Анекдот

Пенкин сидел на кухне, на коленях – телефон с бесконечной лентой новостей, и время от времени он издавал тяжёлые вздохи, будто выдувал из лёгких остатки надежды. За окном, за мокрым стеклом, город дышал сыростью и равнодушием. Ржевский, расположившийся напротив с кружкой чая, в которой плавал лимон, как одинокий остров в море покоя, смотрел на него с привычной иронией.

— Опять санкции? — спросил он, и в его голосе не было любопытства, только та особая, усталая констатация, которая бывает у людей, привыкших к бесконечным плохим новостям.

— Нет, — вздохнул Пенкин, и его вздох был похож на шорох старой, осенней листвы. — Авиакеросин продали. Весь. До капли. Теперь бензина нет. Ты представляешь? Беларусь продала России авиакеросин, а теперь они будут без топлива.

— Ну, мы же не расеяне, — усмехнулся Ржевский, и в голосе его вдруг прорезался густой, чуть гнусавый акцент, который Пенкин сразу узнал. — Мы — беларусы. Будзем теперь бензин з бульбы гнать!

— А як жа самалёты? — подыграл Пенкин, улыбаясь, и в этой улыбке была та особая, почти детская радость, которая бывает у людей, которые находят смех там, где другие находят только отчаяние.

— А што самалёты? — Ржевский отхлебнул чай, и пар, поднимающийся над кружкой, смешался с запахом сырости и того особенного, уютного тепла, которое бывает только на старых кухнях. — Будзем на драниках узлетать! Единственный нюанс: пры пасадке просим не паласу, а сметану и масло. Но это мелочи, да? Галоўнае — санкции наши драники не возьмут!

Пенкин расхохотался, и его смех, громкий и искренний, разогнал тишину, которая, казалось, застряла между стенами. За окном шумел город, в котором, наверное, уже никто не ждал чудес. Только драники. И сметана. И этот бесконечный, абсурдный анекдот, который, как всегда, был смешнее любой правды. И, наверное, именно в этом была вся жизнь — в том, чтобы смеяться над тем, над чем плакать уже не было сил.