Соло на бэк-вокале. Глава 25

Июль.

«Во все века люди искали себе работу. Раньше они это делали, оказавшись в затруднительном положении, ныне же они ищут её постоянно. Свои "резюме" с описанием достоинств и амбиций рассылают даже ценимые и обласканные специалисты, будучи готовы рассмотреть любые предложения, - и это можно считать символом времени.
Что сложно в составлении резюме, так это описать, чем бы ты хотел заниматься. В нас дремлет столько возможностей и желаний, что для их описания не хватит ни места, ни фантазии. Точнее, это описание абсолютно бессмысленно: высшая энергия, которая в нас есть, может принимать любые формы. Главное, есть ли в человеке эта энергия: если есть, он может всё.
Многие успевают переменить за жизнь несколько профессий, совершая повороты поистине головокружительные, причем в каждой из них поднимаются до значимых высот. Конечно, жизнь слишком коротка, и потому выход один - заниматься несколькими делами, несколькими профессиями параллельно. Люди стали сильнее, увереннее в себе. История совершила еще один полувиток, и кочевники сменили земледельцев.
Ушли в прошлое стабильные трудовые коллективы и крепкие семьи. Новый мир - это непрерывное движение людей, идей и денег. Нынешняя экономика делается вольными стрелками и фирмами-однодневками. Самая невыгодная позиция у тех, кто пытается сохранить стабильное окружение. Мир вокруг всё равно изменится; людей можно просить о чем угодно, кроме одного - чтобы они не менялись и не уходили.
Мы привыкли думать, что изменения - неизбежное следствие катастроф, однако катастрофы тем и хороши, что вызывают изменения, а те высвобождают в нас новую энергию, расчищают место для шага вперед.
Для того и придуманы были компьютеры, чтобы мы научились жить в нескольких окнах.
Начать новую жизнь просто: нужно проснуться и заснуть снова.
И вам начнёт сниться другой сон.
                (Л.К. 2003)




- Как она интересно думает! А сколько страсти! Ей бы в журналистику! - думала наша героиня в электричке - Ленин вождь - и «этот маленький человечек с бородкой и добрыми глазами…  взял и сделал то, что не сделали офицеры! А должны были! Должны были! Взять в руки страну! Выдрать, перестрелять и поставить в угол!»

 …Кто бы мог подумать, старушка – божий одуванчик! Да, нет, как раз про нее можно было подумать… Как там она лихо: согнал в строй неуправляемую толпу, и… погнал прикладами, да прикладами, обалдеть, в светлое будущее… И привел, как Моисей, через три поколения. Супер! Ну, блин, Глафира!.. и вот это еще: прекраснодушный Николай сдал свою нежно любимую страну проклятым революционерам…

Это очень хорошо знают политические деятели, руководители всех уровней, учителя, прорабы, и журналисты. Можно спорить о методах… а причем тут журналисты?

Толпа – это не народ. Народ – это толпа, плюс дисциплина и идея! Нет идеи – и это анархия, разброд и шатания. И тогда - диктатура. Нет дисциплины - и это прекраснодушные мечтания или игра в демократию… стоп… Этого Глафира не говорила!.. Она говорила, она говорила, что… Ни одна кухарка не позволит на своей кухне демократии. У борща есть рецепт!.. Ни один учитель не даст! ученикам волю! выбирать тему урока – у него учебный план…  Ни один инженер не станет выслушивать мнения бездельников, если рушится мост. У движения должен быть смысл! У спасения должен быть конкретный план! Это потом появится время на рефлексию… и этого она не говорила…И откуда столько пафоса, дорогая моя, непростительно журналистского пафоса? Ты дала слово, что больше никогда… Да? Я дала слово?..




                *     *     *

               

 
Июль в славянской традиции называется липень. Потому что зацветает липа. У наших прародителей это было главное событие середины лета. Абы что в название целого месяца, знаете, не выносят. Май, например, у них назывался травень, потому что, наконец, трава, зелень, а апрель – квитень - потому что первые цветочки. Июнь - червень – потому что дождевые черви, потому что пахота, огороды, земля голая и черви видны. Так мне мама объясняла. А ей бабушка. А июль – липень - потому что липа, пчелы, бортничество, и день год кормит.

Пчелы жужжат, спешат, и если слушать их за городом, в относительной тишине, то они сами гудят, как города. Так много звука, звуков, таких разных. Это как «буйствуют кузнечики в тиши». Но звук кузнечиков похож на звук самолетов, старых, фанерных, с деревянными пропеллерами. А звук пчел – на звук тракторов и машин. В них и в правду есть что-то механистическое. Если вы когда-нибудь видели, как роятся пчелы, не по телику, а вот так – близко, вживую, вы поймете, о чем я. Это очень страшно! Вообще, все эти социализированные насекомые: пчелы, муравьи, саранча - наталкивают на человеческие аналогии.

Вы знаете, что пчелы, родившиеся ранней весной, до лета не доживают? А те, что родились в начале июля, не доживут до его конца? Изнашиваются. И это удивительно! Самоотверженность! самоубийственная!  Матка рожает на износ. Работницы – работают на износ. Охранница - жалит почем зря! - а для нее же это смерть. Даже если не убьет жертва, куда она - без жала? Но она все равно летит и жалит! Та рожает, те строят соты, те жалят, те несут, эти превращают в мед. И все - на износ!

 Не думаю, что пчелы несчастливы в этой обреченности, есть в этом какой-то сермяжный смысл, прекрасный инстинкт. Этот дом. Этот улей вырабатывает какой-то супер-мега-наркотик!  И даже эти гадские пчелы, которые умерли в борьбе со своей жертвой, были в каком-то смысле счастливы отдать жизнь за Родину.

Но этот липень приготовил своим пчелкам тяжелую судьбу. Липы еще не успели, как следует расцвести, как пошли дожди. Едва ли хотя бы половина семей переживет эту зиму, потому что есть им будет нечего. Весь июль шли дожди, с перерывами примерно на день в неделю, то есть – три солнечных дня. Всего. Ну, то, что пасечники остались без заработков, это, в общем-то, почти норма, не в первой, но вот так жестко с пчелами.
 
Может, еще спасут цветочки. Лишь бы и их не смыло. В это время полевые цветы тоже, и потом они не все одновременно, как липа. И их так много, и так пахнут, и такие разные: ромашки, колокольчики, мышиный горошек, зверобой, душица, тысячелистник, расторопша и девясил, донник, чистотел и василек. Иван-чай разбросан по полям огромными островами, вообще июльское разнотравье - это не меньший повод для названия месяца, и некоторые даже думали, что июль – травень.

 Потому что июль - это еще и сенокос. И это-то как раз значительно бОльшая головная боль, чем даже смытые липы. Сено не сохнет. И если не переживут пчелы, то скотина-то уж тем более.
 А в Питере пропадает столько сена! Ведь все лето косят. И вместе с розовыми запахами шиповника, в окна автобусов весь июль рвутся эти зеленые запахи сена. Эти категорически не городские запахи и сейчас сбивают с толку, диктуя совершенно нерабочие настроения, мысли и чувства. А когда к ним добавляется запах цветущей липы, то просто сносит башню. И некоторые взрослые люди превращаются в пятилетних девочек в трусах, босиком топающих по мелкодисперсному желтому песку в бабушкином дворе. (ЛЛ)



                *     *     *               


Все эти крестьянские рефлексии - элементарная зависть. В июле все питерские, не уехавшие на дачу, уезжают на юг. Ну, кто может себе позволить. Некоторые и дважды в лето!  На майские, чтобы ходить уже загорелым, когда большинство в метро, и офисах похожи еще на бледные спирохеты. И в августе - сентябре – это уже для души, потому что бархатный сезон, и это круто, и море теплое, и все такое. А кто ездит на море один раз – едут в июле. Это такое компромиссное решение: первую половину лета говоришь себе «уже скоро», а вторую – «совсем недавно». Очень помогает смириться с необходимостью пребывания в муравейнике.

А нашей героине в это лето не светил даже этот компромисс. Подруги метались, выбирая. Даже Глафира, спросила разок, не собирается ли она куда-нибудь. И ЛЛ даже заподозрила, что и у бабушки для нее тоже было какое-то предложение.
Был, правда, момент, когда они все застыли, готовые мгновенно переменить все свои планы. Открылась Турция и за два дня стала самым популярным направлением в турагентствах. Но через три дня там опять начали стрелять. Революции. Военные. Все дела. Цены взлетели, притом на всех направлениях. И вопрос перемены планов просто отпал.

Дождь как уже было сказано залил не только пчел. Город жил, как под душем комнатной температуры. С тремя перерывами. В один из таких перерывов ЛЛ занесло на Волковскую. По делам. Новая станция метро. Зелень, стекло и металл.
Когда-то это были задворки, практически пустыри, между Купчино и Лиговкой. Нежилые, пыльные, неприбранные промзоны.  И нужно было еще поискать в этих краях Волковское кладбище.

 Когда-то давно она, с одним мальчиком, его находила уже. В череде питерских некрополей у него особое место – Литераторские мостки. На нем не хоронят давно. Последние захоронения - конец 19-ого.





                *     *     *

               
 

- Неужели те самые? – спросила она удивленно.
- Похоже…Те… Самые… 1883 год, 1889… я, конечно, не энциклопедист, но конец 19 века – в самый раз. Ну и потом, это же Литераторские мостки? – он близоруко оглядел живую зелень вокруг, настоящую пыль на скамейках.
- Ну, да, да… - сказала она - Мы сюда и шли за этим…
Он с удовольствием расправил плечи, и притянул ее к себе. Стояло лето. Середина июля, пахло липой и сеном.
- А вон там смотри, Салтыков-Щедрин – и они прошли еще несколько рядов.
- Обалдеть! А вон смотри, Лесков. А вон Белинский и Добролюбов, надо же и здесь рядом… - осязая липнущее к спине лето, прохладу гранита, свою руку в его руке, девушка с недоверием читала хрестоматийные фамилии надгробий. Нереально…
- Просто я не думала, что тут все так буднично.
- А ты себе как представляла? Как на Пискаревке? – он улыбнулся.
- Ну, да, что-то вроде… Ровненько так, красиво... Как в учебнике.
- Удовлетворена?
- Почти.
- А зачем тебе это?
- Не знаю, путешествие… А тебе зачем?
- Ну, я девушку гуляю.
Она засмеялась:
- Если бы ты вчера не устроил интеллектуальный мордобой, мы бы сейчас вместе со всеми ехали на Никольского.
- Да, нехорошо получилось… - он нахмурился и замолк…
- Ну, ладно, не думай – сказала она, присаживаясь на кладбищенскую скамеечку.
- Я не думаю… - он не стал садиться, не хотел.
- Врешь… - легко отмахнулась она.
- Послушай! – и он, было, сунул руки в карманы.
- Вот! - она тоже встала, уперлась указательным пальцем ему в грудь – думаешь… И злишься… - она поцеловала его куда-то в нос, и потянула дальше сквозь строй памятников с хрестоматийными фамилиями.
- Я не виноват, что он сморозил чушь. При том это была не первая чушь, которую он сморозил за вечер, и справедливости ради …
- Смотри, а там Некрасов. Неужели тот?
- Ну, а какой тут может быть еще Некрасов? – буркнул он под нос, вздохнул обреченно и послушно поплелся созерцать очередную достопримечательность… Ничего особенного он не находил в этой череде гранитных плит… Так, чисто для информации.
- Никто из этих людей не собирался с тобой биться. Ты, конечно, парень умный… О, Панаев… Вот гад, знать бы еще, кто они все такие... Одни фамилии… Ты, конечно, парень умный. Но ведь не единственный же ты умный на свете? Менделеев…
- О, покажи?
- Ну, вон, пойдем.
Это показалось ему интереснее:
- Бехтерев. Павлов, Попов – этих я знаю, эти врачи.
- А этих – я.  Эти музыканты. Композиторы.  Глинка.  Бородин. Глазунов. Григорович…
- Ну, Глинку только дурак не знает!
- Ой, а Павлова с Поповым, конечно, только ты!


Был июль. И он снова был в Питере.  Они соревновались, кто придумает развлечение интересней. При том, что он выбирал дорогие развлечения: кабаки, танцполы, кинотеатр «Аврора» или Дом Кино, а она – наоборот.  И он уже предъявлял ей, что так они обойдут все кладбища и все недействующие храмы. Действующих тогда и не было толком. Тогда она расширила зону поиска, нашла экскурсию по крышам, а в следующий раз повезла его в Репино. На залив. Загорать. Вообще, ей самой было бы хорошо и просто гулять по городу, как она и делала часто и подолгу. Но тут же был вопрос соперничества.

Еще какое-то время они просто гуляли, взявшись за руки и не глядя на надоевшие плиты. Тем более, что именитые остались где-то позади, и они брели уже по рядам скромных и не медийных граждан, почивших в бозе, лет эдак через пятьдесят после поэтической плеяды.
 «Давай целоваться?» - спросил он, что значило, конечно, совсем не это. И она начала озираться по сторонам
«Ну что за человек!»


 
                *     *     *      

               


Вторая половина 19 века. Разночинцы.  Этот период стоит между Золотым Веком Русской Поэзии и Серебряным. Сам же он никаких медалей не удостоен. А зря. Потому что все, что мы вынесли из школы, сделано в эту эпоху. Физика. Химия. География. История. Литература. Математика. Медицина. Музыка. Живопись… И журналистика… Да что же это…
В середине 19 произошло нечто такое, что изменило культурный облик страны неузнаваемо. На смену феодализму пришел капитализм: либеральные реформы, отмена крепостного права, разземеливание крестьян, демократизация образования. Колоссальный скачок в самосознании, социальной жизни, нереальный прорыв в науках, в технологиях.
…Этот период можно считать эпохой рождения русской журналистики…
Появился телеграф, и телеграфные агентства, «Рейтер», «Ассошиэйтед пресс», появился телефон, фотоаппарат, и изобретены наборные машины и печатные станки с немыслимой скоростью печати, печать стала бизнесом и понеслось.
 Если «Современник» Белинского и Герцена – был журналом, по сути, авторским. То Салтыков-Щедрин писал уже в «Отечественных записках» совсем другой формации.
 Вольные русские типографии времен Герцена и Огарева, «Полярная звезда» и «Колокол» - имели ввиду вольность - по духу. Тиражами не отличались и бизнесом, по существу, не были.  Добролюбов, Чернышевский и Некрасов в «Современнике» были - что называется, «и швец, и жнец, и на дуде игрец» Они издавали, редактировали, верстали, писали, и политику журнала тоже определяли они. 
Короленко и Чехов писали уже во времена «Артелей уличных продавцов произведений печати» и Международного Телеграфного агентства. Это уже были совсем другие предприятия по сути, именно пред-приятия – бизнес. С офигенным штатом сотрудников, с узкой специализацией, цензорским отделом, и существенной коммерческой составляющей…
Она выключила училку, или кого там, журналистку, и попыталась просто наслаждаться летом. Не так уж плохо и получалось. И выбралась на «Волковскую» снова, потому что уже темнело. В июле ночи в Питере перестают быть белыми. 




               
О ШНЯГЕ

 

Я уже почти явственно слышу, как грохочут в темных коридорах кованые подошвы, и разбегается по местам, согласно боевому расчету, преподавательский состав филологического факультета, чтобы встретить грудью новое слово. Оседает в истерике кафедра стилистики, настороженно вострит карандаши кафедра свежайшего русского языка.

Хотя слово на самом деле довольно древнее, происходящее от древнееврейского "шене-ях". В те времена так сначала называли мелкий товар, не облагаемый пограничными сборами, а затем - всякие мелкие вещицы. Переносный смысл слова быстро становился основным.
- Чего везем? - грозно спрашивали легионеры у проезжих купцов.
- Иль бин шене-ях ("да так, ерунду всякую"), - застенчиво откликались те.
Ночью те же легионеры срывались в степь, на подозрительный шум, но обнаруживали только повздоривших чего-то сусликов.
- Шене-ях, - смеясь, успокаивали они (легионеры) оставшихся у костра товарищей.

В наши дни слово возродилось и на новом витке повторяет тот же путь эволюции. Обрусевшее "шняга" выдумали снова торгаши. Скорее всего, древнее слово продолжает жить в аравийских пустынях и на просторах Синая, где его и услышало ухо соотечественника, чтобы переделать под свой язык. Ведь смысл почти не изменился.

Шняга - это всякий мелкий товар (дешевые игрушки и парфюм, одежда и проч., и проч. Товар, идущий в массе, у которого нет смысла смотреть на качество и запоминать ассортимент. И в то же время это не "ерунда", а вещи, нужные и приятные людям, приносящие солидный доход. Если ваш знакомый скажет, что он занимается шнягой, не думайте, что он бедствует или занимается этим делом от безнадеги - все как раз наоборот.

Синонимов в русском языке практически нет. Наши спесивые предки все стремились к "высотам" и презирали мелочи. Если служить, то Богу, царю и Отечеству. Если писать, то оперы или романы. Если думать, так над вселенскими вопросами. Если любить, то один раз, а соединяться - так до гробовой доски. Радоваться - только Воскресению или Солидарности трудящихся всего мира. Отсюда и плохие, недобрые слова "ерунда", "дрянь", "хренотень"... Список придется прервать, поскольку пойдут матерные корни (что показательно само по себе).

Шняга - это из языка нового времени, обозначающее все то же самое, но с потрясающей нежностью. Для усиления передачи незначительности его можно превратить в не менее ласковое "шняжка" ("жэ" при этом оглушается до "ша"); если нужно передать особую нежность, "га" произносится с придыханием, на украинский манер. В связи с отсутствием в языке сходных по смыслу лексем, слово опять же быстро стало обрастать множеством переносных смыслов. В итоге сегодня определение "шняга" может относиться к чему угодно.

Вся наша жизнь полна шняги, и определяется ею. Какой-нибудь работяга, прозанимавшись целый день в мастерской шнягой (чинил кран, растачивал болты на "восьмерку" и т. д.), заходит после работы в магазин, накупает всякой шняги на ужин, усаживается в своей незаметной квартире, пьет свой кефир и смотрит по ТВ какой-нибудь шняжный фильм без названия, начала и конца. В то же самое время юноша цветущего вида, занимавшийся целый день шнягой в прямом смысле, покупает какой-нибудь шняги в киосках; остановившись на светофоре, знакомится с двумя симпатичными шняжками и гостеприимно распахивает перед ними двери, чтобы остаток вечера посвятить занятиям малозначительным, но приятным. И все довольны. И завтра все будет так же, с малозначительными вариациями. Нет ничего великого и постоянного; все мимолетно, случайно, незначительно, но именно такие вещи составляют ткань нашей жизни, приносят наибольшую радость и определяют повороты судьбы.

Те, кто занимается дорогой недвижимостью и векселями, прогорают - процветают одни шняжники. Авиалайнеры и космические корабли гибнут из-за отпавшей гайки, перетертого проводка - короче, опять-таки шняги. Случайные знакомства, связи и люди, не занимающие в твоей жизни никакого места, приносят больше радости, чем близкие и лучшие друзья. От сильных и высоких чувств - одна боль. Добиться успеха можно, только если не придаешь происходящему никакого значения. Кто-то идет по жизни, как по зачарованному лесу, в поисках Чаши Грааля. Другой просто собирает грибы.

Наверное, все дело в свободе. Считая вещь ничтожной и незначащей, мы не впадаем в зависимость от нее, нас не парализует страх потери, не подавляет величие происходящего. Только тогда мы можем действовать спокойно и разумно, получать не омраченную ничем радость. На предложение провести вместе вечер вам ответят согласием скорее, чем на предложение великих чувств.

И только какая-то напрасная вина грызет душу. Мы боимся слова "ничтожный". А зря. Эпоха титанов, крестовых походов и гибельных страстей ушла навсегда. Поиск вечных истин и вечной любви прекращен. Дух нашего века - это простые радости и динамическая компоновка связей; вместо романов и поэм - колонка в ежедневной газете.

Мы как бы снова живем в эпоху Барокко, когда прелестные безделушки определяют стиль, определяют все.
                (Л.К. 2002)