам, как тени гигантских зверей. Он, молодой, сильный, ещё без рун на шее, сам руководящий разведкой, а не ставший чужим инструментом. Его руки тогда были свободны и не дрожали после каждого отклика цепи, он умел творить, а не только тушить себя.

Колдун недовольно облизнул губы, будто пытаясь избавиться от привкуса того далёкого времени, но память была безжалостна. Он вспомнил тот день, когда впервые взял в руки сиаррийский клинок на настоящем Востоке, в жарких каменных казармах. Командир-имперец, из тех, кто уважал местную школу, сказал тогда: «Этот меч – продолжение твоего тела. Он требует честности, а ты, Ар-Хаэль, слишком часто врёшь себе».

"Ну да. Пророк, мать его."

Пальцы дёрнулись, когда он захотел коснуться одного из клинков. И он позволил себе это. Холодная сталь обожгла пальцы. Какое знакомое прикосновение... Почти интимное. Почти болезненное. Он помнил, каким мечтал стать тогда – офицером, способным держать линию, вести за собой людей, принимать решения не из страха, а из расчёта. Кто знал тогда, что его путь закончится в цепях, под чужими приказами?.. Риаркас осторожно вдохнул, ему казалось, что любое движение могло порвать старую ткань памяти. Колдун отдёрнул руку, резко, как от огня, и тут же ощутил, как цепь на шее чуть нагрелась, всего на миг, но достаточно для того, чтобы напомнить, кем он является сейчас – не мечником, не офицером. Заклеймённым.

Риаркас сделал шаг глубже в оружейные ряды, словно сам себя наказывал за слабость. Сиаррийские ножи, кривые кинжалы, копья с узкими листовидными наконечниками – всё это стояло перед ним, как призраки прошлого, которое упорно не желало отпускать. Он остановился между двумя прилавками, и в голове ярко возникло воспоминание: ночь перед рейдом, когда он сидел у костра и точил меч, чувствуя полную, абсолютную уверенность в том, что справится со всем в жизни. Сейчас этой уверенности не было. Сейчас было… слишком много всего. 

Сиарра. 

Цепь. 

Тени.

Каэ.

Он закрыл глаза, только на миг, но не смог уйти. Он стоял среди оружия, среди теней своего прошлого, и впервые за долгое время не знал, куда ему двигаться дальше – ни ногами, ни мыслями, ни сердцем, которое, как оказалось, ещё имело наглость существовать.