1920 год

Александр Блок и его жена Любовь Дмитриевна жили в квартире № 21 на 4-м этаже дома 57 на набережной реки Пряжки (ныне ул. Декабристов, 57). Они занимали квартиру из нескольких комнат. Процесс уплотнения происходил постепенно, в основном в 1919-1920 годах, когда Петроград находился в условиях гражданской войны, разрухи и тотальной нехватки жилья.

В квартиру являлась комиссия из домового комитета, измеряла площадь, устанавливала санитарную норму (которая была около 8-10 кв. метров на человека) и изымала «лишние» комнаты. Блок, его жена были вынуждены потесниться. В их квартиру были подселены посторонние люди. Точное количество «уплотнителей» и то, какие комнаты они заняли, варьируется в воспоминаниях, но факт совместного проживания с незнакомыми семьями — неоспорим.

Согласно воспоминаниям (в частности, Корнея Чуковского), в одной из комнат поселился рабочий-печатник с семьей. Это полностью соответствовало идеологической задаче политики: поэт-символист, выходец из интеллигентной семьи, был вынужден делить свое жилое пространство с представителем пролетариата.

Для Блока, человека исключительно ценившего личное пространство, тишину и порядок для работы, это стало колоссальным потрясением и бытовой катастрофой. Блок воспринимал это как личную трагедию и крах всего мира, в котором он жил. Он писал в 1919 году: «...выгнали из моей комнаты, где я прожил 15 лет и где написано всё, что я написал». Для него это был наглядный символ гибели культуры, частной жизни и человеческого достоинства перед лицом новой, грубой и безжалостной реальности.

Двадцать седьмого января 1920 года умирает Франц Феликсович. И Блок с женой решают «добровольно» уплотниться с мамой поэта Александрой Андреевной Кублицкой-Пиоттух на 2 этаже дома. 23 февраля они спешно перебираются в квартиру матери, на два этажа ниже. Есть в этом свои преимущества, теперь и дрова уже не так высоко носить. Правда между женщинами то и дело возникают ссоры.

Блок продолжает рутинную литературную и театральную работу. Готовит «Избранные сочинения» Лермонтова для издательства Гржебина, пишет к нему предисловие. Сочиняет пьесу «Рамзес» (для серии «Исторические картины»). Теперь он плохо чувствует себя не только морально, но и физически: «С конца января я не могу выправится физически уже, чего со мной не бывало прежде», – пишет он 8 апреля в Москву Надежде Александровне Ноле-Коган.

Н.А. Нолле-Коган (1888–1966) — переводчица с французского и немецкого языков, мемуаристка, близкая знакомая Александра Блока. Надежда родилась в Москве в семье врача, директора Московского императорского воспитательного дома. После окончания частной гимназии в 1907 году она продолжила образование: слушала лекции на романо-германском отделении Сорбонны, затем училась на филологическом факультете Бестужевских курсов.

В 1909 году Надежда Нолле вышла замуж за своего гимназического преподавателя Петра Семёновича Когана, который к тому времени стал приват-доцентом Петербургского университета. Супруги некоторое время жили в Германии, где Пётр Коган работал над диссертацией о Гейне. Надежда помогала мужу с переводами, а позже занималась этим самостоятельно. Она сотрудничала с журналами «Рудин», «Женское дело», «Вершины». Среди её работ — переводы повестей Оноре де Бальзака «Второй силуэт женщины» и «Прославленный Годиссар» (1952).

Их знакомство с Блоком состоялось в 1912 году на литературном вечере. Весной 1913 года Надежда в письме призналась Блоку в любви и попросила разрешения присылать ему розы. Личная встреча произошла 28 ноября 1914 года. С этого времени их связывала интенсивная переписка, которая продолжалась до конца жизни поэта. Сохранилось около 40 писем Блока к Надежде.

В конце августа 1920 года Надежда приехала ради Блока в Петроград. В декабре или январе 1920–1921 года она сообщила Блоку, что ждёт ребёнка, и отцом называет своего мужа. 9 июня 1921 года родился сын Александр. После смерти Блока Надежда долго хранила тайну происхождения сына. После кончины мужа в 1932 году это обещание молчать стало необязательным.

Надежда Александровна оставила мемуары об Александре Блоке. В своих воспоминаниях она писала, что дала Блоку слово никогда и никому не рассказывать об обстоятельствах рождения сына. Вокруг вопроса об отцовстве Блока до сих пор ведутся споры. Часть исследователей считает, что отцовство — миф, созданный самой Надеждой и поддержанный Мариной Цветаевой. Другие приводят аргументы в пользу того, что связь была.

В любом случае Надежда Александровна в это время всемерно помогает Блоку. Шлет из Москвы гостинцы, а потом организует для любимого поэта цикл выступлений. Блок приехать соглашается: «Самуил Миронович называет с Ваших слов какие-то баснословные суммы, которые, увы, соблазняют меня, ибо я стал корыстен, алчен и черств, как все».

Восьмого мая Блок вместе с Алянским приезжает в Москву. В тот же день выступает в Политехническом музее, чтение стихов предваряется научной речью П.С. Когана. Там же с изрядным успехом проходят еще два вечера, а 14 мая — выступление Блока во Дворце искусств — так окрестил поэт Иван Рукавишников учреждение, организованное им в старинной дворянской усадьбе на Поварской улице. Колоритный Рукавишников представляет поэта публике. Блок читает прозаическое вступление к «Возмездию» и третью главу поэмы. Среди слушателей — Марина Цветаева с дочерью.

А в Политехническом Блок эпатировал публику декламацией на латыни эпитафии, которую Полициано написал художнику Фра Филиппо Липпи. Чуковский рассказывает, что этой причудой Блок отреагировал на раздражившего его слушателя в шапке, стоявшего близко к сцене, и довольно резонно объясняет случившееся высокой чувствительностью поэта. Италия для Блока в то время — антитеза «марксистской вони». В воспоминаниях Ю. Анненкова запечатлены отчаянные возгласы поэта, вспоминавшего Венецию с ее Золотым домом и мостом Вздохов: «О, Са’d’Oro! О, Ponte dei Sospiri!»

При всем том любовь публики придала Блоку жизненных сил. Подбодрили и встречи с Балтрушайтисом (зазвавшим Блока в писательскую «артель»), с Вячеславом Ивановым и с Георгием Чулковым в доме у Коганов. Обедал Блок со Станиславским, разговаривал с Немировичем-Данченко в Художественном театре. Надежда на сценическую жизнь «Розы и Креста» пока еще им не утрачена.

По возвращении домой Блок частенько наезжает в Стрельну. Лето выдалось необычно теплое. «Жара и благодать», «Жар настоящий. Упоительно», «По слухам, 40°. Стрельна. Упоение природой», — фиксирует он в записной книжке. Поэт с удовольствием занимается заготовкой дров, он опять бодр. Физически.

Два вечера Блока проходят в Доме искусств, во втором участвует и Любовь Дмитриевна с чтением «Двенадцати». Но, несмотря на успех, он отмечает: «…не могу наладить нервов после моего вечера». И отказывается от выступления в Доме писателей.

Лето 1920 года ознаменовано первой и последней попыткой Блока взять на себя бразды правления и поруководить литературным процессом. В Москве Брюсов создает Союз поэтов и поручает молодой поэтессе Надежде Павлович устройство питерского филиала. 22 июня Павлович отправляется с этой миссией в Петроград.

Именно тогда она и встретилась с Александром Блоком, которому предложила возглавить новую организацию. Позже выяснилось, что они ещё и соседи: Павлович поселили в большой опустевшей квартире в старом доме, и Блок часто заходил к ней — иногда садился на широкий подоконник, а порой со смехом влезал в комнату через окно. Она тоже бывала у него в гостях, познакомилась с его близкими и подружилась с его матерью. В окололитературных кругах даже ходили слухи о романтическом интересе. Это осталось неизвестным, но их несомненно связывало духовное родство и наставничество. Они много беседовали о вере, о жизни, о духовных вопросах. Блок ценил в Павлович не только талант, но и чуткость как собеседницы. В знак близости он подарил ей первый том «Добротолюбия» — и сделал на полях собственные заметки. Также он посоветовал ей прочитать «Летопись Серафимо-Дивеевской обители». В одном из разговоров Блок поделился очень личными переживаниями — Павлович позже дала слово не раскрывать эти детали.

27 июня Блок избирается председателем Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов.

Его неудачное «начальствование» обычно объясняют тем, что в союзе доминировали «гумилёвцы», более «правые», чем Блок, и в политическом, и в эстетическом плане. Это, в общем, верно, но есть и более глубокая причина — личностного свойства. Блок по складу характера интроверт, он по возможности избегает больших собраний, выступлений. Соглашается, лишь когда избежать этого по каким-то причинам нельзя. Блок никогда не был кружковым «гуру», он не склонен «вещать», «зомбировать» людей и сплачивать их вокруг себя. Вокруг него не «роятся», как вокруг Брюсова, Горького, Гумилёва. Все это закономерно приводит к тому, что 5 октября после общего собрания союза Блок отказывается от председательствования. 13 октября в записной книжке значится: «Утром пришло поэтов пятнадцать и заставило меня остаться председателем Союза». Не упомянут Гумилёв, который возглавлял делегацию (согласно свидетельству Павлович, изложенному пятистопным ямбом в ее поэме о Блоке).

Номинально Блок остался на посту, но от организационных обязанностей он свободен.
Вот дневниковая запись: «Вечер в клубе поэтов на Литейной, 21 октября, — первый после того, как выперли Павлович, Шкапскую, Сюннерберга и Рождественского и просили меня остаться.
Мое самочувствие совершенно другое. Никто не пристает с бумагами и властью.
Верховодит Гумилёв — довольно интересно и искусно. Акмеисты, чувствуется, в некотором заговоре, у них особое друг с другом обращение. Все под Гумилёвым».

***
Открывая в том же августе 1920 года вечер Рейснер и Городецкого в только что образованном Союзе поэтов, Блок говорил: «Мы давно их не слыхали и не знаем еще, какие они теперь, но хотим верить, что они не бьются беспомощно на поверхности жизни, где столько пестрого, бестолкового и темного, а что они прислушиваются к самому сердцу жизни, где бьется – пусть трудное, но стихийное, великое и живое, то есть что они связаны с жизнью, а современная русская жизнь есть революционная стихия».

Какие мудрые, весомые и прямые слова!
Он призывал слушателей «с трепетом и верой в величие эпохи» приникнуть ближе к сердцу «бурной стихии», призывал жадно дышать «воздухом современности, этим разреженным воздухом, пахнущим морем и будущим».

Однако тут же добавил: «.. настоящим и дышать почти невозможно, можно дышать только этим будущим».