Таково и будущее. Как успокоиться?

2026


Окончательное разделение этносов в России произошло не тогда, когда разделились привычки и одежда, не тогда, когда один этнос перестал, в сущности, выполнять свою работу, не переставая получать за неё плату, а тогда это произошло, когда один почувствовал интерес к другому. Когда один, сытый, взгромоздился на Росинанта и начал защищать от великанов и драконов тех, кому просто надо было нормально платить за их труд.
Это была граница необратимости. Это не прощается. После такого слияние было практически невозможно, без потери общего на всех достоинства – организующего фермента для совместной жизни людей.

И ещё одно:
 «Мы слишком часто бывали в размолвке с нашим прошлым, чтобы о нём хорошенько подумать. За полвека множество раз менялись оценки и людей и событий; фразы обрывались на полуслове; мысли и чувства невольно поддавались влиянию обстоятельств… Ребёнком я слышал поговорку: «тому тяжело, кто помнит всё» – и потом убедился, что век был слишком трудным для того, чтобы волочить груз воспоминаний». Илья Эренбург.

Да, думаю я, что именно это – усталость уже на генетическом уровне, уже подсознательное, не оформляемое словарными формами ощущение холода и тяжести ЭТОЙ тутошней жизни, начало процесс оформления правящего и защищающего слоя России в возникающий прямо на месте ИНОЙ НАРОД, в очень большой своей части – ПРАЗДНЫЙ народ. Не пережив истории Европы, а пережив своими дальними предками только свою, гораздо более тяжёлую, надо сказать, историю, не неся в подкорке своей столетий тесных войн, тесного созидания, аккуратного разрушения и вновь аккуратного созидания в тех, в европейских условиях, А имея в печёнках монгольские приливы, татарские лавы, польские зверства, начали верхние наши рассуждать и философствовать, ну, прямо как настоящие европейцы. В бурлении и расчётах европейских теснин не накувыркавшись, в сложных структурах цеховых объединений и банковских подземелий не проплутав, начали они прямо здесь, в жестокости и малолюдьи, в холоде и молчании великих равнин и рек, выращивать на первом слое чужой культуры карго-культ Европы, поначалу просто играть в европейцев, а потом уже и впрямую жить в странном, полунаркотическом состоянии отделённости от огромных пространств своей земли, от сумрачного своего народа. С которым сюсюкать долгими зимами и который пороть до крови по весне было просто необходимо, согласитесь! Ибо – местные они, аборигены, сиречь – негры.

«Три сестры» Антона Павловича, которым Осип Мандельштам советовал «просто купить билеты до Москвы», уже в недавнюю нашу ДЕМОКРАТИЧЕСКУЮ СМУТУ, уже в наши последние годы ТОЙ культуры, трактовались трагически – «потеря духовной родины». Красиво сказано, мхатовская поза с выгибанием бровей и заламыванием рук – трагедия! Ну, представьте себе – люди, называемые «мужиками» и «бабами» тут рядышком, за кулисами по три четверти суток заняты трудами, заняты тем, что поддерживают жизнь! Не свою – кабы так! А «высокодуховно» – Вашу! В нищете, в грязи, в лаптях, не имея рубля, чтобы сапоги купить. Кто-то, купив всё ж таки эти самые сапоги, пытается дороги строить, фабрики ставить, товар везти на рынки, тяжело и скучно РАБОТАТЬ. Иной раз напиваясь вдрызг и вгрязь. Вот она, казалось бы «духовная родина». Настоящая, не на заднике сцены нарисованная. А какая есть.
Но всё это сметается в сторону одним словцом – ПОШЛОСТЬ. Осенняя слякоть и житейская непрерывная забота о хлебе насущном для всех вокруг – это ПОШЛОСТЬ. Которая противоположна ДУХОВНОСТИ. Поскольку ДУХОВНОСТЬ предполагает рассуждения и споры о высоком за самоваром, кем-то вздутым и предоставленным. Накатываются одна за другой на места вашего, господа, проживания беды, баррикады, неурожаи, войны с далёкими странами, страшные проблемы НАСТОЯЩЕЙ родины, всё сильнее ощущается стремительное скольжение к великой катастрофе – а можно, выходит, и так вывернуть оказывается – «потеря духовной родины». Не дистрофией духа и воли назвать, не полное опустошение и неизбывное безделье явлено во всём позоре и клоунстве своём, а – «потеря духовной родины»! Убегание, ведь, согласитесь – от «духовной родины». Кто-то безусловно виноват. А я – жертва эпохи. Вот!
И не к Антону Павловичу, коего, ей-ей, уважаю, вопрос у меня, а к тем, к воспринимающим, к БАРАМ – зачем комедию перепрофилировать в трагедию, зачем ИванОва в ИвАнова переименовывать? Зачем?
Наверно, чтобы себя из-под понимания своего ничтожества выволочь, так я думаю. А если ошибаюсь – то надо спорить, господа, спорить надо, аргументы высказывать, рыться, думать… утруждаться, то есть…

Да, господа, надо спорить, а не молебны служить перед портретами великих поэтов, писателей, философов. Поскольку они – люди. Такие же, как мы, но в силу способностей своих литературных забредающие иной раз в поучающее высокомерие, в театральное действо на пашне, в убеждение об ответственности своей за этот мир и за пахарей убогих, населяющих мира этого пажити. В написание «Изложенiя Евангелiя», где без смущения рассказывать: «У кого две рубахи, одну отдай тому, у кого нет». И тут уже мы, господа, с вами должны свою долю труда внести. Отобрать, оценить, посомневаться, поспорить, да иной раз и выбросить иное «Собачье сердце» куда-нибудь в дальний ящик, прощая автора, понимая великий талант его в настоящих его делах и текстах.

«Много сказано о том, что чеховские драмы утверждают мир, как «трагическую повседневность». Эта повседневность ограничивает человеческие порывы и упования, подрезает крылья мечте, не даёт развернуться событию и совершиться поступку. Она гасит желание, замедляет и делает аритмичной поступь диалогов, замирающих в паузах и неизбывной меланхолии» – писал признанный знаток театра и очень образованный человек Смелянский.
Перед той самой великой и кровавой катастрофой нашей, в конце того самого Серебряного Века, один из идолов той культуры на высочайшем литературно-художественном уровне исследовал жизни праздных людей, чья «повседневность» была замечательна ленью и безнадёжной бесцельностью. Людей, не имевших ни дела, ни смысла, ни усталости, не оставивших после себя ничего внятного, кроме высокомысленных фраз. Людей, исчезновение которых не оставило пустоты, поскольку сами они были пустотой, были бесплодны. Странно? Нет. Это был конец культуры МАЛОГО ЭТНОСА России. Так, я думаю, она, эта культура, подбиралась к вырождению.
А, стало быть, СУБЭТНОС имел направление стать полноценным ЭТНОСОМ, иным народом, правящим у ЭТОГО народа по давнему, древнему праву. По праву прямого наследования далёким и хорошо забытым предкам, в незапамятные времена СЛУЖИВШИМ честно и храбро.

Правда, Европа уже начинала тогда свой путь к упрощению. Уже ввели в употребление мазню, как пик вдохновения. Уже и наши проходимцы повалили в искусство с чёрными квадратами и коричневыми кляксами. И тому у нас потом придумали легенду – геометрические куклы Малевича были названы предвидением расчеловечивания крестьянства сталинским режимом, а беспорядочным коврикам Кандинского прилепили этикетку космического разума.

Ну, вот, и давайте всё-таки поглядим на ту, первую, катастрофу России без фильтров, предубеждений и идеологии.  Революционеров давайте разглядим настоящих. Вспомним, что Ильич наш, Ульянов-Ленин, писал о том, что при жизни ихней, революционерной, не дождаться революции в отсталой России. Не скоро, мол… ждать нужно, дескать… и готовить… терпеть и скрываться в подполье. А лучше – за границей.
А она, революция, возьми и произойди!
И кто же уничтожил легитимную власть в России? Просто поставить перед собой такой вопрос – и сразу же получить ответ: тот самый культурный слой страны, малый субэтнос, интеллигенты, владетели речи, сытые, в меру элегантные, не умеющие увидеть прямо под носом у себя другой – ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ – субэтнос.
«Прогнивший царский режим» – это не большевики придумали, это профессура, журналисты, поверенные присяжные, речистые и восторженные повторяли, пели, проклинали… Это – дамы и господа ненавидящие сущую власть (любую, всякую, из принципа, но – здешнюю, разумеется, а не тамошнюю). И бездарно влезли всею страной в Первую Мировую, и бездарно провалили всё, когда во власть таки попали. Большевикам только подобрать оставалось.
А, ведь, в фундаменте событий всех этих (страшных событий!) – та самая культура. Речевая, смысловая, образная. Прекрасная, изысканная, глядящая чёрт знает куда, только не под ноги себе.

Больно это осознавать, господа, раздирает душу – ну как ты совместишь «И Бога глас ко мне воззвал…» и «Пули погуще по оробелым! В гущу бегущим грянь парабеллум!» Как примирить великие стихи и дурость коллективную, труды и муки поколений – и безделье, лень, щедринские ухмылки.
И коллективное сумасшествие – желание распада, призывы к сносу огромного, общего для всех дома – государства российского, безумие, питаемое страшным перекосом этого государства – двумя расходящимися субэтносами, малым образованным и несоизмеримо огромным, но нищим, немытым и смертельно уставшим.
Оттуда, от «Пророка», ведь, в конце концов, пошло: «Самовластительный злодей! Тебя, твой трон я ненавижу, Твою погибель, смерть детей С жестокой радостию вижу…»

…когда ненавидеть надо было, говоря откровенно себя, свой культурный слой праздных по большому счёту господ, даже думать боявшихся отдать ВТОРУЮ РУБАХУ, умерить расходы в пользу тех, которые где-то там, в ничтожестве и смраде, которые не мужчины и женщины, а мужики и бабы, которых много больше, которых ужасно много, которые там, в туманной БЛИЗИ, накапливают неведомые размышления и инстинкты… согласно низкому происхождению своему не ведая высокой гармонии и выстроенной речи. Так и не узнав в деревнях своих глухих, для какой цели расставляются у дворцовых лестниц византийские вазы.

*
И вот тут, в этом месте, следовало бы умерить свои страсти, утихомирить развоевавшийся свой рассудок, остановить раззудившееся плечо, успокоиться…

И поймать себя на том, в чём обвинял всё время других – в пристрастии. Хотя давно уже назрела пора взглянуть на века Родины нашей рассуждающее, отстранённо от «белых» и «красных», от «европейцев» и «азиатов», потому что – ограниченность это оно всё, переходящая довольно часто, говоря между нами, в убожество. Потому что давно я уже начал подозревать, что любая обширная человеческая общность – отдельный и сам по себе живущий организм. То ли разумный, то ли инстинктами живущий, но – живой, но преодолевающий нынешнюю боль и убожество через новую боль и новое, но очень часто – кровавое убожество. Если под «убожеством» понимать, разумеется, уязвимость живого в мёртвом мире, когда живое от ударов кровоточит и дёргается, а мёртвому, каменному – хоть на куски разбей, а всё бесчувственно.

Н-да-с… Разумом, конечно, живёт отдельный народ. Коллективным разумом. Тем самым, от Льва Николаича, «духом народа». Периферийная, коммутативная оболочка которого – культура и есть, как я думаю. Со своими алгоритмами и законами, выводящими жизнь мимо наших чаяний порой в неожиданные совершенно ландшафты. И когда расстояния у народа велики, не заполняются достаточно посильными трудами, в силу пространств почти необживаемых, то и та самая КУЛЬТУРА может быть необходима весьма своеобычная. А где её взять для такого простора и такой мощности, спрошу я? Её, ведь, не собирают в лесу, как грибы – её вырабатывают из себя самих народы. Из разговоров внутри себя, из споров, насмешек и брани, из сказок и фантазии, зависти и дружбы, из придумок, молитв, полезностей и надобностей… Из тесноты и многолюдности… Особенно заметно там, где земли мягкие, воды обильные и зимы тёплые, да дороги уже кем-то заранее проложены.
А здесь – как оно происходило?

А фокус с Великой Русской Культурой эффектен, но прост до чрезвычайности: весь он заключён в ловкой подмене, в отвлечении мгновенном на картинку – за русский народ выдаётся публика на Невском (так же, как за Россию – тот же Невский с прилегающей Москвой и усадьбами в стиле русский ампир), причём лакеи, ямщики, фабричные и мастеровые, подавальщики и выгребальщики, солдатня и матросня, тамбовщина и разная прочая Пермь со своим неведомым понятием жизни и зрением своим ОТТУДА, как-то невообразимо ловко и совершенно неприметно выталкиваются за обложки книг, оставшихся обряжают и строжат, кухарки и прачки решительно и опять-таки незаметно гонятся на чёрную половину, в примечания...
...а простым народом переодевают господ поплоше...
...вы что – не читали?.. как прекрасно знали свой народ господа Тургенев и Бунин!
...вообще-то, судьба у них такая – грамоте не знать!..
...добавочный народ, вспомогательный, так сказать...
...народ, но – не совсем, не полностью... ПРОСТОЙ, так сказать, НАРОД...
...некая деталь, без которой пейзаж был бы не полон...
...правда, деталь размером в девять десятых от целого! Перекос...

Средний рост ПРОСТОНАРОДНОГО жителя среднерусской равнины был на семь примерно сантиметров ниже среднего роста, скажем, немца какого ни то. Из мобилизационных списков следовало сие. Немец питался нормально – так получается по размышлении некотором. Вспоминаем тут же похвалы мужику русскому за НЕПРИХОТЛИВОСТЬ его, да за ТЕРПЕНИЕ его. Далее понимаем из настойчивых похвал этих, что мужика своего можно было иной раз без еды оставлять, да и по физиономии съездить совсем не грех было во времена иные. Жалея при этом его безумно в текстах прекрасных и сострадательных – коллективная ответственность культурного слоя за все прелести той жизни заставляет меня всё-таки выплёскивать свои эмоции через край.
Как вы думаете, была ли культура ТОЙ России – высокой?
Полезно бывает, ей Богу, себя в чужую шкуру на минут пять засунуть, любопытствуя другой чьей-нибудь жизни. Да и самому представить эдакие экзерциции на своей, к примеру, морде лица. Очень это развивает в смысле логики происходящего и приближения к заповедям библейским.

Так вот вам и первый результат: какова культура, таково и будущее. Которое, после Золотого и Серебряного веков, – жуть и кровь гражданской войны и голодовки первых большевистских лет. С расстрелами и с прямой, в упор, ненавистью к КУЛЬТУРНЫМ.
За всеми текстами о тех временах, за всеми повестями о трагедиях образованных и думающих людях ТОЙ культуры, спрятан, не высказан, обойдён тщательно крик, вой, рёв выхода на поверхность БОЛЬШОГО субэтноса России.

Самые спокойные места на нашей земле – это места, лишённые истории. Именно так она делается, история. Именно страшные события, именно грандиозные и жестокие события могут остановить онкологию культуры, сползание её в пропасть, могут вывернуть руль, включить форсаж. Или добить окончательно, добавлю. Чтоб не мучилась…

И на любимые вопросы нашей интеллигенции «Кто виноват?» и «Что делать?» обнаружить усмешку – никто не виноват. Прикинь на себя – как бы ты сам боялся оставить праздную жизнь в имении, полупраздную с бестолочью департаментов в городе. Как бы боялся дела, соображения производственного, промышления технологического! Ха!.. Да так же, как и сейчас боишься нового, невесть откуда вытащенного, неуютного, опасного, разорительного.

Если всё-таки взглянуть издали, отстранённо, философически (усмехнёмся в этом месте)…
Если говоря об озверении гражданской войны, о голоде и абсурдном варианте полного коммунизма первых лет большевистской власти, если вдруг сообразим мы с вами, что озверение вполне себе зрело и наливалось задолго до того…