Если собрать ее

  Я не помню, но что-то оставил в доме. Лучше, чтобы навсегда. В моем ли доме? Сейчас в темноте я вижу отблеск. Стоит глухая ночь. Отблеск слаб, как тусклая звездочка, между мной и ним большое расстояние. В бинокль, наведя его туда, где брезжил отблеск, я вижу одно единственное светлое окно. В нём — белая флуоресцентная лампа, она обычной вытянутой формы, нет ничего, кроме неё, в этом окне. Ночь поглощает свет. Хорошо, что не надо возвращаться туда. Расстояние помогает мне чувствовать себя увереннее.
  Мне понадобилась машина, чтобы съездить по своему делу. Я на дороге, вдоль неё стоит лес. Знаю, как действовать: нужно надеть на себя пиджак и кожаную куртку незнакомого мужика — они висят в дорожном кафе. В карманах его одежды ключи и документы. Взять без спроса — воровство, я чувствую риск, волнение, мужик заявится в любой момент, но мне очень нужно. Быть может, кто-то наблюдает за мной сейчас, но не останавливает. Я беру вещи — быстрыми движениями снимаю их со стены — они тяжелее моих, ведь его размер на один больше, а карманы полны. Еду на его машине, за окнами крутится лес. Я что-то делаю в поездке, через повороты и развязку возвращаюсь назад. Кажется, никто не заметил пропажи. Ставлю машину и кладу вещи обратно. Иду в дорожный ТЦ, там светлое кафе и есть люди.
———Конец сновидения———

Вытаскиваю платок, сморкаюсь.
— Заболели, Пётр? — спрашивает меня психиатр.
— Болею, док. Вы простите, не предупредил, мне уже лучше.
— Ничего. Я не боюсь простуды.
  Болеет ли он? С его-то увлечением медициной и спортом, как знать!
— Редко болеете?
— Бывает. Хожу с соплями, затем проходит. Вы как сегодня?
— Говорить могу, тупо болит голова. Коль не прогоните, будем общаться.
— Конечно, будем, нет поводов прогонять вас.
 Улыбается. За окном лето, по небу идут рваные кучевые облака. Пушистая ветвь лиственницы опустилась до самых кустов шиповника, который ещё в цвету. На эту изогнутую ветвь, ласкающую мягкими хвостами хвои колючий шиповник с бело-розовыми цветами, любят залетать воробьи. Липа, которую посещает дрозд, стоит рядом, ближе к нам, она почти отцвела. Досадно болеть летом, когда мир полон красок и радости.
— Давно вам приснился сон? — спрашивает Николай-психиатр.
— Когда лежал дома с высокой температурой. Тяжко болеть одному. Сны обогащают меня, словно моих ограничений — отсутствие ног и лихорадки — становится меньше.
— Становится меньше, — тихо, эхом повторяет он. Десятисекундная пауза. — Вы сказали «расстояние помогает мне чувствовать себя увереннее», во второй части сновидения вы тоже уехали на некоторое, неизвестное, расстояние.
— И вернулся, — говорю я, потупив взгляд, — что-то тянет туда, откуда уходил. Не знаю, что вам на это ответить.
 Пожимаю плечами, поднимаю глаза на него.
— Ради того, чтобы «съездить по своему делу» в сновидении вы готовы на воровство, — говорит психиатр, как бы играя, в его улыбке не читается защитная серьезность или осуждение.
— Получается так, — отвечаю я. — На боевых точках мы делали это с ребятами — брали вещи, если нужно, если задание, ехали, выполняли, возвращали назад, уж потом разговоры. Понятно, что это не светское общество, где закон и порядок, а правила устанавливает частная собственность. Но если вы сделали замечание, — откашливаюсь и тоже играючи улыбаюсь на его манер, — я тот, кто может нарушить правила, кто рискует. Кто получает то, что ему нужно.
— Где же проблема?
 Эх. Только я почувствовал себя сильным, он приземляет меня!
— Проблема… Она в том, что во мне живёт джентльмен 19-го века, обременённый долгом, и байкер из двухтысячных, которому расстояние в кайф. Видите, Николай, ведь я оглядываюсь на дом, где что-то оставил. Мой ли это дом? Но я оглядываюсь. Там и нет ничего, кроме простецкой лампы. А я будто бы что-то должен забрать и смотрю туда через темноту ночи. 
— Обременение долгом — большая проблема мужчин Западной цивилизации, Пётр. Третий век пошёл, как о ней говорят. Давайте посмотрим на вас. Хотели бы вы узнать, что ещё находится в комнате под светом лампы? В бинокль вы увидели только часть.
— Спасибо за понимание, док. Хотел бы узнать, давайте.
— Сядьте удобнее. Вот так. Положите руки, как им хотелось бы. Здорово. Закройте глаза. На пять счетов вы будете готовы отправиться в путешествие через ночь. Пять. В ней слабый отблеск, «тусклая звёздочка», она зовёт вас, привлекает к себе внимание. Четыре. Если приблизиться к ней, то будет понятно, что это «светлое окно», оставьте бинокль. Три. Быть может, там есть лужайка? Это лето или осень? Возможно, весна. Приблизившись к дому, прильните и загляните через окно внутрь. Два. Ваш ли этот дом? Пётр, вы внутри комнаты, где горит лампа. Один.
 
 Заложило уши. Темно. Я будто нырнул с головой в тёмную, ночную воду реки. Что колышется и гудит в ушах — течение воды или ветер? Я совсем сухой стою посреди комнаты, в ней открыта форточка, и ветер теребит её, не решаясь дернуть, как следует. Здесь никого нет. На стене горит не длинная флуоресцентная лампа. У окна стол, застеленный клеенчатой скатертью в клетку, он чуть ниже подоконника. В углу на стене икона, она темна, мне не разобрать кто на ней, оставлена здесь давным-давно. Слева — бабулина печь без посуды. В целом нет ничего, кроме лампы, иконы, стола и печи. Я узнаю место — это мой «второй дом», бабулина кухня. И что же? Все изменилось: исчезли люди, кухонная мелочь, нет даже стульев. Место навевает не ностальгию, а тоску. Постой! Петя, взгляни, что на скатерти между клеток, среди нарисованных бледных плодов? Рубин!

 Я поднимаю указательный палец, едва оторвав его от бедра. Это условный знак, чтобы док вывел меня из транса. Можно поднять любой палец любой руки.

— Пётр, на три счёта вы вернётесь назад в нашу комнату, — звучит голос Николая, он словно бы находится над облаком, над небом, в тёмной вышине. — Один. То, что вы нашли, принадлежит вам? Быть может, это часть вас, вы сами решите об её назначении. Вероятно, она нуждается в присоединении, признании. Два. Чтобы бы это могло быть? Что оно для вас значит? Надо ли это вернуть, как ключи и куртку, или оставить себе? Поможет ли это чувствовать себя увереннее там, где есть люди? Один. Вы в нашей комнате.
  Открываю глаза. Ярко. Мягкие хвосты лиственницы раскачиваются от ветра. На полу восточный ковёр, который мне не достать ногами. Комната Николая та же, какой была, разве что солнечная полоса передвинулась и легла на стены и мебель ближе к его креслу. Николай сегодня без укладки на усах — они разрослись, словно он вернулся из похода. Обувь на нём безупречна. Я отрываю ладони от бёдер, сжимаю левую и подношу пальцы ближе к глазам, если бы на руке сидело кольцо.
— На столе в комнате под светом лампы лежал рубин, точно осколок чего-то большего. Он годится под размер кольца. Я забрал его себе.
— Рубин, — повторяет он, — символ любви и жертвенности. — Искоса смотрю на него, — В вашем ли доме лежал рубин?
— В доме у бабули, в её кухне. Бабуля была бедна, неоткуда взяться рубинам в её доме, это что-то моё, а может всеобщее. Вы спрашивали. Постойте. Что-то говорили, когда я возвращался. —  Психиатр подается ко мне на своем месте, в его глазах интерес и даже любовь. — Надо ли вернуть? Ну да, но это второстепенное. Вы спросили, поможет ли, чему-то оно поможет… Эх, память! — Он продолжает смотреть на меня, молчит. Где-то там за синевой его глаз таятся нужные мне вопросы. Молчит! — Кафе! Светлое кафе, где есть люди, конечно! Док, моя любовь, расколотая и разбитая, если собрать её по кусочкам, рубин за рубином, поможет мне чувствовать себя увереннее там, где есть люди.