Соло на бэк-вокале. Глава 31

ОБ УБЫТИИ ПОЕЗДА.
 
- Ты ведь не забудешь меня, правда?
Умилительные скульптурные группы «Юность прощающаяся», будто вышедшие из-под роденова резца, в изобилии разбросаны здесь по сторонам, поскольку город, в котором я нахожусь, внесен ЮНЕСКО в список «городов сорванных башен». Любоваться можно каждым камнем, кругом концентрированная веками красота, история. Заходишь в общественный туалет, рассупониваешься – и замираешь перед бронзовой доской «Здесь в 1857 году делал то же самое Ф. М. Достоевский».
Это отдельная от обычного мира вселенная 100%-романтики: здесь любая ночь – под каменным мостом. Все свидания – первые; сплошная музыка знакомств, скорых признаний, еще более скорых согласий (в таком городе отказать невозможно) и расставаний; та проза и занудство, что обычно разводят страсть до состояния обычной жизни, выброшены за недостатком времени. Благодаря этому бешеному темпу расставания здесь – это опять же не «да пошел ты…», а именно возвышенно грустное:
- Ты ведь не забудешь меня, правда?
Любой жанр прекрасен строгостью своих законов. Каменные статуи здесь обязательно либо с лавровой ветвью или мечом. Женская половина живой статуи на вокзальной платформе – обязательно с трогательным замшевым рюкзачком, за которым болтается умильный медвежонок либо обезьянка. Внешность юноши столь обязательных признаков не имеет - обязательно слетающее с его уст «форева», и тягучее утробное «р» выдает флаг так, что паспорта не спрашивай: звезды и полосы, кто б сомневался.
Возможно, девушка хотела спросить совсем другое: почему ты не останешься? Или: ты ведь всегда будешь считать меня лучшей? Но в нашем мире, чем задавать бессмысленные вопросы, лучше задать вопрос глупый. Потому что весьма глупо подозревать в юноше лет 25 склероз и провалы в памяти.
Возможно, конечно, что девушка как раз по молодости лет не уверена в способности человека помнить долго, поскольку этого «долго» в её жизни еще не было. В таком разе хочется подойти к ней и с высоты прожитых лет сказать: не бойся, мало кто с кем остается, но мало кто кого забывает!
Впрочем, не исключено, что хорошая память обуславливается только скудостью воспоминаний. В толпе лица не углядеть, и уж тем более не упомнить. Влюбчивость и верность – удел тех, кто не умеет расширять свои базы контактов, они не умеют и не хотят уходить, живут в прошлом, у них любая короткая встреча затягивается на несколько лет.
Города победившей и вечной романтики они населяют каким-то спокойным уютом, вроде бы неуместным среди сорванных башен. Но им место только здесь, где остановилось время. Города живут даже быстрее: поезда на Пензу больше не уходят от платформы, где некогда повстречались Анна и Вронский, для них построили новенький, стильный вокзал, откуда люди в духе времени безудержно срываются навстречу новым встречам в водоворот скорых, «регионалей», «тальго» и «ойронайтов». Но даже здесь их лица спокойны, как лица статуй на фронтонах: жизнь прожита, а мы друг друга не забыли. Их лица спокойны даже тогда, когда расстаются они лет эдак на пять - семь.
И лишь когда, - проводив лет эдак на пять – семь, - будешь подниматься с опустевшей платформы, уступив дорогу действительно не отягощенному памятью большого объема юноше, в глазах мелькнет нечто такое, что метнется к тебе обеспокоенно железнодорожная тетенька:
- Вы что, опоздали?   
Такая мода на нынешних вокзалах. Сервис. Причем считается, что самое страшное, что может случиться с человеком – это опоздание на пять минут.
Излишне грузить человека при исполнении тем, что если ты и опоздал, то на несколько лет, да и вообще не уверен, опоздал ли.
Для простоты лучше сказать, что у тебя билет на другой поезд.
Тем более что это правда.
                (Л.К. 2005)



                *     *     *





Он исчез…  После этого их свидания он исчез. Не отвечал на звонки, не появлялся в квартире. Она еще несколько раз приходила туда в дни, когда он мог, в теории, там появиться. Потом ее отправили в командировку, и она снова пришла туда уже через три недели. Открыв дверь, он почувствовала движение внутри и обрадовалась. На звук ее ключей из комнаты вышла грудастая женщина с ребенком на руках, второй выглядывал из-за ее юбки:
- Ой, здрасьте, а вы, наверное, ключи принесли… Нам агентша сказала, что ваш муж сказал, что вы занесете ключи, когда из командировки вернетесь. А мы хотели новые делать, а знаете, шестьсот рублей за комплект. Но вы ж понимаете: агентству заплати, хозяйке заплати, еще залог, в общем, обдираловка. А у нас один папа работает. Спасибо вам - и грудастая тетка протянула руку.
Ей ничего не оставалось, как отстегнуть от своей связки вторую – поменьше и отдать. Она повернулась, чтобы уйти. Тетка сказала: «А вещи?»
- Вещи?..
- Ну, посуда, там чайник, кастрюля, котята, книжки, подушки, одеяло хорошее, дорогое. Тут целая сумка, сами посмотрите.
 Она склонилась над сумкой. Ничего не взял, просто не пришел с тех пор больше ни разу. Она нашла томик Бродского, еще ее старый, потрепанный. Хотел. Не взял. Лео Перуц «Мистическая Прага» ну, уж если это не взял… Она сунула к себе обе книжки, взяла под мышку гипсовых котят, которых сама и купила сто лет назад, кивнула, все еще говорившей что-то грудастой тетке и вышла.



                *     *     *

               


Женщин он менял теперь раз в три месяца. Так ей казалось. Она не считала специально. Казалось, что раз в сезон. Ей докладывала Супер-Мега, и, казалось, получала от этого удовольствие.
Как-то она не выдержала и взмолилась:
- Пожалуйста, не надо! Не рассказывайте мне…
- Да? А я думала, тебе интересно. Не буду, конечно, - и пару его подруг, ей, кажется, удалось пропустить.
Потом появилась еще одна доброжелательница, но эта уже анонимная. Присылала письма в редакцию и на ее имя, в которых кратко, но толково объясняла, с кем он сейчас, кто такая, возраст, должность, семейное положение. Одно она выбросила, не читая, но потом решила лучше читать, так извелась от неизвестности. Потом стала беспокоиться, когда письма долго не приходили. И это тоже было невозможно, невыносимо!
 По выходным она горестно смотрела на своих брошенных мужиков, стряпала им оладьи и блины, гладила рубашки, обнимала взрослого почти ребенка, как плюшевого медведя, он обижался - «я почти школьник!», легко переносила совместные прогулки: пацанам, для счастья достаточно было ее зрительского присутствия, к сексу подходила то совсем  механически, то исступленно и отчаянно, а в основном работала, работала много,  жила…, как-то жила, не плакала, нет, а так - все как-то так, в обычном режиме.

Однажды она выходила с работы поздно, позже обычного. Переходила дорогу возле Атриум-Палас-Отеля, он ее чуть не сбил. Выскочил из машины, начал поднимать, ощупывать: «Ты цела? Я думал – мне померещилось» Усадил в машину, припарковался кое-как. Посадил ее на колени. Так и сидели, чуть ни полночи. Не трахались, даже не целовались почти. Потом он увез ее домой. А на следующий день приехал в руках – цветы, в глазах – лихорадка, в словах – недоумение.
- Пойдешь за меня?.. Я не собирался, ты же знаешь… Я все обдумал, у меня было время… Все равно не живу, ни в семье, нигде… А вчера ночью – ничего не делал, а жил…




О НАЧАЛЕ.


 
Они сказали:
- Вспомни девочку во дворе. И что ты хотел тогда сделать. Это будет решение. Очень простое и ясное, доказательств не требующее. Вспомни.
Я не был на них в обиде за расплывчатость совета, поскольку мне и самому постоянно приводилось кормить моих собственных клиентов неясными выводами и рекомендациями, уклончивыми до крайности. Ведь четкие советы либо неисполнимы, либо ведут в пустоту.
И я, послушно пытаясь вспомнить «девочку во дворе»; точнее, пытался понять, какая из виденных мною за всю мою жизнь девочек имеется в виду. Она была чем-то примечательна? Немного зная те материи, с которыми работали мои эксперты, я лишь качал головой: встреча могла быть более чем мимолетна. Теперь поди вспомни…
Но всё оказалось просто: воспоминание обожгло меня, когда я присел на поребрик под моим любимым кустом шиповника в тесном дворе. Восемь лет назад я сидел ровно на этом же месте, точно так же не зная, куда идти и зачем.
И вот тогда я увидел её: девочку лет тринадцати, присевшую на качели невдалеке. Её можно было не заметить, но если вы на неё посмотрели, то глаз отвести было невозможно, потому что видно было – её колотит невероятная боль неизвестной посторонним причины. Она почувствовала моё внимание, и меня ударил ответный взгляд, смесь мольбы о помощи и яростного «а тебе-то что надо?»
Увы, тогда я оказался более восприимчив ко второй части. Я хотел подойти, что-то сказать, как-то утешить, но представил, как буду что-то лепетать под всё более ледяным взглядом. И я сделал самое простое – я ушел, сочтя в итоге, что мне и своих проблем хватает. А когда спустя несколько лет судьба настойчиво привела меня в тот же двор, я про этот момент благополучно забыл и потому смысла происходящего не понял.
Вот оно, решение: когда не знаешь, что делать в жизни, надо подойти к кому-то, кому это нужно, и протянуть руку. На вершине собственной жизни круто изменить чью-то жизнь, и сделать всё, чтобы человек этот наконец-то был счастлив. Чего тут думать, если инстинкт подсказывает ровно то же самое?
Да, слишком много ошибок допущено, а каждая твоя ошибка – это шанс для темноты, которого она не упустит. Слишком много времени упущено, и потому тиканье часов становится оглушительным грохотом: успей или умри. В бак алого тигренка залита какая-то ракетная дрянь, и когда мы разбрасываем пробки за два перекрестка до счастья, движок мне воет надсадно: Серому Марту – никакой поживы.
Чтобы изменить чужую жизнь, для начала нужно изменить свою, и я бросаю себя в крутой разворот, меняя мысли и привычки. Я меняю работу и скоро сменю дом. Имя я не сменил, но уже почти начал откликаться на обращение «Татьяна Львовна». И больше я не буду писать того, чего от меня девять лет ждали каждую неделю.
Объяснить это можно по-разному. Можно было бы сказать, что известный на Урале эссеист погиб 8 августа на станции метро «Кантемировская». Там вообще много чего погибло и родилось в тот день.
Но можно сказать и по-другому: есть время писать о жизни, а есть время жить. Обе версии вовсе не исключают друг друга, поскольку чья-то гибель обязательно означает чье-то рождение.
Вот я и родился в тот день, наверное, лишь за одним: пойти во двор с кустом шиповника, протянуть руку той девочке и увести её в новую, лучшую жизнь.
За восемь лет девочка, конечно, ощутимо выросла.
Теперь она ростом чуть повыше ангела.
Существенно повыше.
                (Л.К. 2007)



                *     *     *

               


 Они съехались в седьмом году, летом.  Сняли квартиру, на этот раз довольно приличную и большую. Специально большую, чтобы было две детские. Она сразу переехала с сыном, а он очень долго бился за то, чтобы жена, в смысле, первая жена, отпустила к нему дочь. Не отпустила. Получилось скандально и некрасиво. Папарацци погнали волну.  Ей сразу было понятно, что не отпустит, но она не вмешивалась. С ее ребенком он не сюсюкался, поначалу они просто были вежливыми и подозрительными, потом стали просто вежливыми, на выходные сын с радостью уезжал к папе. Возвращался оживленным и взволнованным, но через пару дней снова становился сдержанным и вежливым.
Сказать, что совместная жизнь принесла им счастье, было бы неправдой. На какое-то время принесла облегчение. Но петли предыдущих жизней растаскивали врозь или затягивались на шее все туже. Как раз тогда и подвернулась эта командировка в Цхинвал. Она не хотела, он настоял. Уезжал с облегчением. И это было очевидно и очень обидно. Хотя и сама она почувствовала облегчение после его отъезда. А через неделю его не стало…
Гробы вернулись символические, там было прямое попадание, и останков-то в общем и не было, просто не из чего было собирать. Там включилась его предыдущая половина, а на нее навалилась куча проблем, с квартиры опять нужно было съезжать. Зарплаты ее хватило бы на четверть. Собственно, у нее за эти годы так и не было нормальных заработков. Супер-Мега ее очень технично оттерла от пирога. В общем, лох чилийский, какие заработки?




                *     *     *

               


- Это я во всем виновата… Мне не надо было его отпускать… Нет, мне не надо было его на себе женить… И в телевизор мне тоже не надо было… И попадаться ему на глаза… Нужно было забить на это ровно после бордовых роз… И тогда… Тогда он был бы жив…
Может, не очень счастлив. Может, очень счастлив, пусть бы даже и очень счастлив, и пусть даже и не со мной! Может, мы бы даже забыли! Или даже совсем не были бы знакомы! Так и остались бы незнакомыми! Но он бы жил! Мечтал. Любил. Писал. Жил! Писал! Писал!
А я бы читала его, как совсем незнакомого человека. Не моего. Не близкого. Просто блестящего автора. Или бы даже не читала. И не знала бы никогда! Пусть бы он просто жил. Где-нибудь. И если бы когда-нибудь, читая какой-то текст, или статью, мне бы вдруг показалось, что это написал очень близкий человек, и в сердце вошло бы какое-то непонятное счастье, я бы знала, что лучшее уже случилось.
 Что это - знак, развилка, камень Бел-Горюч, что нельзя ошибиться, что судьба уберегла меня от черного поворота… От поворота, за которым могла случиться катастрофа, мог погибнуть человек, который был счастлив, которого кто-то любил и ждал, в котором кто-то нуждался, который обязан был помочь.
И, может быть, мне бы хватило сил закрыть газету со знакомым курсивом, увидеть за окном здание Театра Оперы и Балета в стиле модерн, 1912 года постройки, выйти на остановке, перейти улицу, и забыть про такое малозначительное событие, как встреча с Автором.
И я бы тогда могла думать, что где-то живет человек, которому я не сломала жизнь. Который не насифачил из-за меня еще в чьих-то судьбах, не мучился этой виной и не умер так бездарно на пике своих сил, в расцвете лет. В следующей жизни я так и сделаю. Потому что в этой я жить не могу!

И если бы он остался жив, если бы его ждали, любили, и нуждались, и он все еще был бы обязан, и он все еще был бы на месте, то может, и не такая уж большая цена - твое личное счастье! Особенно зная путь за черным поворотом и ценник, который вывешивают уже в самом конце, в тупике!
  Столько страданий, столько сложностей. Столько всего преодолеть, разрушить столько жизней вокруг себя. Чтобы назавтра отпустить в незначительную командировку, а послезавтра принять обратно гроб!


 
                *     *     *

               


Вика с Ваней вернулись с экскурсии, когда циркуль-Богословский упаковывал штатив, а Оля душевно прощалась со своей приятной собеседницей:
- Обращайтесь, всегда буду рада помочь! – она пожала Оле руку в районе запястья, развернулась и ушла, цокая отличными испанскими каблуками. Увидев Ваню с Викой, Оля сделала красивое па, пируэт, и тот самый голливудский «фак»!
- Я это сделала, представляете! - она обняла обоих, - про вашу тоже узнала, расскажу вечером, ладно? Предлагаю снова сходить в Музкомедию? – она хитренько посмотрела на Вику, та смутилась.
Они вышли на улицу. Перед ними лежало благоустроенное пространство набережной, гектаров в десять. И Викуся вздохнула в предвкушение.
- Ну что, гений репортажа, поехали, что ли, а то мне уже координатор смс-ку прислала… - сказал Богословский.
– Ну, все… встречаемся возле служебного входа в половине седьмого…, - она помахала им, догоняя своего всемогущего оператора.
Дети проводили взглядом их живописную парочку и обернулись к пруду.
- Ванька, как красиво! Такое впечатление, что люди в другом веке живут, скажи?
- Ну, да, че-то есть… - и он повел свою девушку в сторону берега.

Они позвонили бабушке, та почему-то не отвечала, - я бы вообще-то съел что-нибудь...
- Ваня, ты такой проглот!
- А че? - мы не позавтракали...


               


О МЕЧТАХ.


 

Дети охотно делятся своими мечтами, и мечтают тоже охотно. Их мир прост, и мечты тоже просты.

Вырастая, человек перестает делиться своими мечтами. Если его спросить, он начинает как-то мяться, выдумывая что-то на ходу, или попросту грустно врать, что разучился мечтать, когда закончилось детство.

В любом случае он говорит неправду, поскольку он продолжает мечтать свои детские мечты. А врет он потому, что детство действительно кончилось, и он понял всю сложность окружающего мира, почему и стесняется своих простых, примитивных до неприличия мечтаний.

О чем мечтает ребёнок? Чтобы не надо было мыть руки. Чтобы вдоволь было всяких пироженых, мороженых и лимонада. Чтобы не заставляли идти в школу к восьми часам. Хорошо бы, в самом деле, заполучить такую лампу, из которой джинн вылетает, и приказать этого джинна поколотить кое-кого из соседнего двора - раз, и еще чего-нибудь сделал с вредной бабусей снизу и математичкой - два и три соответственно. А еще хорошо бы со щукой подружиться, чтобы всё, что надо, её именем делать.

Разве мечты каждого из нас принципиально далеко ушли от этого уровня? Взрослая жизнь добавляет и меняет какие-то частности. Пятилетний мальчик мечтает похвастать друзьям игрушечной железной дорогой - спустя четверть века он покупает автомашину. А уж мечта об отсутствии надобности вставать, или о драчливом джинне и могущественной щуке и вовсе не претерпевает никаких изменений. Естественно, вдумчивый читатель (из числа тех, которые пишут в редакцию письма без подписи) укажет на то, что ребенок пребывает в счастливом незнании по поводу взаимоотношений полов, тогда как взрослый человек мечтает об оптимизации таковых взаимоотношений в своем персональном случае по сто раз на дню.

И тут нам останется лишь похлопать незадачливого читателя по плечу и указать на тот факт, что нет ничего более детского во взрослой жизни, нежели эти самые взаимоотношения.

Мы играем по сложным, чертовски сложным правилам - но рвемся при этом к невероятно простым призам. Уже ничего не принесёт мама, и не согреет она молока, и знаем мы, что джинны не сидят в лампах, а щуку не вытащишь в ведре. Зато наши мечты разрастаются, ибо мы узнаем о многих полезных и приятных вещах, о которых не знают дети.

Поэтому нам нужны власть, богатство, успех. Чтобы получить возможность кушать разные вкусности и ездить в разные страны. Чтобы забыть наконец о Проклятии будильника и Проклятии трамвая. И чтобы не надо было мыть руки, а заодно и посуду, и еще пол на лестничной клетке. Чтобы соседи были сплошь приятные люди или прижимались к стене, встретив тебя. И женщины... да, правильно - улыбались тебе. Не от радости, так хоть с надеждой. И чтоб была возможность телефонным звонком вызвать джиннов, дабы те, наконец, разобрались с соседним двором, а в рабочем разговоре сказать:

- Не надо ничего обсуждать, делайте, как я говорю. Вы что, не знаете, кто я такой? Я - консультант Щуки по особым вопросам. Вы хотите иметь дело со Щукой? Я бы вам не советовал...

Наши мечты просты и в своей простоте недоступны. Забывая помечтать вечером, мы иногда сами сбиваемся, начинаем думать, что цель серьезного человека и тонкой личности тоже непременно есть нечто серьезное и глубокое - и в результате начинаем гонять за какими-то несущественными, чисто взрослыми вещами. А в других случаях мы подсовываем такие фантики вместо конфет окружающим. Совсем как на дне рожденья, где имениннику дарят десять книг о чешском кино и философии Хайдеггера, в то время как он с пятого класса хочет очки ночного видения...

Но самое главное - мы всё больше убеждаемся, что никакие высоты не дадут нам всего желаемого. Ребенок наивен именно тем, что всерьез считает - стоит стать большим, и всё будет. Став большими, мы начинаем по-детски думать, что всё дело в богатстве; достигнув богатства - по тем же причинам стремимся к власти... пока, наконец, не начинаем устало понимать, что можно завалиться пирожными и избавиться от трамвайных тягот, но никак не избавиться от всякой дряни вроде будильника, и есть вещи, которых для тебя никто не сделает, кем бы ни был, и точно также есть еще вещи, которых никто не сделает за тебя.

Жизнь оказывается чем-то вроде курорта, который издали рисовался солнечным раем, где шелестят пальмы, окна гостиниц выходят на лазурное море, а на белоснежном песке нежатся полуодетые девы. Накопив денег и приехав, обнаруживаешь пустынный берег, грязное море, отель в пяти километрах от берега, который облюбовали пенсионного возраста супружеские пары.

Но, заглянув поутру в зеркало, снова видишь глаза, полные решимости прорваться в тот мир, где воздух свеж, ветер ласков, море и небо чисты и лучезарны, машины удобны и быстры, мужчины исполнительны, а женщины - прекрасны и открыты к сотрудничеству.

И глаза эти горят таким огнем, что сам поневоле начинаешь верить, что такой мир существует.
                (Л.К. 2005)


                *     *     *


 

Вечером они встретились возле служебного входа, и тогда стало понятно, почему здесь. Оля искала кого-то глазами, и довольно быстро нашла. Она достала из рюкзака какие-то картинки, сунула в руку Вике одну, себе - вторую и метнулась наперерез какому-то высокому мужчине:
- Сергей, можно у вас взять автограф?
Мужчина повернулся в их сторону, и Вика задохнулась, это был тот самый Суходольский в черной пачке. Только без пачки, понятно. В цивильном он выглядел довольно мощно: плечищи! Он с любопытством и польщенно слушал, что там лепила Ольга, и с большим интересом поглядывал в сторону Вики с Ваней. Оля повернулась и приглашающе помахала рукой. Дети подошли.
- Что вам написать, прелестные барышни? – спросил Сергей–Суходольский–Звезда.
- Телефон, адрес, пин код от кредитки, - не моргнув глазом выдала Оля.
- Ключ от квартиры… где деньги лежат…? – продолжил он, улыбаясь - что-нибудь еще?
- Да, три контрамарки и арабеск после спектакля, - совсем уже борзо зарядила Оля-звезда, но своего добилась, и интерес, наконец, переместился на нее.
- Танцуешь?
- Профессионально нет…Хотела…
- Балет?
- Балет, да…
- О кей, арабеск… после спектакля… ловлю на слове.... А вы танцуете?  –  спросил он Вику, подписывая ей афишку.
- Не, я – на роликах, на коньках.
- А арабеск?
- А это как?
- Ну, примерно так… - он протянул руку Оле, - тебя как зовут?
- Оля, - она положила ладонь в его руку, и превратилась в нечто нереальное: в птицу, или в рыбу с красивым хвостом, Сергей-звезда поднял Олю–звезду выше головы, прямо на высоту вытянутых рук. И она там вполне органично себя чувствовала, что характерно.
- Ой-ой, минуту, минуту - Ваня, наконец, пришел вы себя и быстро сделал несколько кадров на телефон.
Сергей опустил, наконец, свою прекрасную рыбу:
- Молодец, - сказал он Оле, - можно посмотреть? - попросил у Ивана, и все четверо склонились над телефоном.
- Обалдеть, - сказала Вика - Оля ты такая красивая, с ума сойти!
-  Я тебя вот здесь неудобно взял, да?
- Ну, да… чуть-чуть…
- Нужно повыше…да? вот тут… - и он потыкал пальцем в телефоне в одним им понятные места, - вечером повторим… Так, что там?.. контрамарки, - и он исчез в служебном ходе.
Оля была похожа на фейерверк, ликование перло из нее через все щели, и ей приходилось сдерживаться, чтобы не взорвать ближайшие дома.
 Через минуту Сергей выскочил, передал им контрамарки:
- После спектакля здесь же, - сказал он Оле, подмигнул Вике, быстро пожал руку Ивану и снова исчез.
Оля, наконец, отпустила поводья, и изобразила танец с саблями:
- Вы приносите мне удачу, - сказала она, - вы знаете?!!!

 

                *     *     *

               

 
В фойе она в двух словах рассказала, что не такой уж и ангел их Добрая Фея. Что и разлучница, и все.  Что ее сюжет одобрил шеф, и что она с завтрашнего дня работает редактором в самом центровом ящике Екатеринбурга, с испытательным сроком, понятно, и с мизерной зарплатой, но это не важно. И Бортников сдохнет! от зависти… Они снова попытались набрать Глафиру, она так и не появилась на связи.
Спектакль смотрелся совсем по-другому. Может, и игрался совсем по-другому, потому что весь был для наших девочек. И Суходольский сегодня был исключительно их артистом. После спектакля они ушли на Плотинку и там, на газончике, сделали правильный арабеск. Потом Оля даже научила Вику, что и как, и она тоже попробовала себя в роли Рыбы. Получилось у нее не так красиво, Суходольский сказал, что с балансом не очень, но все равно похвалил, и мускулатуру, и растяжку. И у него были такие прекрасные руки! – и сильные, и мягкие, и смелые. Но было уже очень темно, чтобы снимать, поэтому и ее позор, и ее смущение остались только переживанием.
Потом они зашли на летнюю веранду в «Космосе», считай на крышу, там уселись возле самых перил и долго сидели в самом красивом месте Екатеринбурга, глядя на пруд и слушая электрическую музыку или химическую? - «унц-унц, унц, унц, унц-уцн», это было так приятно, что не «белый лебедь на пруду». Современному городу – современную музыку. Они даже немножечко потанцевали. Оля с Суходольским так вообще зажигали – танцоры, дак! А наши – натоптались за день – туристы, куда деваться!
До постели они едва добрались, очень довольные, очень пьяные, и очень усталые! Суходольский сначала не хотел идти, все спрашивал про парня, с которым… но Оля его уговорила, сказала, «не думай, да и все», и утром у них возникла очередь в ванную.  А в обед они уже уезжали:
- Эх, жалко, времени мало, могли бы куда-нибудь в дикую природу смотаться. Ну, ниче, в следующий раз, - оптимистично загадала Оля, закидывая рюкзак на плечи.
- Нет, лучше уж вы к нам! - пошутил Ваня.
- Я-то вообще легко, ловлю на слове, - сказала Оля, и Ваня засиял. Вика тоже, но Ваня больше.
Оля обняла их обоих. Получился такой трилистник:
- Короче, ключи - в почтовый ящик, телефоны у меня есть, встретимся в сети… Вы мне так помогли, вы себе не представляете!
- Мы? Да мы-то что? Тебе спасибо!
-  Вы на меня так смотрели, что я чувствовала себя круче, чем яйца! – она расцеловала обоих в щеки и убежала на новую работу.
С дороги прислала СМС-ку «Я на Суходольского полгода ходила смотреть. А с вами – раз, и все!»