Соло на бэк-вокале. Глава 36

- Ну, как ты? - Глафира пришла с полной сумкой заботы, как всегда. На этот раз она принесла четверть арбуза и почти полсетки яблок.
- Устала лежать… Измучилась…
- Физически? Или морально?
-  Страдаю. Как всегда!  Как у Бунина: дело не в том, что я не могу вернуться, а в том, что этого места вовсе нет… Пензы просто нет на карте.
- Пензы?
- Ну, типа… Я никому не говорила, Глафира Андреевна… мы ведь с ним очень сильно поссорились. Так сильно, что было понятно, что он уходит навсегда…
- Да?
- Да, как раз, поэтому командировка… Он хотел уйти от меня.
- Да?
- Да, я тут вчера на «ю-тубе» запись нашла, старую, еще тех времен, когда мы даже вместе не жили… И вспомнила и повод, и причину нашей этой ссоры, да и развода.



 
   
                *     *     * 

               


ЛЛ спустила с койки ноги, и нашарила тапочки, натянула свой нарядный флисовый халат поверх сорочки:
- В туалет? Гулять?
Они шли по больничному коридору медленно, как танкер по Суэцкому каналу:
-  Ну и вот, я эту запись просто засмотрела, чуть не наизусть…Он там говорит о любви, но в вашем формате…
- А в нашем – это в каком? В стариковском?
ЛЛ засмеялась:
- В вашем – это в инженерном. Он говорит, что любовь это такое… излучение. Остаточное, реликтовое. У него и эссе называется «реликтовое излучение нежности».
- Ух!
- Угу… Очень изящно, да?.. А он так читает классно, как-то даже лучше, чем я помнила: энергетика такая, и, напор, и он держится так хорошо, и достоинство, и волнение, аж передается… Привычка к аудитории, что ли? или статус? или то, что он там всех знает. И доверительно, и вальяжно. Давайте немножечко постоим…
Они постояли, разглядывая плакаты с наглядной агитацией, годов издания примерно шестидесятых. На листах формата А1 были нарисованы сердца циклопической величины, разрезанные напополам и раскрашенные в соответствие с представлениями кардиологии об искусстве.
- Ну, до сих пор не вижу повода для ссоры… - сказала Глафира, и отвернулась в сторону балкона - И что он там…
- Ну, суть такая, что любовь никуда не исчезает, она как бы уходит в атмосферу, от чего-то там отталкивается, и возвращается… И все «люблю» которые ты когда-то сказал, они есть, и не испарились, и не исчезли, и так и висят в атмосфере: и прошлые, и настоящие, и будущие. Как-то так…
- Красиво…– они, наконец, добрались до балкона, и вышли на яркое августовское солнце. ЛЛ еще раз остановилась и поискала глазами скамеечку:
-  А потом показали аудиторию… Глафира Андреевна, гламур и глянец!.. То, что я всегда считала провинциальным, то, чего всегда боялась, маленький мирок, «все всех знают», оценивают по статусу, знают, кто их снимает, и кто их потом будет смотреть, тусовка…
- Ну, а он причем? – они дошли до скамейки, Глафира усадила ее и закурила.
- Да, текст!.. понимаете, текст написан для них… Он их мальчик… Был… Гламурный, тусовый, статусный… Это не мой автор… Весь этот гламур и глянец - это и его формат тоже. И ему в нем комфортно, и даже он этим заражен… Был… Мы поэтому друг другу и не подошли. Мне стольких трудов стоило туда прорваться, мне так нужно было стать с ним на одну ступеньку, и я вроде и прорвалась, и встала, а все равно - не своя.
- Почему?
- Не знаю…
- Может, ты просто испугалась?
- Конечно, и испугалась тоже, вы себе не представляете как! но не только! мой оптимизм сдулся просто в ноль. Оказалось, что мне неинтересна вся эта тусня, но пуще того, мне там столько людей просто противны! И я этого всего не умею! Я понимаю, когда это нужно по работе, и все, и могу, и в лучшем виде, но так! - как самоцель! Тусовка пустая, бабы тупые, мужики слащавые, собственного мнения – ни у кого, без попыток составить, подстроиться под любое чужое – легко… Польстить, подхвалить, лишь бы угодить - кому нужно угодить. А кому можно не угождать – сожрут в две секунды. А мы же еще так скандально сошлись, и жена его в этой тусе, чуть ли не законодательница мод! Представляете, как мне там было?!
Она прищурилась на солнце, кутаясь в свой яркий флисовый халатик:
- Но это я щас такая пафосная, а тогда мне было страшно, до тошноты, верите? Страшно всего: не то сказать, не то одеть, не там встать, не то наснимать, не то ответить,  не угодить, и не дай бог! - выпасть из обоймы... А вчера смотрю этот его ролик, и меня просто топит тот же страх,  только теперь он - на экране, на сцене... И так страшно за него! Потому что под софитами очень страшно! А потом вдруг текст!.. текст - написанный для них, и он читает им, и он говорит о них, как о своих. Это для них он пишет, а не для меня. Это они его читатели! И так и было. Просто это я ошибалась… Хотя… Я не знаю, я запуталась.


ЛЛ безуспешно пыталась оторвать заусенец на безымянном пальце. Глафира полезла в сумочку, поискала, достала кусачки и подала ЛЛ, пока та не изувечила себе пальцы:

-  Спасибо…Там, где он пишет, где он один на один с собой, этой порчи нет, и там – я его главный читатель, а здесь на сцене он - чужой совсем и незнакомый мне человек -  весь их! понимаете? - весь! Я даже подумала, что он влюблен - такой подъем, знаете, оживление, как будто на него смотрит женщина, для которой все это говорится...  И все дамочки – реагируют. Эту, эротическую составляющую его текстов, считывают все. Всегда считывали...Но смысла все равно не понимают! Но принимают, одобряют, хлопают. Он бренд, понимаете…Был… Он - как бирка - «от версаче» У него имя, и поэтому он может, что хочет… Мог…

- Такое ощущение, что это ревность… к успеху. Нет? - Глафира забрала щипчики обратно.
 
- Пф-ф! - ЛЛ медленно выпускала воздух из легких, прислушиваясь - ну, да, наверное, и это тоже…но не только.  Просто он-то меня воспринимал, как человека не из их круга… Так и воспринимал, и тогда, когда мы уже жили вместе… Понимаете, это как в «Сорок первом» Лавренева. Помните?

- Это где девочка своего красавчика-офицера застрелила?

- Ну, да… Понимаете меня?

- Ну, в общих чертах, да… И что… ты его застрелила?

- Ну, в каком-то смысле… Да, у нас такая была локальная битва с переменным успехом. Мы не ссорились только в койке, и в отпуске. Да нет… мы и дома не ссорились… по началу…

- Так из-за чего вы рассорились?

- Я не справилась с этим его гламуром… Я его не освоила…

- Это он так сказал?

- Нет, это я так сказала.

- Поправь меня, если я ошибаюсь: ты поставила себе оценку от его имени, и из-за этого с ним поссорилась.

- Глафира, вы все так подаете, что я чувствую себя полной идиоткой, и…
 
- Я неправильно перевела?

- Боже мой, какой кошмар!.. неужели это так нелепо выглядит?

И ЛЛ закрыла лицо руками. Глафира обняла ее за плечи. И они еще какое-то время сидели молча…

- Господи, я не понимаю вообще, как буду жить без него… - вытирая слезы и прочее, сказала ЛЛ

- Я думаю, что в каком-то смысле ты и не будешь жить без него…

- Переведите?

- Ну, ты ведь и сейчас живешь с ним…

 ЛЛ зависла, потом сосредоточенно повернулась к бабушке:

- Я у него спрашивала как-то то же самое, он мне сказал. «Ты будешь жить со мной» - точно, как вы… А я не могу! Вам его нужно почитать…

- Чтобы и я не могла жить? – улыбнулась Глафира, и снова закурила.




 
                *     *     *

               


- Ниче-ниче, скоро сентябрь… Начнутся уроки, все как-то придет в норму… - сказала Глафира, усаживая ее снова на кровать, помогая снять халат и улечься. Повесила халат на спинку кровати.  Достала нож и начала резать арбуз…

- Спасибо вам - сказала ЛЛ, принимая тарелку, почти блюдо с ярко-красными долями.

- За, что? Я теперь все время думаю, чуть не угробила тебя… - она присела к ЛЛ на край кровати, и тоже взяла ломоть арбуза.

- Да, ну, что вы! Перестаньте! Как вы это все дотащили?

- Да, вот понимаешь, ты моложе моих детей, а я тебе передачи ношу и на балкончик гулять вывожу! Женя меня довез, и донес, тебе привет передавал. Куда косточки-то плевать будем? - она поискала глазами и нашла бумажный стаканчик.

- Да, спасибо, ему тоже… А в Турции арбузы обрезают совсем от корок, и едят вилками, да? вы знаете?

- Да, удобно, конечно, но что-то теряется, тебе не кажется?

- Ну, да, согласна, но без корок тоже хорошо…

- Хочешь, обрежу?

- Да, ну, едим уже…

- А я говорила, что у меня здоровье – заколдованное? Знаешь же, скрипучее дерево долго стоит. Все болит… Но ровно на столько, чтобы отравлять жизнь. А так – я еще буду скрипеть, не один год, - она улыбнулась, и положила корку на тарелку.

- Глафира Андреевна, а как жить, когда, например, муж умер? - спросила ЛЛ, будто запнувшись, разглядывая сочные красные дольки.

- У-фф! Ленка! Тут рецептов-то не бывает… У тебя ребенок. Ты разве можешь себе позволить?

ЛЛ мотнула головой.

- Это у тебя еще возраст такой, а у меня уже все кругом умирают. Моих-то ровесников и вовсе нет. У меня подружки все на десять - пятнадцать лет моложе, а каждый месяц на похороны хожу… Тебе-то еще жить и жить…

- Не могу…

- Ниче-ниче, это пройдет… Я ведь тоже двоих мужчин схоронила…

- Вы говорили…

- Ну, мужа одного да…- Глафира пошарила по карманам, поискала глазами сумочку, по всему было видно, что ей очень не хватает папироски.

- Любовь?

- Любо-овь!..

- Давайте закроем дверь, да и курите себе…

- Я в окно могу… Ничего? – Глафира, легко поднялась, быстро закрыла дверь на замок, и открыла окно:

- Мы с ним долго друг друга любили… Он … Они знакомы были с Сережей, мы дружили, работали вместе.

- Инженеры…

- Инженеры, да… такая лирика физиков… Ваня вообще был большой лирик. Хотя и физик был большой…

- Ваня?

- Ваня, да, а что?

- У Вики – Ваня, у вас – Ваня...

- А… «Иванами, да Марьями гордилась ты всегда?» - улыбнулась бабушка.

- Ну, что-то вроде…

- Да… Знаешь, он мне всегда нравился. Мы познакомились на Белоярской АЭС в 1957 году, она тогда еще только  строилась, и тогда ее только решили делать не тепловой, а атомной, мы-то туда попали раньше, это была Всесоюзная Комсомольская Стройка, а мы - специалисты. Там жилье давали, а у нас уже Лидочка в школу пошла, и Женька был совсем маленький… А в 57 году наехали проектировщики из Ленинграда. Они тогда дорабатывали проект, к месту привязывали… А жили в том же доме, что и мы… А дом-то барак: такой коридор насквозь, сортиры и умывальники по краям, а тут комнаты. И у нас комнаты оказались вот так дверь в дверь.  И мы с ним сталкивались каждый день в дверях. Ну и не только… в умывальнике… в общем, сталкивались…  У нас и не было ничего…А красивый был какой! Глаза синие! И он на меня так смотрел! – Глафира стала похожа на девушку, счастливую и молоденькую.





О НЕУЧТЁНКЕ.



 

Разумеется, наша жизнь состоит из другого: любви и ненависти, счастья и денег. Неучтёнка - это не смысл жизни. Это её способ, поскольку все, что наполняет нашу жизнь - те же любовь, счастье, деньги - мы протаскиваем в неё именно неучтёнкой, проводя половину, и главную половину жизни в "левых" рейсах.

Дорога от школы домой занимает КАК БЫ полчаса (так думают родители); на самом деле её можно пройти за пятнадцать минут. Получающийся остаток второклассник использует, заскакивая в кафетерий, чтобы на сэкономленные от завтраков деньги выпить молочный коктейль. Он, конечно, мог бы сказать маме, и она бы почти наверняка разрешила, и даже дала денег. Но это было бы долгое и нудное обсуждение, и в дальнейшем родители наверняка использовали бы эти коктейли как способ давления или поставили бы их в упрек ("Мы тебе разрешили, а ты не учишь уроки!").

А тут он сидит и пьет, и счастлив. Ему есть, чем гордиться. Он из ничего создал пятачок жизни, который может считать своим. Он принадлежит ему, потому что больше никто на свете об этом пятачке не знает. Такой теплый уголок тебе никто не даст, его нельзя завоевать и не хватит сил защитить в открытом бою. Сохранить его можно, только скрывая ото всех. Но просто утаить нельзя - ведь за тобой постоянно смотрят тысячи глаз: приходится выдумать как щит другую, правильную жизнь, в которой нечему завидовать и нечего брать. Это всё и есть неучтёнка.

Наиболее яркий пример из взрослой жизни - разумеется, деньги (не случайно и само это слово придумали бухгалтеры). Неучтённые деньги вовсе не обязательно ворованные или большие. Они отличаются от учтённых по-настоящему не величинами сумм, а их окончаниями: у учтёнки это обязательно что-то вроде "пять руб сорок семь коп". Однажды меня полчаса мурыжили в бухгалтерии, выясняя, "сорок семь коп" мне нужно выдать или "тридцать восемь". Размер суммы уже не зависел от моего труда, он определялся массой серых людей и серых книг. Прикол заключался также и в том, что заметку, гонорар за которую мне тогда выдавали, я написал быстрее.

Вообще, унизившись при получении, учтённым деньгам радоваться уже невозможно. Они не мерило труда и не путь к удовольствиям, а лишь сухая цифра. Они не согревают. Их можно только учитывать, ни на что больше они не годятся. Их тратишь, как и получаешь - по копейкам. Отдавая жене такую зарплату, хочется тоже проверить ее паспорт, замучить придирками, а потом требовать чеки…




- А вы в Белоярке где жили?
- В Заречном… А Заречный тогда был - смешно сказать, пять двухэтажек, в лесу.
- А сейчас он красивый!
- Да? Ты там бывала?
- Да, я там в школе работала, недолго. Не совсем в Заречном, на сто пятом километре, но дети зареченские в нашу школу ездили.
- Да? На сто пятом километре? И где вы там жили?
- А там такой белый двухэтажный дом на горе.
- От железнодорожной станции виден…
- Да…
- И вход со двора.
- Да…
- И сосны кругом…
- Да… и вы в этом доме жили?
- Да, на втором этаже.
-  И мы на втором.
-  А у вас окна во двор выходили, или на железную дорогу?
- На железную дорогу…
- А у нас во двор. А как войдешь на второй этаж налево или направо?
- Налево… И потом вторая дверь направо.
- Вот! в этой комнате они и жили, командировочные.
- Об-бал-деть!.. Ну, там такие комнаты, я бы сказала выдающиеся!.. Метров по двадцать пять!
- Да, хорошие комнаты! Там вообще было хорошее место.  Считался центр поселка. Вообще это была роскошь по тем временам. Каменный дом, видала какие там стены!
- Ну, да, да. Ниче себе! Как у нас с вами много общего, дорогая Глафира Андреевна… Ну, и что, и что?




Нет, деньги д'Артаньяна и Зорро - это обязательно неучтёнка. Дарить корзины роз встречным девушкам, помогать людям и вообще безумствовать можно только на неучтёнку. Это царство круглых или вообще несчитанных сумм. Сколько дали-то? Пять пачек. Хватит? Хватит. В деньгах ведь главное не сумма, а чтобы их хватило. Деньги нужны как воздух, а воздух не считают. Неучтенка и уходит легко, как уходит выдох, уходит жизнь - не оставляя следов и сожалений.

Жизнь оказывается заполненной миражами. Восемьсот лет все думали, что Куликовская битва была за Доном; а она была совсем рядом с Москвой - но Дмитрию Донскому пришлось списывать расходы победного пира на "транспортные расходы". Битву на Чудском озере вообще сочинили ливонцы - неудобно признаться, что сами попёрлись пьяные на лед порыбачить. А Сусанина Глинка выдумал.

Дымят несуществующие заводы, детвора дружно жует "списанные" шоколадки. По адресу процветающего банка оказывается "хрущёвка" с бабой Леной внутри. Сверкающее здание этого банка в центре города знают все... но не значится оно на карте. Лица нищающих слоев населения все шире и шире; экономика летит в пропасть, а вывески на улицах все ярче.




- Ну вот, так они и ездили к нам, пока Белоярку строили… Сережа с ними дружил. Мы часто праздники вместе отмечали. Они же все молодые, кто еще-то в командировку на два-три месяца может уехать? холостые, да студенты. Вот… они продукты приносили, времена-то были голодные. Я готовила, Ваня мне помогал часто. Он очень толково рассказывал, я толково слушала - опять улыбнулась Глафира.

- А сколько ему было?

- Женечке было - три, значит, мне - тридцать, значит, Ване - двадцать семь… Когда мы познакомились. Лет пять, наверное, он ездил, потом перестал. Женился… А на пуск приезжал. Первый реактор пустили - сто мегаватт. Что ты! Гордость страны! Красивый, стал, повзрослевший, в костюме таком красивом, ах! – шестьдесят четвертый год. Тогда уже наши работы начались. Мы-то с Сережей с самого начала эксплуатационщики были. Нам квартиру дали в Заречном. Большую, трехкомнатную. В шестьдесят седьмом второй блок пустили, Сережа уже был начальником службы эксплуатации, Ваня - начальником проекта, а у меня уже Юрочка маленький был, Женька в школу ходил, а Лидочка – заканчивала.

- Ниче себе Глафира, как вы все время близко к истории страны.

- Даже ближе, чем ты думаешь, я же инженером по технике безопасности работала: там же все время, что-то ломается, аварии, а все же такое опасное, атом, реакцию – ее же выпустить нельзя, ее потом обратно не загнать, тепловыделяющие сборки - это такие штуковины… ну, в общем, как раз по нашей части… И это ж все еще подсудное дело!... В общем, было с чего понервничать… Сережа там «и швец, и жнец, и на дуде игрец был», ты ж понимаешь! Всем этим и занимался. Весь облучился. В общем, в семьдесят четвертом году, Сережа умер…



Человеком можно остаться, когда делишься только по своему желанию. Наверное, поэтому и мой офис затерялся где-то в кирпичных трущобах, а самые важные события происходят на чужих, случайных квартирах. Я вижу их впервые и больше сюда не вернусь. Жизнь остается твоей, только если к ней никто не прикасается и вообще не видит ее. Я никогда не говорю, куда пошел на самом деле. Выйдя на улицу, я резким броском отрываюсь от возможного наблюдения, отбивая несколько часов свободы и жизни.



- И как вы?

- Да мне некогда было подумать, честно сказать. Он заболел, начались эти метания из больницы домой, там дети: детей в школу, в садик, бегом на работу, Лидочка уже училась в Свердловске в Политехе… А я как-то даже скорби не успела почувствовать… Как-то в один момент вдруг осознала, что я одна совсем… А когда он умер, пустота такая невозможная, и все время хочу ему что-то сказать, и аж в сердце ударяет - нету же его… Чего ревешь-то?  -  сказала Глафира, и тоже вытерла слезу с морщинистой щеки.

- А Иван?

- А Иван уже позже, года через два к нам переехал. Вернее, он не к нам переехал, они готовили третий энергоблок к запуску, еще Сережа был жив. А там же другая технология, другие подходы. В общем, он не вылезал из Заречного чуть ли не год. А потом поехал домой на перекоманду, а через месяц вернулся уже разведенный… не знаю, не спрашивала никогда… Думаю, она там нашла кого-то себе… Сколько ж можно ждать… И мы с ним напились, и в той самой комнате и переспали.

- Да, ладно!


 
А уже потом "левак" на черной "Волге" везёт меня по вечерней улице. Будет тебе пятнашка, командир, только давай быстрее. Меня не должно быть в этом углу города, мое присутствие здесь говорит слишком много. В этой машине меня тоже нет - она ведь отъехала на десять минут заправиться.

И я уношусь от женщины, которая тоже сейчас как можно быстрее становится обычной, земной. Прикрыв глаза, я вспоминаю, как всего полчаса назад она была совсем другой. Ощущение счастья живет только во мне. И в ней. И если мы сейчас гробанемся на ледяной дороге, оно умрет вместе со мной. Но даже в предсмертном бреду я стану шептать: по клиентам я ездил. По клиентам.

А может, и эта дорога, и эта любовь, и это счастье - всего лишь прикрытие какого-то моего движения, страсти, о которой я и сам не догадываюсь. Нет, мы не уйдем из этой жизни бесследно, чего боятся многие. В эпоху тотального учета каждый наш шаг оставляет тысячи следов. Но это все будет ложь, ничего не говорящая о нашем подлинном бытии.

Правда неуловима и неузнаваема. 

К счастью.
                (Л.К. 2004)






- Да… это было безобразие, конечно, с моей стороны… Да, какого черта! Мне было сорок с гаком! Я уже вдова была… А тут такой!..- красивый, обходительный, умный, столичный, Ленка! он весь был такой - как эскимо!!... Что смеешься!.. Я и сама-то была как пироженка! - у! – ну, что ты! И даже не пироженка, а как бы сказать-то – французский турновер! как… на кого… на кого… Быстрицкая… только не такая вялая и чопорная, Ваня даже считал, что и покрасивее - и Глафира улыбнулась, собрав лучики морщинок возле глаз.

- Вы и сейчас красавица.

- Ну, ты ж понимаешь, что я о другом.

ЛЛ кивнула:

- А потом?

- Э-э-э… через год мы собрались пожениться… У нас свадьба не состоялась, знаешь почему? Авария… на 31 декабря была назначена регистрация, а в ночь с 30 на 31 декабря случился такой пожар, что начали эвакуировать население… В машинном зале обрушилась крыша. Гектар обрушений. Тушили почти до Нового Года. Ваня в больницу попал. Очень долго болел – ожоги. А еще через два года запустили-таки третью очередь, Ване было очень обидно, что без него, все-таки детище! – первый атомный реактор на быстрых нейронах, в мире!

- На быстрых нейронах… а разве не…

- Нет, конечно. Это четвертый блок. А первый такой реактор работает уже тридцать лет.

- А вы?

- А мы переехали… в 83 году, в Белоярке в это время закрыли первый энергоблок.

- Да? Почему?

- Да просто выработал ресурс. Там сокращение началось. Лидочка институт закончила, хотела домой вернуться, у нее там любовь, а тут - сокращения, я уволилась, чтобы ее взяли на мое место, все равно нужно было Женьку учить.

- А вы так и не поженились?

- Нет, не получилось… Он после аварии стал другой совсем, запил, вообще же не пил... Знаешь, как все красивые люди. Ему предложили место в Питере, он уехал, мы тоже поехали в Питер. Чуть не в догонялки. Женя поступил в Политех, а нам с Юрочкой пришлось поехать на Украину. А через три года там произошла эта авария. В общем как жива только, сама не понимаю. А Ваня вот умер.

- И вы не пытались…

- Ну, разве я похожа… Конечно, пыталась… пока Женя там учился, я ездила чуть ли ни по три раза в год. У меня там курсы повышения были регулярные и… да просто ездила. Его, причем, не сильно-то и изувечило. Лицо так вообще нет... Руки, плечи, всю левую половину… Но я испугалась. В первый раз, когда бинты сняли, аж отпрянула, и руки - вот так, отдернула, очень страшно… Ну, знаешь, как это бывает, ведь все это было таким красивым, вожделенным… Я потом и плакала, и прощения просила, он – никак… Не встает на меня, и все… У них же это по-другому, это женщина может притвориться, знаешь, перележать, перетерпеть… Мать его говорила потом, алкашню со всего двора переводил и перетрахал. И пищат у него тетки, и все такое… Вот такая любовь…

- А как он умер?

- Иван? Как умер? Сгорел! Пьяный уснул, сигарету уронил, все выгорело, мать на даче была… Мне иногда кажется, что он погиб еще на том пожаре, на первом, в Белоярке. Спасали чего-то, терзали, мучили, а он может из-за меня только и выдержал все это, а я, видишь…- Глафира вытерла слезы.

 После Чернобыля переехали в Сосновый бор, а потом уже, когда перестройка началась, Женя нас в Питер перевез, он как-то быстро на ноги встал. Потом и Юрочку подтянул… Ну, вот, с тех пор у меня только общественная жизнь.

- Как печально все!

- Да, уж… В общем, это к тому, что ты не одна такая страдалица. И у многих бывает. И с этим живут. И с виной, и с бедой. И это НУЖНО пережить. И еще будет жизнь, и польза от тебя. И сыну, и внукам, если сама не хочешь счастья поискать. Жить-то есть для чего. И я бы даже сказала, как-то это пошловато, что ли - «не хочу жить!» А кто тебя спрашивает-то? Жизнь – это, вообще-то испытание. И хорошо если есть приятные эпизоды. А так все больше битва - и Глафира погладила ЛЛ по руке, ну что, надо мне собираться. Бодрись тут, ходи, раз разрешили. Приеду через пару дней. Напиши смс-ку, когда мне можно приехать. Вика к тебе собиралась завтра.

- Знаю. Спасибо вам, что бы я без вас делала!