Небойся. Рассказ Надежды Владимировны

В том забытом Богом уголке я оказалась из-за своей первой влюбленности. Влюбленность часто путают с любовью. Любовь — спокойное, доброе чувство. Влюбленность — сумасшествие. У влюбленных разум отключается. У меня, серьезной, целеустремленной девушки, он отключился в девятнадцать лет. Расскажу обо всем по порядку.

О том, что природа порой отдыхает на детях, знаю не понаслышке. Она отдохнула на мне. Хотя мое IQ выше среднего, рядом со своими умными, успешными родителями я всегда чувствовала себя недоумком. Мои родители всегда и везде учились на «отлично». Мама, оперирующий хирург, на время окончания мною восьмого класса защитила кандидатскую.

Папа же, мало того, что готовился к докторской, являлся еще потомком хирургической семейственности. Портреты наших знаменитых родственников двумя рядами висели в городском краеведческом музее. Как вы думаете, кто вслед за папой должен был пополнить их ряды? Правильно, я! Миссия для меня трудновыполнимая.

В отличие от родственников, звезд я с неба не хватала. В моем аттестате за восьмой класс в большинстве своем стояли четверки. И за последующие два года вряд ли бы что-то изменилось. Медицинский институт с его огромным конкурсом мне явно не светил. Тем не менее папа не терял надежды сделать меня хирургом. Посоветовавшись с мамой, он вынес свой вердикт: для начала следует закончить техникум. Среднее медицинское образование при поступлении в институт учитывалось. От меня, в свою очередь, он потребовал приложить максимум усилий и стараний.

В 71-м году я поступила в медицинский техникум на фельдшерское отделение и в течение всей учебы выполняла папины требования. Мои однокурсники ходили в кино, на танцы, на свидания. Я же в свободное от учеты и практики время зубрила до посинения. Мои старания увенчались успехом. Техникум я закончила с двумя четверками: по физике и математике. Среднее медицинское, почти отличный аттестат, неплохие знания — от института меня отделял буквально один шаг. Сделать его мне помешало сумасшедшее чувство.

Как ни странно, изначально виновником всего стал папа. Именно он решил устроить в честь моего успешного окончания праздничный ужин. Именно он послал меня в кондитерский магазин за тортом. Там, недалеко от магазина, я познакомилась с Олегом. Военная форма способна украсить любого представителя сильного пола. Форма десантника делала Олега неотразимым. Кто сказал, что женщины любят ушами? Мне хватило одного взгляда на крепкого парня в умопомрачительной форме, чтобы потерять голову. В нашем городе он находился проездом к месту своей срочной службы после десятидневного отпуска.

Домой я вернулась под утро с распухшими от поцелуев губами. И сразу сообщила перепуганным родителям: «В институт не поступаю. Еду по распределению. Следующей весной выхожу замуж». Ни гром и молнии папы, ни слезы и уговоры мамы — ничто не изменило моего решения.

Населенный пункт, куда я получила распределение на должность фельдшера скорой помощи, городом можно было назвать с большой натяжкой. В каком городе рядом с автовокзалом пасется настоящая живая корова? В том паслась! И она была не единственным моим потрясением. Чтобы адаптироваться в городе, где многоквартирные дома повсеместно соседствовали с частными, мне потребовалось время. Лишь спустя недели две я перестала бояться индюков и гусей. И стала привыкать к своей маленькой комнате в частично благоустроенном семейном общежитии. К старой мебели с инвентарными номерами, к помывкам в общественной бане и ко многому другому, чуждому и непривычному мне -  человеку из большого города.

С работой все обстояло лучше. Дети медработников, как правило, не избалованы. Я, съевшая за детство не одно ведро больничной каши, работу на полторы ставки без выходных приняла как должное. К тому же всегда готова была заменить заболевшего коллегу или поменяться с кем-то дежурством. Так что репутация ответственного и безотказного работника закрепилась за мной вполне заслуженно.Моей безотказностью вовсю пользовались и соседи по общежитию. Оказание им первой помощи стало моей прямой обязанностью. Я чаще других убирала места общего пользования и выносила мусор из общей кухни в выгребную яму помойки.

Помойка! К ней я привыкнуть никак не могла. Каждый поход к этой зловонной яме становился для меня испытанием. Обросшая со всех сторон травой и крапивой, помойка находилась на пустыре за кустами сирени. Она была кормушкой для птиц. Каждый раз, стоило мне подойти к кустам, вверх с недовольным криком поднималась огромная стая и начинала обстреливать меня своими экскрементами. Из-за пернатых негодяев я ненавидела помойку. И лишь позже поняла, какую важную роль она сыграла в моей жизни.

Однажды, где-то в середине августа, птицы не встретили меня у кустов. Как напоминание о стае на поверхности ямы ветер гонял пучки птичьих перьев. Отсутствие негодяев меня чрезвычайно обрадовало. Я выбросила мусор и не спеша пошла к общежитию. У кустов меня остановил хлюпающий звук со стороны ямы, Оглянувшись, я ожидала увидеть птиц, а увидела копающегося в отходах серого кота. По его впалым бокам, по выступающему позвоночнику нетрудно было понять, что голодает он давно. Мое сердце сжалось от увиденного. И острое желание помочь отправило меня бегом в общежитие.

В связи с тем, что я не утруждала себя приготовлением еды, мой взятый напрокат припадочный холодильник «Морозко» всегда мог похвастаться готовой продукцией «Домовой кухни» и рыбными консервами. К помойке я вернулась с тарелкой шпротного паштета. Кот прыгнул в крапиву. Между колючими стеблями хорошо было видно его серое тельце. Я вырвала несколько пучков травы на краю ямы, поставила на проплешину тарелку и отошла к кустам. Кот какое-то время сидел неподвижно. Затем медленно пополз к тарелке и стал осторожно слизывать с ее краешка паштет. Чтобы дать ему спокойно поесть, я поспешила уйти. Впереди меня ждало ночное дежурство.

Ночь выдалась не из легких. В общежитие я пришла выжатым лимоном. С трудом заставила себя поставить на плиту чайник и открыла холодильник. Не увидев там шпротного паштета, почувствовала болезненный укол совести. Я вспомнила про голодного кота.

Совесть — строгая дама. С ней лучше не спорить. Моя знакомая, психолог по образованию, утверждает, сто совесть базируется в эпифизе головного мозга. Если она права, то по велению эпифиза я, даже не выпив чая, с банкой «Завтрак туриста» потащилась к помойке. Ни птиц, ни кота там не было. Моя пустая тарелка белым пятном выделялась на черной земле. Я хотела столкнуть ее ногой в отходы, как вдруг с другой стороны ямы из травы появилась серая мордочка с большими ушами. Чтобы увидеть меня, кот встал столбиком. До боли трогательный, похожий на ушастого серого человечка он смотрел на меня из травы.

Кормить кота я стала два раза в день, утром и вечером. Приходила примерно в одно и то же время. И каждый раз из травы появлялась ушастая мордочка. Кот каким-то образом ориентировался во времени, что совсем не вписывалось в мое представление о братьях наших меньших. В дальнейшем кот еще не раз удивлял меня.

В то время не было специального корма для домашних животных. Рыбные консервы, шницели и котлеты я считала вполне подходящей пищей для кота. Выкладывая еду на тарелку, я всегда говорила коту: «Не бойся! Не бойся!» Тарелку ставила в траву. И во всем остальном соблюдала строгие меры конспирации. Очень не хотелось, чтобы обитатели общежития узнали про кота.

О нем знал только Олег. Ему о сером человечке я писала в каждом письме. Письма от него приходили примерно раз в неделю. Как же я ждала те письма с буквами «С/А» вместо марки! Они делали меня самой счастливой на свете. Письма от мамы приходили реже. Я бы и ей написала про кота, но два листа сплошных моралей совсем не располагали к этому. Более того, после маминых писем я чувствовала себя не человеком, а позором семьи Стрешневых. Почту в общежитие приносили в районе двенадцати. Мамины письма я читала перед вечерним кормлением кота, чтобы вид милой мордочки восстанавливал мое душевное равновесие. Я не пыталась подойти к коту, мне было достаточно видеть его. В конце августа наши отношения с ним перешли на другой уровень.

Вечером, как обычно, я пришла к помойке, но не увидела кота. Ушастая мордочка не появилась из травы. «Кис-кис!» - позвала я и сразу услышала за спиной звон. От кустов сирени с обрывком цепи у ошейника ко мне бежала большая лохматая собака. В нескольких шагах от меня она остановилась, оскалила зубы и глухо зарычала. Мое сердце провалилось куда-то в район кишечника, а ноги стали ватными. И тут из травы с душераздирающим вереском серой ракетой вылетел кот. Собака помчалась к кустам, кот скачками понесся за ней. От кустов он вернулся и все никак не мог успокоиться - взъерошенный с ворчанием ходил по краю помойки.

Мне трудно было осмыслить увиденное. Маленький кот прогнал большую собаку! Он защитил меня! Защитил вопреки инстинкту самосохранения! Я протянула руку, чтобы погладить спасителя, кот с шипением отскочил в сторону. Повторяя «Не бойся! Не бойся!», я стала выкладывать еду на тарелку. И вдруг что-то мягкое прикоснулось к моей ноге. Рядом со мной стоял кот. «Ты не боишься?!» - обрадовалась я. «Брям!» - ответил мне кот. С того вечера и началась наша дружба.

Тарелку я перенесла под кусты сирени. Там нашлось отличное место — небольшую площадку с трех сторон окружали зеленые ветки, сверху она нависали подобием крыши. Настоящая зеленая беседка! Площадку я очистила от мусора, принесла из общежития стул. К новому месту кот привык быстро. Он встречал меня у тропинки, бежал впереди, поставив хвост антенкой. Терпеливо ждал, пока я выложу еду на тарелку, и спрашивал разрешения: «Мря?» После моего «можно» приступал к еде. Обычно он съедал половину принесенного мною и начинал приводить себя в порядок. Умывал мордочку, тщательно вылизывал тельце. Затем походил гладиться. Он всегда чувствовал мое настроение. Если оно оставляло желать лучшего, вставал столбиком, брал передними лапками мою руку, терся об нее своими щечками и мурлыкал громко, раскатисто. Мне сразу становилось легко, спокойно. Когда позволяло время, я приносила вязание и подолгу сидела в зеленой беседке. Я вязала Олегу свитер, а кот дремал у моих ног. Приятное времяпровождение!

И, вдруг, ни с того, ни с сего у стула начали массово умирать мыши! По две-три мертвые особи я каждый день выбрасывала в помойку. Вскоре этому явлению нашлось объяснение. Мышей приносил кот. Он встретил меня у тропинки с мышью в зубах и положил ее к стулу. Я делилась с ним своей едой, чудесный кот решил поделиться со мной своей. Чтобы не огорчать кота, мышей я стала выбрасывать в траву о общежития.
И такому чудесному коту я никак не могла подобрать имя. Он не реагировал ни на Барсика, ни на Мурзика, ни на Ваську. Даже благородное имя Маркиз ему не понравилось, но по одной простой причине - у кота уже было имя, которое он выбрал себе сам. Его я узнала случайно.

Как-то утром на пути к кустам меня догнал мужчина с заплаканной девочкой на руках. «Помоги! - попросил он, - Не дает вытащить!» Из-под ногтя указательного пальца правой руки у ребенка торчала заноза. Прежде чем извлечь занозу, девочку пришлось долго уговаривать. «Не бойся! Не бойся! - говорила я ей, - Будет не больно. Не бойся!» И на каждое мое «не бойся» из кустов доносилось «Брям!» Едва мужчина с девочкой зашли в общежитие, я позвала: «Небойся!» Кот сразу выбежал мне навстречу. «Небойся! Тебя зовут Небойся?!» - спросила я. «Брям!» - ответил кот.

Конец лета и первая половина осени выдались сухими и теплыми. В середине сентября начались дожди. У тропинки теперь меня встречал мокрый серый столбик. При первом же дожде я попыталась унести кота в общежитие. С возмущенным «Ау!» он вырвался из моих рук. Реакция Небойся меня очень расстроила. Я испугалась, что не смогу забрать его с улицы даже зимой.

О своих тревогах я написала Олегу. В ответном письме получила чудовищный совет. «Надюша, - писал он, - зачем тебе помоечный кот? Сделай ему усыпляющий укол. Не будет кота — не будет вопросов».

На письма любимого я всегда отвечала сразу, но в том день не смогла написать ни слова. И в последующие десять тоже. Мое сознание раздваивало Олеге. Я любила того нежного, доброго Олежика, с которым провела ночь. И ненавидела незнакомого жестокого, который предложил мне убить Небойся. Каждому из них я могла бы написать письмо. Одно на двоих — не получалось. Через десять дней от него пришло второе короткое письмо: «Надежда, в чем дело? Почему не пишешь? Может, у тебя появился двуногий кот? Учти, уколы я делать умею!»

Трудно сказать, сколько своих недописанных писем я порвала за неделю. Следующее письмо Олега расставило все точки над «и». От начала до конца оно состояло из площадной брани. В переводе на цензурный он обвинял меня в измене и называл падшей женщиной. Мне показалось, что небо упало на землю.

Вечером, выбросив свитер в помойку, я плакала и жаловалась коту под сиренью. На следующий день Небойся пропал. Он взрослый кот, встретил кошечку, устраивает личную жизь — успокаивала я себя. А потом на помойку вернулись птицы.

Говорят, что в юности душевные раны заживают быстрей, чем в возрасте. Мои зажили не скоро. Даже сейчас, по прошествии многих лет, я помню, как тогда мне было больно. Моя жизнь стала пустой, бессмысленной. Я не могла, не хотела оставаться в городке. Оставить полученное по распределению место работы без отработки трех лет разрешалось лишь по очень весомым причинам. Одна из таких — поступление в высшее учебное заведение. И я решила во что бы то ни стало поступить в институт. О своем решении я написала маме и попросила достать нужные учебники, просмотреть мои конспекты из техникума. В ответ получила телеграмму: «Приезжай. Все готово».

Моя встреча с родителями напоминала библейскую встречу блудного сына. Конечно, упитанного тельца никто не резал. Но в то же время мне не было сказано ни слова упрека. Подготовка к вступительным экзаменам вернула меня к жизни. Каждую свободную минуту я читала, учила, повторяла. В марте перешла к конспектам. Чтобы не тратить время зря, в продуктовый магазин заходила утром, после работы. Магазин находился недалеко от общежития за небольшим частным сектором.

Тем утром мне надо было пополнить запас консервов. Я шла по утоптанной дорожке между одноэтажными домами. Мартовское солнце слепило глаза, расслабляя и без того мое расслабленное состояние. Не знаю, что заставило меня посмотреть на забор у предпоследнего дома. Там, по верху забора, поставив хвост антенкой, вышагивал Небойся. Мое сердце на миг остановилось и тут же выдало приступ тахикардии. Из горла вырвался нечленораздельный крик. Не переставая кричать, я полезла по сугробу к забору. Меня остановил сердитый голос: «Не трогай кота!» У калитки стояла пожилая женщина. «Нет! Нет! - начала оправдываться я, - Я не сделаю ему ничего плохого! Он пропал полгода назад! Он чудесный! Он необычный кот!» В глазах женщины промелькнуло удивление. «А что же мы на улице стоим? - неожиданно спросила она, - Пойдем ко мне. Чайку попьем, поговорим»

Мы пили чай с малиновым вареньем в уютной теплой кухне. Женщина оказалась внимательной слушательницей. Ей я рассказала всё. Затем она уже рассказала свою историю.

«Дочка моя Иришка с зятем Сергеем больше десяти лет душа в душу прожили. Одна беда — ребеночка родить не смогли. Сначала к врачам ходили, анализы сдавали. Врачи сказали им, мол, здоровы оба, лечить вас не от чего. Иришка к бабкам забегала. В Белоруссию к старухе ездила. И ничего! Что делать? Надумали отказничка из родильного взять. На очередь встали. Очередь длинная! Выходит, не одни они такие.

Иришка в магазине продавщицей работает. Прошлой осенью идет с работы, в сетке свежую рыбу несет. Смотрит, у калитки кот сидит. Иришка, добрая душа, ему рыбину кинула. Кот рыбину в зубы схватил и вместе с Иришкой в дом. У нас накануне кошка старая умерла. Красивая, пушистая! А тут появилось недоразумение — уши больше головы. Хотела выгнать да Иришка не дала. Прижился! Мышей хорошо ловит, у двери выкладывает. Нас с Сергеем не признает, одну Иришку любит. На работу провожает, с работы встречает. Вечером телевизор сядем смотреть, он на колени к ней пригнет и давай: «Ру-ру-ру!» Телевизора не слышно. Согнать Иришка не дает: «Не надо мама, пусть песенки поет. Хорошо, спокойно мне».

После Нового года зачудила Иришка у нас: то смеется, то плачет, клюкву горстями ест. «Не беременна ли ты?» - спрашиваю. Так руками и замахала на меня: «Молчи, мама! Не спрашивай! Сглазишь еще». В больницу сходила, там подтвердили беременность. То-то радости было! Иришка всего кота исцеловала. Втемяшила себе в голову, будто бы кот ей ребеночка напел. Иришке ребеночка напел, тебе — на жениха глаза открыл. Вас, дурочек, послушаешь, сама умом тронешься!»

Женщина проводила меня за калитку и позвала: «Кис! Кис! Иди домой! Пока Иришка не родит, одного тебя больше на улицу не выпущу! Убежишь еще к какой-нибудь бедолаге!»

В институт я поступила легко. Успешно его закончила, но хирургом не стала. До самой пенсии проработала патологоанатомом. Лечить людей — огромная ответственность. Главная заповедь врача — не навреди. Говорят, у каждого врача есть свое кладбище. Я не навредила никому. И у меня нет своего кладбища. А достойным продолжателем семейственности стал мой сын.