Соло на бэк-вокале. Глава 35

Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле,
Как мало, наверное, необходимо:
Замерзнув вконец, оказаться в тепле,
Где доброе слово, да чай на столе,
Спирта глоток, да затяжка дыма...
                Э Асадов.


 
                *     *     *



               

ЛЛ выздоравливала медленно и скучно. Больных сердцем ограничивают в первую очередь в движение. Даже в туалет не пускают, только на утку.  Это самое тяжелое в больнице. К счастью, она лежала в отдельной палате, и ей, хотя бы, не приходилось делать это публично
Количество посещений было ограничено. Но поскольку сроки пребывания в этом отделение тоже были не хилые, все успевали побывать у нее не по одному разу. Она даже сделала некое подобие расписания: «Сыночка, сегодня не приходи, сегодня ко мне Мила придет…» Или «Глафира Андреевна мне пирогов привезла на целый взвод, так что вы со Светочкой придите сегодня, пока свежие…»
Она написала лекцию по Тургеневу. Перечитала Куприна. Написала записку о конформизме. Начала обдумывать Купринский урок… И тут опять сорвалась на его тексты…

О дороге

... Едва ты проезжаешь Логроньо и дорожный указатель своротка на Памплону, на обочинах начинают всё чаще мелькать идущие на запад фигуры. Притормаживать и предлагать им подвести бесполезно - они идут пешком. Они обязаны пройти свой путь пешком. И идут - откуда-то из Франции, Германии, Польши.

По всей видимости, это последняя оставшаяся на свете Дорога - на самый край Европы, в Сантьяго, где похоронен один из апостолов. Идущие верят, что прикосновение к священным камням снимает грехи. Конечно, это наивность. Грехи если что-то и снимает, то собственное желание их снять, решимость это сделать настолько глубокая, что человек собирается в путь и проходит по нему. Получается, к моменту прикосновения грехи уже сняты - если их вообще можно снять, наши грехи.
Еще считается, что паломничество меняет человека. И вот с этим поспорить трудно: как не измениться, пройдя тысячу-другую километров. Тут даже не столь важно, какова цель, куда идёт человек. Важно намотать километраж. Важность цели - это ловушка для простаков, заставляющая их пройти нужное расстояние.

Дорога освобождает человека, вырывая его из круга привычных мыслей и дел. Оставшись дома, измениться практически невозможно; этого не дадут сделать стены; пока ты видишь обои, знакомые с детства, ты остаешься ребенком. Дома, опять же, всё просто и ясно, и незачем думать. И как-то некогда.

 Вот вы вчера много думали о жизни и судьбе? заглядывали себе в душу? А позавчера? Даже если и хочешь это сделать, мозги и глаза как-то не доходят…

В дороге же, напротив, и делать больше нечего, кроме как думать и смотреть. Ты восхитительно легок; вокруг тебя нет ничего, что ты снова увидишь через пять минут; того, к чему ты привык, больше нет. Неважно, куда идти: всякая дорога - это дорога в себя.

Возможно, ты вообще не представляешь, куда идёшь. Или идёшь туда, где тебя никто не ждёт, и потому ты не связан мучительным условием появиться до контрольного времени. Ты вообще не связан ничем. Ты чувствуешь, что тебе есть смысл думать о себе и о мире, потому что ты можешь повернуть направо, а можешь налево, а можешь и вовсе остановиться.
                Если это Дорога! .( ЛК)



Говорить о том, что они не были счастливы вместе, тоже было бы неправдой. Просто, может быть, это счастье было мало кому понятно. Когда два математика обсуждают теорему, подслеповато рисуя на доске крючки и цифры, никому ведь не приходит в голову упрекать их  союз в отсутствие семейного счастья. Просто случается, что один из них – на коблах и в блузке.
 Когда два поэта ночь напролет читают друг другу стихи: свои, другого или чужие, несправедливо упрекать их в отсутствие близости. Вероятно, их близость в этот момент значительно глубже общепринятой и среднестатистической. И еще вероятнее, что это и не любовь вовсе, в общепринятом и среднестатистическом смысле. Может, они вообще назначили другой смысл Эросу, с большой буквы Э, невольными свидетелями и участниками которого стали.
И такая близость, внутри тандема, накладывает обязательства несоизмеримо более серьезные.
Партнеры становятся взыскательны до склочности, требуют запредельного понимания и не прощают элементарных ошибок. Не говоря уже о грубых. Грубые ошибки превращаются в преступления не совместимые с жизнью. По крайней мере, совместной. И то, что простилось бы партнеру попроще без раздумий и компенсаций, между поэтами становится поводом к скандалу, к мучительным выясняловкам, к разводу.
Ситуации бытовые невыносимо усложнялись тем, что каждый отлично понимал, что в этой связи почувствовал другой. Ну, и потом, они любили. По - разному. Но оба. Началось-то с жалости, нежности, желания сделать другого счастливым. Неудачи в самом главном, лишали смысла весь проект.




                *     *     * 

   


Он еще привычно теоретизировал по поводу любви, как по поводу бизнеса, то ли всерьез, то ли в шутку разрабатывал стратегии развития. Но сам уже все рушил, ломал и запутывал в их мало жилом доме, любовная лодка шла прямым курсом на риф, под названием «быт», и они оба сначала просто с раздражением, а потом и с ужасом смотрели на приметы надвигающейся катастрофы.

Она и изначально разительно отличалась от его гламурного окружения, самоубийственно комплексовала по поводу дорогого тряпья, запредельных ценников и вальяжности окружающей публики. И с энтузиазмом поддерживала эту волну разрушения:
- Эта чашка стоит половину моей зарплаты!.. Естественно, это не моя чашка… И я не могу это разбить…
- Лучше бы ты ее уже разбила! - глянул он из-за так приятно начавшегося бифштекса…
-  Я боюсь поворачиваться в твоем доме!.. В нем нет ничего человеческого!.. Я ненавижу тряпки, которые ты купил!.. потому что тряпки, в которых я ходила до тебя – не хуже сшиты и сделаны!
- Ну, может, ты тогда переоденешься обратно?.. Я еще об ЭТОМ не думал! Можно, я поем? – спросил он. И она замолчала до конца бифштекса.
-  У меня мама – белошвейка, я в крое тоже понимаю, и получше твоего, но мои у тебя почему-то не котируются… Почему?.. Потому что без бирок!.. Кто те люди, на показ которым ты потратил такие деньги? Почему они теперь решают за меня, какие бирки мне носить!
- Послушай, сумасшедшая ты баба! я нашел бы этим деньгам другое применение, честное слово, и я их просто от сердца оторвал, по правде сказать! Что тебя, кроме этого, не устраивает?
- Я ненавижу твой пригламуреный мир! – она сидела за обеденным столом как за партой, аккуратно сложив руки, как первоклассница: - Я хочу жить в доме, в котором посуду можно разбить, трусы порвать, мужа послать на ***!
-Торговка! - он бросил вилку, вышел из-за стола, и, засунув руки в карманы, отошел к окну…
- Македонский!.. – она тоже резко отодвинула стул, забралась на диван с ногами, расправила красивую пышную юбку из органзы от Лорана и уселась, спрятав руки в рукава, - Имиджмейкер! Я в твоем окружение не видела ни одной стильной женщины!.. Они все в бирках!
- Ну, вот видишь, значит все-такие есть объяснение биркам!
-  Они все в Пьере Кордене, как в советских формовках… Зачем они мне? Зачем я с ними мирюсь? Потому что они тебе зачем-то сдались!
- Ты просто ревнуешь…
- Я не просто ревную! Я чудовищно ревную! – она вскочила с дивана и пересела в кресло у камина, вернее, не камина, конечно, а такой стилизованной под камин штуки. Он называл это «камином Папы Карло», когда они сюда только переехали и еще любили этот дом. Он по-прежнему стоял у окна, сунув руки в карманы, спиной выражая полное неприятие.
Она набрала воздуха, и на выдохе попросила:
- Прости меня?.. Сама не знаю, что несу!.. Мне так нравится эта юбочка… И вообще мне нравятся одежки, которые ты покупаешь, - она пересела на высокий барный стул,  лохматая как хризантема, в такой же пушистой юбочке, которая ее очень стройнила, в купе с трикотажной фуфайкой… э-э-э… лонг-сли-вом, похожим на гимнастический купальник… - Я так хотела тебе понравиться!
Он так и не повернулся. Она помаялась еще минуту, потом сползла со своего высокого стула, подошла к нему сзади и робко прикоснулась к спине:
- Прости…, прости, прости, прости… - шептала она, уткнувшись ему в спину, - прости, прости… Не могу без тебя, люблю тебя…, ненавижу…,  потом опять люблю, - она погладила его по спине, по плечам, по рукам, потом обняла его за талию, и он, наконец, вынул руки из карманов.
Потом они занимались сексом на ковре, привезенном из Танжера, который он так долго выбирал, что она успела обойти весь рынок, заскучать, накупить браслетиков и прочих сувенирчиков, выпить банку пива и снова заскучать. Вернувшись в номер, они тогда же его и опробовали: «а, так вот почему такой выбор…» - сказала она. Примечательными в ковре были длина ворса и фактура, потому что рисунок был вполне классический, а цвет они поменяли в последнюю минуту: «Почему красный?» - спросила она. «Почему нет?»  «...Да ну, как в совдепии…» И они поменяли на бежево-зеленый.
Она оценила его только голой спиной - нежнейшее прикосновение, плюшевый медведь - все встало на свои места! Ему нравилось, когда ковер снизу, а она сверху.  Ее взрослый мальчик фанател от плюшевых медведЕй. Кроме того, его, похоже, интриговал этот мусульманский колорит, запах ганджубаса, жаркий город и властный секс. Вечное море из окна, вечно голое тело, вечно страждущее любви…
- Если мы разойдемся… что ты сделаешь с ковром? - спросила она…
Он сфокусировал взгляд, долго рассматривал ее лицо, потом фигуру, потом одернул юбочку из органзы – единственное, что на ней оставалось из одежды, долго поцеловал в грудь и спросил:
- А какие идеи?
- Пообещай мне, что ни с кем больше не будешь на нем заниматься сексом…
- Какая же ты дурочка? – и он уткнулся лицом в ложбину между ее грудей.
- Пообещай! - настаивала она, вороша волосы у него на затылке.
- Клянусь! - сказал он, ни разу не клятвенным тоном.
Она засмеялась и обняла его всего, как плюшевого медведя: покрепче обхватила руками, повыше закинула ногу, путаясь в юбочке из органзы, вдохнула его запах:
- Почему же мы такие несчастные? - спросила она и услышала, как он хмыкнул.

То, чем каждый был для другого на протяжении многих лет, перекочевало изнутри наружу и, утратило сакральный смысл, утратило главное – функцию внутренней опоры, способной поддерживать изнутри физический каркас реальной жизни. Реальность оказалась тяжелее, грубее и жестче. Их реальная связь сделал обоих беспомощными и уязвимыми. Вдвойне. За себя и за того парня.


 


О ГЕОПОЛИТИКЕ.


 

Мужчины созданы для войны, как женщины - для любви. Потому мужчины могут любить, только хорошенько повоевав, а женщины, полюбив, немедленно начинают воевать либо с другими женщинами, либо, в случае отсутствия таковых, с возлюбленным. Когда возлюбленного в зоне поражения нет, то они воюют сами с собой.

Однако и с войной, и с любовью нынче большие проблемы: первую вытесняют из жизни многочисленные запреты и осуждения, вторую - как раз отсутствие таковых. Став разрешенной и даже обязательной, любовь утратила свою сакральность и сделалась скучна. Раньше, когда все таились друг от друга, у каждого была иллюзия, что "если я влюбляюсь, то как-то по-особенному". Сейчас, когда любишь, не оставляет неприятное ощущение, что ты кого-то цитируешь, и тебя сейчас поймают на плагиате.

Война же, напротив, стала тайной - это самое первое прилагательное, которое само собой прилагается, приклеивается к слову "война". Даже когда война вовсю идёт, её называют как угодно, только не "война", ибо сейчас положено постоянно улыбаться. Вообще-то мы такие хорошие, что всех любим, и никогда не станем воевать. Вообще-то мы такие хорошие, что нас все любят, и никогда не станут воевать против нас. Ну, найдётся подчас горстка негодяев, которые нас и которых мы, так разве ж это война...

А уж мирная жизнь стала и вовсе мирной. Уже не редкость мужчина, который и сам никому никогда морду не бил, и свою сохранил. Он тоже всех любит. Всё, что он делает, продиктовано заботой о ближнем. Например, если он кого-то увольняет, то говорит: "Ему надо идти вперед, развиваться", а отбив невесту у друга, проникновенно произносит: "Они вместе были бы несчастливы". И тут уж не "кто кого", а кто о ком первым и лучше позаботится. Это тоже война, однако от такой войны удовольствие может получить только очень утонченный мужчина.

Если главные занятия уходят в небытие, что же остается? У женщин во все времена заменою любви было рукоделие; сто лет назад - вязание, сегодня шейпинг. У мужчин вместо войны футбол и геополитика. Футбол - это воспоминание о той старой-доброй войне с копьями и мечами, которая когда-то была; вся эта беготня завораживает даже самого равнодушного человека.

Придя в кафе с телевизором на деловые переговоры, он через какое-то время ловит себя на том, что косит глазом в экран. Да еще вдруг расстраивается, и спешно пытается понять, что же его расстроило. Вроде и печенку хорошо прожаренную подали, и собеседник перед твоей заботой капитулирует - а что-то не так. Отмотав пленку назад, он с удивлением понимает: расстроился он оттого, что № 5 в желтой майке выпнул мячик из ног у № 17 в красной майке. Но тут желтые забивают красным, и отчего-то хочется кому-нибудь позвонить как можно быстрее и радостно сказать "Уже три-два!"

События на экране завораживают своей простотой и чистотой. Там происходят новости, которые хочется пересказывать, потому что это простые и понятные новости. Это не твои победы и поражения, которые не объяснить никому, настолько там всё сложно. И это даже здорово, потому что о них нельзя рассказывать никому.

Геополитика же - наука о том, за что надо воевать государствам. Раз уж нельзя воевать, давайте хоть поговорим всласть, с кем бы мы воевали: это как "Плейбой" разглядывать. Это общественно-полезная наука, ибо занятие ею любого пионера или сторожа возвышает - примерно до уровня генералиссимуса. Он начинает употреблять слово "ибо", перестает плеваться в лифте.

Нельзя не отметить, что увлечение геополитикой более приятно, чем футболом, и те, чьи сердца открыты только поэзии пасов и офсайдов, сильно проигрывают, поскольку куда больше нервничают и расстраиваются. Гегемония США - штука малоприятная, однако трудно представить себе человека, который бы изводился бы по этому поводу так же, как изводятся из-за выигрыша японцев.

Впрочем, сегодня оба занятия слились. В полуфинале чемпионата по исконно европейской игре две азиатские команды, одна латиноамериканская и только одна европейская. Более яркой иллюстрации смены лидеров в современном мире и придумать невозможно. Великие народы велики во всем - и в сборке телевизоров, и в шитье кожаных курток, и в футболе.

За очками и голами следует видеть железную поступь Истории.
                (Л.К.2007)





Сказать, что они не были счастливы вдвоем - было бы неправдой. Ей никогда так легко и сладко не путешествовалось. Начнем с того, что все ее путешествия были связаны в основном с переездами, или с командировками, или с семейным отдыхом, где все равно, сильно не расслабишься – ребенок. С ним - главным ребенком была она.
 Он вдумчиво планировал поездку: придирчиво и изобретательно, как опытный путешественник.  Дешевых понтов не колотил, во всех его тратах была целесообразность и толк: в Европе брал  путевки с завтраками « все равно в город уйдем и на ужин не успеем, а отели там все неплохие»,  на море выбирал дорогие отели и «ол инклюзив» - «чтобы не считать коктейли и не махать лопатником на каждом углу».  Ей с ним всегда вспоминались чьи-то мемуары, как Гумилев писал, типа Белому в Москву: «Мы с Анной в Европе, ты мне должен восемь рублей, пошли их, пожалуйста, в Амстердам на мое имя на «до востребования»? Восьмого числа мы будем там…» 
Он подолгу обдумывал подарки, и если уж что-то покупал, то в этом был смысл, и стиль, и шик. Она всегда чувствовала себя немного гостьей на его празднике жизни. Это было так приятно, как в детстве, быть избавленной от необходимости выбирать. Тем более что любой выбор для нее все равно был - пальцем в небо.
Он любил экскурсии, как маньяк-энциклопедист – поглощал ложками любую инфу, мгновенно переваривал, и уже к вечеру пользовался, как своей. Она была тугодум и медленный газ, думала глазами, и поэтому просто послушно ходила за ним как хвостик, куда поведут. Тем более что ему можно было доверять, поведут - куда надо. В Европе они, кроме экскурсий, подолгу гуляли, он – с навигатором, она – вместе с ними.
На море они часами лежали без движения, как удавы, накапливая ультрафиолет и впечатления. Особенно он:
«Мне нужны темные очки с диоптриями. На пляже совершенно невозможно без очков! Эти попки! Это же невозможно просто выносить! Вот та девочка в полосатых трусах слева, ты видела, какая у нее грудь?!»
«Я убью тебя!»
«Ну, что ты! У тебя такая же, только больше, и потом… про твою никто не знает, кроме меня!»
Поначалу она пугалась такое его прямолинейности. Интереса к нему всего бабьего пляжного батальона. Потом успокоилась. Он так конкретно очерчивал свое отношение к ней: поцелуйчики, камушки, спинку намазать, шезлонг передвинуть. Потом поняла, что ему самому комфортно в этом бабском царстве с персональной русалкой.
«А ты где больше любишь отдыхать, на солнце или в цивилизации?»
«Я, конечно, больше люблю города… Я такой – урбанист… Я люблю ходить по ровному, люблю женщин на каблуках, люблю цивильную одежду и еду, да и чего уж там, архитектуру… Но в этой дикости есть тоже какой-то соблазн, все голые, я тут становлюсь как – вон те турки, только они издали все это подглядывают. А я созерцаю в непосредственной близости… А ты?»
«А я больше в дикости… Я люблю лежать…»
«Да-а-а…?!»
Она засмеялась:
«И еще я люблю турецкую еду… Эти их белые булки!.. С ума сойти! а оливки!.. а помидоры у них невкусные, скажи? - у нас лучше!»
«Да уж, и вино у них – дрянь!» - сказал он, разглядывая хохлушку в полосатых трусах, она к этому времени успела уже озвучить свою национальность.