Соло на бэк-вокале. Глава 34

У Горбачевского был друг – Васильев. Он вернулся к первой жене от второй, страстно любимой, после того как выяснил, что она не любит, не хочет, и даже запрещает ему эти питерские осенние радости. Вам это странно? Мне – нет. Если бы мне запретили грибы, я бы тоже призадумалась, почему не учитываются мои интересы, и что, в таком случае, я получаю взамен?

Но у меня такого не было. Все мои мужчины грибы одобряли. Вернее, наоборот, я одобряла пристрастия своих мужчин. Я вообще не считаю грибы питерской фишкой. Скорее российской. Даже советской. И совершенно точно знаю, что сейчас - в конце лета грибы собирают в Новосибирске, Омске, Томске, Северном Казахстане, Тюмени, Екатеринбурге, Смоленске, Вологде, Новгороде, Пскове, ну, и в Питере. всем привет!

 В советские времена это было настолько аутентично, что конторы заказывали автобусы и вывозили своих работников по грибы. Одно из предприятий, на котором я работала в юности, построило даже базу отдыха в грибных местах. И там была огромная кухня на восемь газовых плит, чтобы можно было переработать, хотя бы первично, то, что добыто отдыхающими. И на август-сентябрь места бронировали в январе.


И так каждую осень. Я помню, мать с отцом привезли как-то восемь мешков с грибами, еще папкину майку, завязанную снизу, и кальсоны, тоже завязанные снизу на узлы, вывалили это все в зале на огромную клеенку и усадили нас перебирать. Я чуть с ума не сошла! Через час завалили ванну груздями. Еще через час заставили кухню кастрюлями с подберезовиками, Катька, как всегда, свалила, мы с Мишкой вдвоем отдувались. Очень быстро надоело. Только папка выносил это с философским спокойствием, и еще через час пересадил нас к ванне отмывать грузди.


 Потом они целых две недели занимали на кухне почетное место - солились в огромной зеленой кастрюле, очень вкусно пахли чесноком и укропом, и очень противно выглядели - рассол был такой мутный, рыжий и пенился, бе! Мать вспоминает, что тогда получилось пять пятилитровых банок соленых груздей. И это было так вкусно! Сколько ни пробовала соленых грибов, так ничего подобного больше и не ела!


- Вань, а че они Олю не любят?
- Кто они?
- Бабуси мои.
- А они че, не любят?
- Говорят, что она хочет, чтобы я слушала и хавала, все, что дают…
- Э-э-э… Оля?
- Да? Ты тоже так считаешь.
- Не-а… Да я как-то и не думал.
- А я ей сказала, что я все равно за тебя, а она сердится.
- Да и пусть сердится… О, ничесе! Смотри сколько!
- Подожди, сфоткаю.


Поляна, на которую они вышли, была усыпана красными подосиновиками.

 
- Обалдеть! Я никогда столько не видел.
- И я!
- Давай считать?
- Давай.
Они насчитали сначала пятьдесят, аукнули Глафиру, потом вместе - двести пятьдесят. И после этого им уже пришлось возвращаться, иначе бы пришлось снимать какую-нибудь одежду и мастерить дополнительные сумки. А им столько и не надо было.
- Ну, что вам могу сказать, дорогие дети! Ни за что на свете, не ходите…  в августе по грибы…




                *     *     *

               


Видимо, это семейное развлечение, потому что в следующий раз я каталась по грибы уже с первым мужем.  По казахским степям, на его шикарном мотоцикле… Сатурн…? Спартак…?.. Спорт!  Иж Планета Спорт! В мои времена моцик был уже довольно потрепанный, хотя все еще спортивный старичок. Мы были такие красивые!  «Он в каске, как дьявол, очки со слюдой, бордовая Ява, как конь молодой!» (Ю. Визбор)
 
Муж знал, куда ехать, где и что собирать. В степи растут шампиньоны, красивые французские грибы, похожие на белые мухоморы, в розовых подъюбниках, вкусные, как сыроежки. Но ездили мы, конечно, не за ними.

Степи в наших местах приятно разнообразили березовые и осиновые перелески, на довольно значительном удаление друг от друга, но это если пешком, а на мотоцикле – удобно, и даже приятно.

В этих перелесках росли прекрасные подосиновики и подберезовики. Крепкие ножки с березовым рисунком, красные и черные шапочки, такое удовольствие шарить глазами по усыпанной листвой земле, такая радость наткнуться взглядом на нарядную шляпку!

Перелески были похожи на ватрушки: внутри – болото, по краям – деревья. Мы расходились по опушке в разные стороны от мотоцикла и встречались на той стороне. После этих маленьких и безопасных лесочков, меня сильно напрягал уральский лес.


 Уральский лес такой – высо-о-окий. Корабельные сосны. Прозрачный насквозь – никакого подшерстка. Черничник – в худшем случае. Сейчас эти леса затянуло малиной и черемухой, и они непроходимые, а тогда можно было пройти в кедах и в майке без рукавов, заблудиться в этих сосновых стволах, по-индейски разрисованных V-образными порезами для сбора живицы.

Вот только непонятно было, где тут растут эти, гад, грибы? На Урале я так и не знаю мест, где растут грибы.  А папка умудрялся по дороге на дачу (четыре километра) насобирать на такую - основательную жареху, тетка – на супчик. А мы – как-то без успеха. Так-то я без фанатизма, и без амбиций, я вообще - «глаз подхарчить», как говорил Горбачевский. Ну, просто если в лесу есть грибы, то только дурак их не найдет. Я – что-то такое. Если меня ведет опытный грибник, я тоже насобираю. Я такие – запасные руки.

- Ну, дети, что мы натворили!
- А че такое? - Ваня водрузил рюкзак на спину и взял по корзине в обе руки.
- Мы ж теперь на весь вечер обречены на возню с грибами - Глафира забрала у Вани свою пустую корзинку.
- Вика, давай ты пойдешь по тропинке…
- А че?
 - А то ты по лесу еще насобираешь, и я, а так я буду смотреть на твои ноги, и не буду отвлекаться.
Вика польщенно хихикнула, поцеловала Ваню в щеку и послушно вырулила на тропинку.
Глафира пошла следом, в тайне надеясь, что гипноз Викиных прелестей не собьёт ее с пути, и она еще сможет чуть-чуть пошуршать по дороге.

Мне нравится процесс: движение, поиск, находка, осознание приобретения, возможность похвастаться. Но больше процесса мне нравится атмосфера (а нынешнее словечко «атмосферный»: атмосферный фильм! атмосферный паб! - отношу про себя именно к этому процессу) Цвет.  Запах.  Воздух.  Объем. Простор.  Покой.  Тишина.  Температура. То, как отпускает напряжение, раздражение, расслабляются мышцы, приходят такие легкие мысли. Или, наоборот, весомые. Или веселые, или еще какие-нибудь.

Еще мне нравится сам предмет поиска. Сами грибы. Они такие хорошенькие! Вызывают столько чувств. Опять же форма. У меня на счет формы – пунктик. А в этой форме есть что-то фалличное! Но не в смысле Сатурна, а в смысле Амурчика – такая игрушечка! Нет, большие грибы тоже ничего. Но маленькие лучше, даже не знаю почему. Такая младенческая невинная красота.

 Когда я сказала об этом своему второму мужу, он обиделся. Он вообще легко обижался за свое мочо. Но грибы любил, как спорт, как способ самоутвердиться, он, правда, привносил в мероприятие дух соперничества, и от этого – нервозность: больше, быстрее, лучше!  Это несколько понижало вибрации. Но все равно, когда с человеком можно поехать за грибами, это, видимо, как в горы, или в разведку.

Они вернулись домой еще засветло, приспособились к большому обеденному столу чистить и разбирать добычу. Тут обнаружилось, что у всех разные представления о том, что в грибах следует чистить. Они сколько-то поспорили, а потом пришли к компромиссному решению: каждый в зоне своей ответственности определяется с технологией самостоятельно. Так Ваня, чистил грибы, как считал нужным. Вика их мыла и резала, как ей казалось правильным, и Глафире ничего не оставалось, как принимать обработанные грибы и жарить их на всех доступных сковородках. Еще по ходу возникла идея и вовсе не жарить, а так и заморозить чищенные и резаные, и в морозильной камере произвели уплотнение.

А когда я купила дом в деревне, то походы за грибами приобрели настоящее эпическое значение. Здесь грибники – добытчики. Для многих - это бизнес. Они и ягоды собирают так, не по-детски: по двести-триста килограмм за сезон. Одна тетка мне на прошлой неделе сказала, что засолила уже пять ведер грибов. Я открыла рот и покивала, «вы так любите соленые грибы?» - «Да я не ем, у меня поджелудочная, я их продаю зимой, у меня и покупатели постоянные!»
 
Я грибы тоже почти не ем. У меня в морозильнике с прошлого года подберезовиков – на две большие сковородки. Так и не пожарила. В деревне – только что собранные – это да! – как окрошку, или щавелевый суп – раз в сезон. А потом уже опять неохота.

Я их собирать люблю. Особенно возле нашей деревни. Их тут так много! Все соседние деревни ходят и по грибы и по ягоды – в наши болота. У нас подберезовиков, как в Репино – свинушек. Белые – реже, но тоже хватает. Хотя я их от черноголовиков – уверенно так и не отличаю.


 

Через какое-то время вопрос снова вернулся к Оле. Теперь они поспорили по поводу права на собственное мнение.
- Ну, Оля тебе изложила свое мнение, и спрашивает, ну как? Она зачем спрашивает? Чтобы услышать твое мнение? Принять к сведению, или просто хочет услышать восхищение в твоем голосе?
- Да, какая разница, я ее подруга!
- Да есть разница, Вика! если твоя подруга завтра скажет тебе забраться на телевышку и сигануть оттуда вверх тормашками, наверное, ты включишь мозги!.. Вопрос для меня в другом, кто за это будет отвечать, если ты все-таки не включишь и сиганешь? Она ведь скажет, что просто высказала мнение, а ты, или Ваня – сами виноваты!
- А причем тут Ваня?
- Да при том, что у него мозги были включены, и он сразу увидел это «вверх тормашками». Но Оле это не понравилось! И значит, если бы у тебя были включены мозги – ты бы ей точно так же не понравилась, как Ваня…

- Ваня ей как раз очень даже нравится! – выпалила Вика, перепугано глянула на Ваню, увидела, как он заливается краской, и выкрикнула: - Все, не могу больше, не мучьте меня! Не хочу об этом думать!!

 Она сняла и швырнула фартук, и ушла на веранду, чуть ли не хлопнув дверью. Ваня постоял минуту. Снял свой фартук, перчатки и тоже вышел на веранду. Глафира присела перед форточкой и закурила свою неизменную папироску.

«Молодежь!» -  она мечтательно выдохнула дым.

Потом позвонила ЛЛ:

- Ну, привет, инвалидик, как ты там?.. А мы по грибы ходили, Ваня с Викой такое место нашли…

 Потом она освободила одну из сковородок, и высыпала на нее картошку, порезанную на деревенские дольки. Милые бранятся – только тешатся. Помирятся, придут, попросят кушать.



А в Архангельске говорят, за грибами ходят как на сенокос. Вот вышли за околицу, встали рядами, и пошли собирать, так же рядами. Они и едят их без картошки, вообще без ничего. Но может, я и вру, это нам рассказывала педагогиня по фольклору, они там целый месяц пословицы собирали. И грибов она с той поры вообще не выносит. А я выношу. Я очень мало бываю в деревне, не успеваю пресытиться.

 И там все так удобно. Горбачевский с Васильевым, как питерские, нам бы позавидовали, так удобно у нас собирать грибы. Я вспоминаю, какое это мучение – возвращаться - из лесу в город! Ты такой прозрачный, как стекло, как после службы, вот точно, как после службы!  А тебя - с корзинами - на электричку – пихают - или в автобус - давка, народ!  Да, даже если на машине. А потом еще и дома с ними возни до ночи.

 А тут ушел в лес – нагуля-ался, намолча-ался, надыша-ался, потом грибы принес домой, можно все оставить до завтра. Утром встал, без суеты что-то с ними сделал. Когда я бываю в деревне одна, я вообще ничего не включаю, так и живу в тишине. Думаю себе что-нибудь, песенки пою: «как па-па-асть на а-аст-ра-ва, е-э-с-ли не иде-ом к мо-о-рю!» Типа того. А еще грибы – это значит, что уже осень. Даже июльские грибы – это уже осень.

 Все как-то не верится, что лето кончилось. Какое-то тоскливое беспокойство. Как будто ключи потерял, или кошелек с зарплатой, все не веришь, что с концами. Может, еще здесь поискать? Может, за подкладку завалились? Да нет же! Ключи выбросила, зарплату про…бала! И сердце осыпается песком в желудок. Лето кончилось.
 
Ничего не исполнило, что обещало. Отпуска – не было. Тепла – не было, одни дожди. Моря - не было. Зачем, спрашивается, шила платье? Солнца – не было. Было, но в другом регионе, но мне-то от этого, что за радость? Ничего не подарило. Ни с кем не познакомило. Звезды не падали. Счастье не светило. Одни утраты.

 Расклеилась.  Прости. Спасибо тебе! Прости за капризы. Я соберу тебе узелок. Брусничного варенья, маринованных грибочков, вот такусеньких, как копеечки. Можно хлеба испечь? - без понтов, в хлебопечке. Душицы к чаю. Может, по рюмашке? на ход ноги.

 Жаль, что ты общее.  Возвращайся.  Буду ждать (ЛЛ)





                *     *     *

               


Дети уезжали на следующий день. После каши и Ваниного купания в озере. С полным рюкзаком трофеев. На часовой электричке. За обедом они последний раз повздорили. Вика сказала, что на днях у нее было чувство, что у них с Ваней три дочки: Глаша, Лена, и Оля. Ваня хрюкнул от смеха:
- Че ты смеешься! - обиделась Викуся - А теперь получается, что дети перессорились и я не знаю, как их всех помирить.
- Спасибо тебе, родная! - сказала Глафира, и Ване даже показалось, что она растрогалась почти до слез. Она сходила за чайником, начала разливать чай и рассказывать:
- Есть такой спектакль в ТЮЗе, много где. Пьеса у Брехта называется «Кавказский меловой круг», не слышали?
- Не-а.
-  Ну, там история долгая, а название такое... почти случайное. Хотя… Там две героини – две женщины – оспаривают материнство… Одна из них  - реальная мать, другая – приемная, но приемная – вырастила этого ребенка, прям из пеленок, и вот судья  чертит круг, и ставит ребенка в центр,  а он маленький – два года, и предлагает мамашам его перетянуть: кто перетянет, тот и мать… Подай мне пожалуйста сахар…
Вика зачарованно подала сахар Глафире.
- Ну, и вот… он хлопает в ладоши, они – тянут, ребенок орет, приемная  отпускает…
- И че?
- Ну, эксперимент не удался… Судья опять хлопает в ладоши, они - опять тянут, ребенок - опять орет, приемная – опять отпускает…
- И че?
- Ну, вот, на третий раз все повторяется, настоящая мать говорит, сколько можно, я условия выполнила, все отдавайте мне ребенка.
- Кошмар! И че? - Викуся приготовилась плакать.
- А судья говорит: «Э-э! Нет, дорогая!.. Настоящая мать не стала бы рвать на части дорогое тело, сердце, и все такое…»
- Да? Молодец какой, судья!
- Ну, да, это к вопросу – станет ли любящий рвать сердце любимому? - и Глафира подвинула к себе вазочку с вареньем - Я не стану мучить тебя, дорогая моя мама Вика. И оспаривать вас у Оли… Если только сами захотите приехать, я буду рада. Если нет, ну, что ж на нет и суда нет…
- Ну, что вы! – снова приготовилась заплакать Вика.
У порога она обняла их обоих, получился такой трилистник, и Вика даже вздрогнула. Дежа вю.




О ЧУЖОЙ ВОЙНЕ.



 
С войной всё ясно. Куда интересней и запутанней другая тема: наше к ней отношение.
Или – почему мы её так любим?
Герой одного хорошего фильма говорил, что любит погони – когда тебя догоняют, некогда думать. Война приносит всё ту же прекрасную простоту, она в этом смысле похожа на любовь. Вот враги, которые не могут быть правы, которых незачем стараться понять. Вот друзья, которые не могут быть виноваты: когда еще бывает такое чувство человеческой общности. Ты сам уже не прав и не виноват: сами эти понятия потеряли смысл. А-а-а! Они лезут! Мы ломим! Думать незачем и некогда.
Возможно, именно поэтому войны начинаются с такой легкостью: люди охотно растворяют свои сомнения в опьянении ненавистью, радуются тому, что та самая ненависть, которую до сих пор приходилось давить в себе, наконец перестала быть постыдной и даже именуется «праведной».
Самое страшное, что это дьявольское воодушевление на лицах не только агрессоров, но и многих противников войны. Если его не разглядеть вовремя, можно прослезиться от невиданного по накалу пацифистского ажиотажа, наблюдаемого по сторонам. Ах, как люди ненавидят насилие и попрание международного права! Какие у людей прекрасные души! Почему этого не видно было раньше? И очень хочется быть с ними: когда еще испытаешь такое чувство человеческой общности! А-а-а! Они лезут! Мы ломим!
Но глаза борцов с войной лучатся каким-то радостным упоением, никак не соответствующим трагичности момента, на которую они упирают. Гневно говоря о невинно страдающих детях, они тут же с радостью предвкушают гибель детей с другой стороны. Дальше – больше: некий певец записывает гимн про страдающего тирана, его с восторгом показывают местные телеканалы. А вот и солидная российская газета на 1 апреля публикует подборку анекдотов и шуток про войну.
Нет, не сострадание ими движет, а та же ненависть. Люди, вчера ненавидевшие «урюков», сегодня их возлюбили, потому что на тех напала страна, еще более ими ненавидимая. И теперь их радует, что для ненависти этой нашлось, наконец, основание более достойное, нежели отвратный вкус гамбургеров или, тем более, зависть к чужой сытой жизни. Нынешние пацифисты вчера не ужасались от взрывов, зачисток, бомбежек. Тут ведь, оказывается, принципиально, кто кого взрывает. Если тех, кого мы не любим – мы, пусть и с оглядкой, будем аплодировать рекам крови. Если те, кого мы не любим – нашему возмущению не будет предела.
Но мир невозможно упростить, война лишь ярче демонстрирует его сложность, делая её нестерпимо трагичной. Одномерная логика не работает: неправота одного не делает автоматически правым его противника. Если кого-то двинули по роже, ему стоит сострадать, но это еще не причина его любить или уважать.
Борцы с тиранами ведут себя, как тираны, люди защищают свою свободу быть несвободными, и всё перевернулось: совесть и честь заставляют тебя осудить произвол, но при этом ты с ужасом видишь, что оказался в одном ряду с теми, кому всегда были ненавистны даже не твои взгляды, а само твоё право их иметь. Иначе и быть не могло на войне невежества с несправедливостью, на которой каждый выстрел – в тебя, и победа любой стороны – твоё поражение.
Самая страшная война – война чужая; та война, на которой у тебя нет желания встать ни на одну из сторон.   (Л.К. 2004)