Отличный от других

Кое-кто мог претендовать быть замеченным и вознагражденным, и так было всегда, даже в таком сложном лабиринте, как коммунальное хозяйство. Когда-то тут обходились людьми привычного образа и подобия, без признаков среднеазиатской принадлежности. В дворниках и техниках ходили всю жизнь бабушки и дедушки, да еще студенты младших курсов училищ и техникумов, приехавшие из ближайших сел и деревень. Они тогда еще и мечтать не могли о ярких оранжевых накидках и крепких рукавицах, да узнаваемых метлах с огромными мусорными совками.

***
Но в лабиринтах коммунального хозяйства была еще надстройка из начальства: замов, паспортистов и прочих. И все это покоилось на мощном «марксовом» базисе слесарей-сантехников, электриков, плотников-кровельщиков и т.п.

И вдруг, однажды в штатном расписании ЖЭУ появилась новая единица — педагог-воспитатель на жилмассиве. Это была должность с глобальным правом быть в каждой дырке затычкой. Власти с их помощью взялись рихтовать кривую бытового алкоголизма и тунеядства.

Пришло время всеми силами пригладить бытовую этику. Эти новоявленные воспитатели были то ли дружинниками, то ли пропагандистами или агитаторами. Но эта вакансия родилась в объективной реальности и была подтверждена экономически тем, что этим счастливчикам было положено служебное жилье. Те, кто вступил на путь воспитания заблудших и оступившихся, одаривались временной крышей над головой.

Эта крыша была или комнатой в бараке, или комнатой в квартире, то есть с подселением. А подселенцы — они как беженцы, без привилегий и намерений. Все эти комнаты наполняли домоуправно-участковый жилищный фонд, который существовал по своим тарифам и распределялся самым таинственным образом. На все лучшее там могли претендовать участковый и домоуправ, а уже потом все остальные.

Сначала — лизоблюды и подхалимы, которые тоже оформлялись каким-нибудь протоколом с датой и номером. Фонд этот формировался из тех квадратных метров, которые никаким образом не могли послужить бывшему их населению. Тем, кто уже упокоился в деревянном ящике, он был неинтересен. Помирали по разным причинам, но наследие оставляли примерно одинаковое, и в первую очередь — двери, которые в те времена были поголовно оргалитовыми и ломались пополам от пинка, а пинали их много и всегда злобно.

За этими подселенческими вратами всегда царил дух один и тот же — старости и смерти. Иногда он появлялся от несоблюдения элементарной гигиены или хронических болезней, а иногда по естественным биологическим факторам. Это был дух затворничества и ухудшения психического здоровья, то есть потери связи с реальностью.

Так и появлялась смерть. Она, как известно, не озонирует хризантемами или скошенной травой вне зависимости от того, за кем приходит: за убитым, умершим от мучительных болезней, или за самоубийцей. Если мертвого все же как-то выселяли оттуда, то дух смерти никуда не девался и встречал каждого, кто пытался заселиться. Те, кого прислали на проживание, должны были принять это как благо крыши над головой. Внутри все тоже было одинаково, хотя адреса были разные. Это были проваленные до пола диваны из того же ДСП и оргалита, неизменно красного или синего цвета.

Такую красоту дополняли табуреты из солдатской казармы, покрашенные шаровой красочкой, и с прорезью для ладоней в крышке. Рваные занавески на грязных окнах гармонично смотрелись в этих интерьерах. В одном углу обязательно валялась гора газет с портретами генсеков, а рядышком — вроде как и кострище, где пытались что-то готовить. Бывало, что в углу лежал даже телевизор, из которого торчали две только ножки из положенных четырех, а марки он был, похоже, той, что выпускали еще при жизни Н.К. Крупской.

Такой была в общих чертах та крыша над головой, которой одаривали, в том числе и передовиков коммунального хозяйства, во временное пользование. И конечно, только тех, которые как все, а такие имели свой вид. Если он раньше шарился в унитазе образца еще сталинского модерна, то на общем собрании должен был выглядеть счастливым. И если умел подойти с похвалой, то получал почетные грамоты и поощрения, несмотря на то, что сталинская «роза» так и осталась забитой.

Общего впечатления это не портило. И быть такому в совете трудового коллектива и красоваться на доске почета, сколоченной из того же оргалита. Такие умели объясняться и комментировать самую мелкую работу как глобальный кризис. И даже, не приложив туда руки, умело объяснить, что по-другому и быть не может. Они точно отличались от других, поскольку умели нравиться.

А вот те, от которых они были отличны, попахивали говнецом и не умели красиво говорить. Именно они лазили по канализационным люкам и дырявым крышам, а при возможности бухали и, вопреки всем правилам, матерились. Они ни на что не претендовали, а стойко выковыривали тот самый пролетарский «марксов» базис, на который должны были опираться все остальные. Воспитатель был, конечно, политической достройкой и даже претендовал получить свой угол, иначе он бы никогда тут не объявился со своим неоконченным высшим образованием, где не сумел слиться своим телом с бодрым комсомольским коллективом, за что и был осужден как колеблющийся. Был он исключен с формулировкой «за попытку отвлечь молодежь от задач социалистического строительства». Парень этот тоже был отличный от других. На такую «жирную» должность попасть можно было не по результату медосмотра, а лишь по рекомендации. И вот теперь он здесь, участник неизменных планерок по понедельникам, на которых надо обязательно присутствовать, иначе попадешь под санкции.

Жилмассив был ведомственный, и по своей архиструктуре — разношерстный и разбросанный в пространстве. Больше всего тут было домов с легендарной, дореволюционной историей: двухэтажные бараки, которые надо содержать в надлежащем виде, ничего туда не вкладывая, с учетом, что это только крыша над головой. Но под этими крышами жили люди, подчас с очень сложной судьбой и, естественно, имеющие скандальный потенциал. Именно с ними педагог-воспитатель и должен был проводить разъяснительные беседы и упоминать при этом, что их дети будут жить при коммунизме. Было еще сакральное место, где среди бараков стоял пункт приема стеклотары. Тут же и пиво разливали. Вот там всегда кто-то из заблудших пытался активно высказываться и проявлять себя в плохом качестве.

***
И вот в самых высоких эшелонах власти было принято историческое решение снизить репрессивное давление и кратно усилить разъяснительно-воспитательную работу среди населения прямо в местах проживания, конечно же, не без участия МВД. Вот там, у пункта приема и разливного предприятия, среди штабелей пустых ящиков и встретились педагог-воспитатель, ко всему, как оказалось, еще и организатор, и участковый инспектор дядя Вова.

Участковый был мелкого роста и с большими усами, закрученными вверх по-гусарски, со старшинскими погонами, в широких галифе и в тяжелых яловых сапогах. Он, похоже, давно работал по данному району и знал всю местную публику. Ну, уж приемщика стеклотары и раздатчика пива Гогу он знал точно. Вся процедура приема стеклотары и продажи пива была в одних руках, видимо, из экономической целесообразности. Народу у этого важного социального объекта еще было мало. Так, какие-то типы сидели в стороне с грустными глазами должников. Это, скорее всего, были наемные грузчики поневоле. А еще один уборщик грязным «голяком», шатаясь, выметал двор. Разговор дяди Вовы и Гоги был на старую тему. Представитель власти пытался уличить Гогу, что он приторговывает водкой, на что тот озорно хихикал и швыркал своим явно кавказским носом. У Гоги были здесь поблажки, за то он и доносил обо всех происшествиях, случившихся в этом месте. Например, вчера ничего не было — ни драки, ни поножовщины. Пришлых было мало, в основном местные, барачные. Вот только Гена Крокодил опять пытался митинговать, а что он орал, Гога, конечно, не разобрал.

Участковый этого крикуна, конечно, знал, и они с воспитателем двинулись в 14 барак вести разъяснительную профилактическую работу. План был как-то организовать их досуг и убедить участвовать в районной спартакиаде «Папа, мама, я — спортивная семья».

Гена Крокодил сидел на общей барачной кухне и тупо наблюдал, как ползают мухи по оконному стеклу. На нем была майка-алкоголичка, на его субтильном теле висевшая пузырями, сатиновые трусы, да сандалии-плетенки. Плечо его украшала наколка «Вот, что нас губит». Что именно губит, было непонятно. Ясно стало только одно: что на районную олимпиаду привлечь его не удастся. По протоколу надо было собрать соседей, но участковый эту попытку прервал, объяснив, что лучше говорить тет-а-тет. На бумаге воспитатель может записать что угодно, хоть сто человек присутствующих.

В процессе беседы оказалось, что Гена Крокодил не Москву ругал, а паскудил «Московскую» водку, которая уже не первый раз оказывалась разведенной. Дураку было понятно, что ее не в Москве разводят. Явно делает это «бутлегер» с кавказским носом. Но дядя Вова как-то слабо отреагировал на подозрения. В общем, Гена оказался патриотом и долго хвалил Москву и москвичей, а дядя Вова все это записывал в протокол. Все закончилось мирно, без претензий и скандала. Гога открыл свежую бочку пива, и все пошло своим чередом: пустая бутылка — пиво — водка — пустая бутылка — пиво. А Гена Крокодил, в отличие от других, был добрый. Гога трудился на разливе, и из окна его кормушки лилась песня: «Ты ведь пойдешь не в баню, ты ведь придешь сюда. Губит людей не пиво, губит людей вода».

***
В 14:00 педагог-организатор был в слесарной мастерской, где должен был собраться весь гегемон ЖЭУ по важному поводу. Завтра было запланировано вычищать его пещеру в бараке, за что он обязан был «проставиться», то есть «прописаться». Слесарка оказалась сырым подвалом, по которому шли трубы. Посреди комнатки стоял какой-то малый бильярдный стол с порванным синим покрытием, по которому гоняли стальные шары, выкованные из огромного подшипника. Его ждали, и он с двумя гонцами пошел в гастроном. Когда вернулся, бильярдный стол уже был аккуратно застелен газетами с портретами вождей и материалами, которые пропагандировали усиление работы с гражданами по месту жительства.

Явилось и начальство, сказало очень короткую речь и предложило выпить. Все прошло по-пролетарски весело и организовано. В конце поиграли на помятой гармошке и немного попели. Воспитатель было настроился всех пригласить на спартакиаду «Папа, мама, я — спортивная семья», но не стал из страха, что назавтра вообще может никто не прийти. Начальник был человеком широкой души. Он был отличный от других и вытащил еще откуда-то две бутылки водки, и вот тогда уже хватило. Коллектив оказался спитым и дисциплинированным, а это значит, знал меру. Все остались играть в бильярд, а виновник торжества поехал в свою студенческую общагу
на свободную койку.

***
Старенький самосвал, на котором когда-то, похоже, вывозили жидкий бетон и до сего времени отскоблить не могли, стоял чуть кривоватый и отчаянно дымил. Вся вчерашняя компания, похоже, всю ночь играла в бильярд, но явилась ровно к десяти. Как-то по-быстрому выкинули из комнаты весь хлам. Только запах не ушел, он был активный и цеплялся за каждого. И тут опять во спасение явился начальник. Он подсказал из своего опыта, что тут только клин клином. Нужно самой вонючей нитрокраской закатать пол в комнате, и вместе с ацетоном выветрится этот запах гниения и разложения. Он тут же пообещал посодействовать, ибо не было магазинов, где продавалась краска. Из каких-то своих загашников он ее достал, не спросив с педагога даже рубля. Это были две стеклянные банки с невероятно желтым содержимым. Но воняло от этих банок, как и требовалось, резко и очень ядовито. Банки разместили в месте будущей покраски, теперь было нужно еще две вещи: противогаз и исполнитель в здравом уме.

Два дня, пока эти два вопроса решались, воспитатель ходил по комнатам жильцов, преследуя опять же две цели: пригласить их на районную спартакиаду «Папа, мама, я — спортивная семья» и уговорить из окон мусор не выбрасывать.

Ни первое, ни второе не получилось. Понятно, что для всего этого нужно время, на него и уповали. За три рубля у прапорщика удалось выторговать исправный прибор БНТ-5. А вот с исполнителем случилась загвоздка — тот, кто был в потенциале, лечился от алкоголизма, а тот, кто готов был его заменить, просил очень много. Но баловать деньгами таких людей, как сказал начальник, есть большая ошибка.

Все же договорились: тот попросил две бутылки белой, и чтобы рядом был надежный собутыльник и подстраховщик, если вдруг будет «перенюх» или «передоз». Ведь известно, что в противогазе не откушаешь водочки. И еще он попросил два дня подождать, так как хворал от геморроя. Собутыльника на подстраховку начальник ему выделил, заявив, что для него это производственное и особо ответственное задание. Надо заметить, что начальник был хороший, душевный человек, может слегка только фантазийный. У него где-то недалеко в лесу была заправка, на которой он на собственные Жигули отоваривал талоны на бензин, выданные на нужды ЖЭУ. Но к этому относились с пониманием: ведь он на своей машине решал много производственных вопросов. На заправку он обычно выезжал рано утром, и к началу рабочего дня приезжал полнехонький. В то утро он тоже вернулся вовремя, но не один. 

***
Какой-то бензозаправщик по дороге поймал здоровенного ежа и оставил его девчонкам на заправке подивиться. Еще бы, он был действительно уникальный: во-первых, своей величиной — он был верных два килограмма, а во-вторых– совсем бесстрашный, кряхтел и чихал, зыркая бусинками глаз и совсем не высказывал агрессивности. Заправщицы были очарованы и оставили его у себя, вроде как для ловли грызунов. Но тот съел весь кошачий корм, а грызунов ловить и не пытался. И вскоре раздосадованные заправщицы отнесли его в ближайший лесок, но утром он вернулся, и его чуть не переехала машина. Они уже из жалости приняли его опять, но жалеть тоже было хлопотно! В то утро его, как знак уважения и признательности, вручили начальнику ЖЭУ, а тот, в свою очередь из-за покладистости характера, не смог отказать девчонкам и привез его в слесарку. Тот поел сала на бильярдном столе и, свернувшись по-правдашнему уснул.

Дальше события стали развиваться стремительно: в этот день у плотника Мишки, тоже гегемона, были именины, и он в обед проставлялся. Ежа вместе с газетой отнесли под вновь обретенную крышу педагога. Именины прошли активно и дружелюбно, после водки пили разливное пиво, а один даже водку запивал пивом, что есть, конечно, талант отличный от других.

У ежей же, как известно, пик активности приходится на ночное время. Тот зверек всю ночь активно шлялся по комнате в поисках воды, и в результате поисков ухитрился обе нитрокраски перевернуть и растаскать по всем квадратным метрам.

Первым это обнаружила паспортистка, которая, прослышав о чуде, с утра уже кипела от нетерпения, но вернулась она в слесарку с желтыми руками и коленками, вся в слезах. Ее с трудом оттерли ацетоном и начали составлять план операции, главным в которой был маляр в противогазе и назначенный к нему собутыльник-подстраховщик. Остальные отказались участвовать. Но ежик явно испугался человека в противогазе и долго не давался, катаясь по желтому полу. Тот умудрился схватить его грязным халатом. То, что вчера было милым ежиком, сегодня стало подобием желтого дракона Дзяо. Вдруг появилось предложение разделать его и сварить супчик на опохмелку. Но одобрения эта мысль не встретила.

Начальник сказал его вместе с халатом положить в багажник Жигулей, посадил с собой воспитателя и повез это чудо подальше от глаз — отпустить его в ближайший лесок.

На опушке у какого-то неизвестного грибка развернули халат. Зрелище было унылое и трагичное, но еж достаточно бодро выполз из халата, долго и неоднозначно смотрел на людей и потом двинулся по травке в сторону деревьев. Люди тоже долго смотрели на то, что на мгновение пропадало и вновь появлялось как желтое пятно. Теперь этот зверек тоже будет отличный от других. Он, может, будет внушать страх с почитанием, а может, пугать своих извечных врагов. Ведь вновь приобретенный облик делает недавно родное — неузнаваемым.