Сто пространств одного города. Часть 2. Лила

Парамадаялунам-Ишварена намна.
С именем Бога Всемилостивого и Милосердного.

Глава 1. Лила

Капризная, но невероятно целеустремленная, Лила стремительно приближалась к своему двадцативосьмилетию. Она была из тех людей, кто не боится идти наперекор: часто спорила с близкими, категорически не принимала застывшие устои общества и бунтовала против чужих правил. Но за этим фасадом скрывалась редкая верность — своему слову и долгу перед родителями она оставалась преданна всегда. Воспитание, глубоко заложенное в детстве, шептало ей, что благословение Господа сокрыто в довольстве отца и матери.
После шестнадцати лет Лила стала заметно серьезнее, словно внутренне повзрослела раньше сверстников. Но в её глазах по-прежнему горела искорка самой жизни. Смеялась она редко, но когда это случалось, её смех обладал удивительной силой: он буквально затапливал всё пространство вокруг, наполняя его чистой, звенящей радостью и ощущением абсолютной полноты бытия.

В поисках внутренней Лилы

В своем деле Лила была настоящим профессионалом. Фотография приносила ей не только искреннее восхищение окружающих, но и весьма приличный доход. Она любила то, чем занималась, ловя объективом смену дня и ночи, движение солнца и тени, но внутри неё никак не могло воцариться долгожданное спокойствие. Внешне у неё было всё, о чем можно мечтать, но не хватало чего-то самого главного — той внутренней Лилы, которая умеет радоваться пустякам и ценить настоящий момент. Вместо этого она, напротив, часто расстраивалась из-за мелочей, и тогда весь мир вокруг казался ей обесцененным, временным и неважным, точно земная жизнь — лишь забава и потеха.
Всё свободное время она проводила в парке. Там, скрываясь от чужих глаз под сенью деревьев, она рисовала и тайно фотографировала прохожих — тех, чьи лица и мгновенные настроения казались ей особенными. Лила всматривалась в симметрию природы: как безупречно сложено крыло птицы, как ровно сменяют друг друга фазы луны. В этих поисках она всё отчетливее понимала: деньги не могут быть конечной целью. Есть Творец, который создал всё это не ради забавы, а с истиной. Но истина ускользала от неё.
«Но что такое Лила? — вопрошала она себя, глядя в темнеющее небо. — Просто ночь? Но зачем нужна ночь, если в ней нет горящих звезд, дарящих мечты о великом и служащих ориентиром для сбившихся с пути? Или это танец? Но какой? Танец самой жизни — красивый, грациозный, теплый? Что он в себе несет? Или, может быть, это игра? Но ведь игры бывают разными. И кто тогда играет со мной? А вдруг Лила — это то самое спокойствие и состояние глубокой благодарности, к которому я так давно и мучительно стремлюсь?»
Её собственное имя оставалось для неё главной загадкой. Оно словно хранило в себе божественное начало и всю суть человеческого существования. Имя ей дала бабушка Мария. Она услышала его во сне от лесных фей — будто знала, что через осознание этого имени каждый в их семье сможет обрести счастье. Бабушка Мария часто повторяла, что чистые сны — это малая часть пророческого откровения, знамение для тех, кто размышляет. Но сама Лила пока не понимала его истинного значения. Ей только предстояло открыть эту тайну, пусть даже через страдания и трудности. Это был её личный путь. Она верила, что любые невзгоды — лишь временные испытания, за каждой тягостью наступает облегчение, и впереди её обязательно ждет тихая, спокойная жизнь.

Божественная игра и зов дома

Однажды, блуждая по сети в поисках значения своего имени, Лила наткнулась на блог человека по имени Александр. Там подробно описывалась древняя игра «Лила». Текст гласил, что этой божественной забаве уже более двух тысяч лет, она зародилась в древней Индии, и долгое время о ней молчали. В неё играли лишь избранные и просвещенные. Вступать в игру следовало с ментором, получая четкие задачи, строго формируя внутреннюю установку и беспрекословно следуя правилам. Лишь крошечная доля человечества — всего 0,01 процента — могла по-настоящему получить от неё удовольствие и познать через неё смысл бытия, раскрывая свои истинные качества через преодоление внутренних барьеров и диалог с высшими силами.
Эта идея настолько захватила Лилу, что она, не раздумывая, отправилась в путешествие. Ей во что бы то ни стало нужно было отыскать Александра, который еще в 2000 году раскрыл суть этой игры миру. Она объездила несколько городов России, обзвонила десятки контактов, но его след потерялся, словно растворился в дорожной пыли.
И всё же поиски принесли неожиданные плоды. В одном из торговых центров, за чашечкой кофе, Лила случайно познакомилась с женщиной по имени Олеся. Оказалась, что та играет в «Лилу» уже три года. Олеся рассказала, что заветная коробка с настольной игрой пролежала у неё на книжной полке целых десять лет — она просто не решалась начать, чувствуя внутреннюю неготовность. На коробке лежал тонкий слой пыли, а рядом на полке почему-то стояла старая, привязанная к дорожному чемодану шелковая кисть зеленого цвета, пахнущая восточными благовониями.
Следующие три месяца они провели вместе. Благодаря этому общению Лила, наконец, осознала свое земное предназначение, но желанное внутреннее спокойствие так и не пришло. Поля настольной игры казались ей лишь очередной красивой декорацией, искусственной картой чужого разума. Тогда она приняла решение вернуться обратно в родной город. Появилось стойкое ощущение, что тот край, откуда она уехала — ее земля, ее корни — хранил в себе гораздо больше ответов, чем все учителя мира вместе взятые. Словно сам Город призывал её вернуться, подчиняясь невидимому зову.

Суета вторника

Дома она много общалась с родственниками и друзьями, но пространство вокруг оставалось глухим к её запросам. Ответ таился в ней самой. Тогда Лила заперлась в четырех стенах и долгими часами вела дневник. Изливая мысли на бумагу, она поняла: её предназначение заключалось в целительстве, в помощи окружающим. Но начать это дело казалось абсурдным, ведь прежде чем исцелять других, ей необходимо было исцелить себя, очистить свое сердце от сомнений. Она заметила, что всякий раз, когда она брала в руки перо, чернила ложились на бумагу ровно, словно напоминая: если бы все деревья мира стали перьями, а океаны — чернилами, то и тогда не исписать бы законов, по которым движется эта жизнь.
Всё в её городе казалось одновременно и живым, и бренным. Мир Лилы напоминал качели: стоило ей подумать о тщете и бренности бытия, как она тут же обретала крылья и внутреннюю уверенность. Но стоило ей довериться моменту, поверить, что мир вокруг и люди в нем — настоящие, как на поверхность вновь всплывали старые проблемы, вопросы веры в Единого Бога, и всё опять превращалось в путаницу и глухую тревогу. Она искала Того, Кто не умирает, но искала Его в вещах, которые обречены на тление.
«Как же жить дальше? Чему верить, а чему нет?» — неотступно думала она.
В один из таких дней, затерявшись в суете шумного Вторника, Лила сидела одна на скамейке в парке, глубоко опечаленная своими мыслями. Вокруг шумели люди, погруженные в мирские заботы, не замечая, как тает отпущенное им время. Вдруг перед ней появился высокий, красивый молодой человек. У него были густые брови, черные, слегка выгоревшие под солнцем до рыжины волосы, длинные ресницы и атлетическое телосложение. От него веяло удивительной прохладой гор и спокойствием, которого так не хватало Лиле.
Он молча сел рядом. Минуту они провели в тишине, нарушаемой лишь шумом листвы. Этот шум порывистого ветра напоминал свист невидимых крыльев. Затем молодой человек уверенно протянул ей руку:
— Алан. А твоё имя?
Лила вздрогнула от неожиданности. Первым её порывом было встать и убежать, спасаясь от собственной неловкости и чужой неосторожности. Но она заставила себя посмотреть ему в глаза. В них не было ни капли фальши — это были чистые, глубокие глаза, напоминающие ночные звезды и горный водопад. В этих глазах отражалось небо.
— Лила, — тихо произнесла она.
В глазах Алана промелькнул едва заметный, благоговейный испуг. Он словно услышал в этом имени созвучие с чем-то древним и священным — тайну ночи (аль-лейл), окутывающей землю своим покровом.
— Мы встретились не случайно, — ласково, но серьезно сказал он. — Ты снилась мне. Мы можем помочь друг другу. То, что знаешь ты, даст ответы на мои вопросы, а то, что знаю я, ответит на твои. Земля Города тесна, но пространства его безграничны для тех, кто ищет.
Он слегка поднялся со скамьи и мягким жестом пригласил её прогуляться по аллее. Лила повиновалась, чувствуя, как уходит сковывавший её страх.
Их прогулка началась удивительно легко. Пауза в разговоре длилась недолго, и вскоре на лицах обоих появилась робкая улыбка. Воздух вокруг стал чистым, словно после грозы. Они дошли до большого, старого осинового дерева, чьи листья дрожали от малейшего дуновения. Алан остановился, положил руку на сердце и, глядя Лиле прямо в душу, продолжил:
— Есть Бог. Уповай только на Него. Твоё спокойствие придет с Богом. Ведь только в упоминании и поминании Бога утешаются и находят истинный покой человеческие сердца.
Лила замерла. В этих словах, простых и веских, ей послышался отголосок той самой книги, которую еще предстоит открыть, и той абсолютной Истины, к которой её вела каждая прожитая ночь.

Глава 2. Призыв в тумане и первый аят

Лила готова была принять всё что угодно — новые города, незнакомые учения, сложные правила настольных игр — но возвращаться в старые, избитые смыслы она категорически не хотела. Особенно её напрягала и даже раздражала внезапно поднятая тема о Боге. Ей казалось, что её снова пытаются загнать в рамки, лишить свободы, которую она так тяжело завоевывала.
— Прости, Алан, — резко оборвала она его, скрестив руки на груди. — Но я самодостаточная. Я справляюсь сама. Всё, чего я добилась — мои деньги, мое признание, мои фотографии — это только моя заслуга.
Алан остановился под раскидистой кроной осины. Его взгляд оставался удивительно мягким, но в нем читалась непоколебимая, как скалы Тибета, уверенность.
— Но ты упустила самое главное, Лила. Спокойствие и благо даришь не ты сама себе. Оно приходит только с глубокой верой в Бога и с полным доверием Ему.
— Ты что, пришел сюда специально, чтобы сказать мне это? — в её голосе звенящим ручейком промелькнула обида. — Очередной проповедник?
— Это единственное, что по-настоящему подарит тебе мир, который ты ищешь в парках и дневниках.
— Давай сменим тему, — Лила раздраженно отвернулась, разглядывая брусчатку. — Расскажи лучше мне о себе. Кто ты? Откуда взялся в моем Городе?
— Нет, Лила. Сейчас или никогда, — Алан мягко, но настойчиво заставил её снова посмотреть на него. — Мы стоим в этой точке пространства не для пустых разговоров.
Гордость Лилы вспыхнула. Ей захотелось сокрушить эту его тибетскую невозмутимость, разбить её своими логическими доводами, которые она вынашивала годами в четырех стенах.
— Хорошо, слушай тогда, что я думаю об этом! — горячо воскликнула она. — Я самодостаточная. Я есть Бог сама по себе! Моя энергия, мое сознание — вот творец моей реальности. Мне не нужно молить далекие, молчаливые небеса. Я сама себе предоставлена, я сама управляю каждым шагом своей жизни. Если я захочу — будет свет, захочу — тьма.
— Но твое сердце при всём этом неспокойно, — тихо, почти шепотом произнес Алан.
Этот короткий удар попал в самую уязвимую цель. Лила осеклась. Вся её броня из приличных доходов и профессионального успеха пошла трещинами.
— Да... — глухо призналась она, и на глаза навернулись непрошеные слезы. — И здесь нет ответа. Я уже убедилась. Меня никто не слышит во всей этой огромной, пустой вселенной. Понимаешь ты это? Никто!
— Слышит, — Алан сделал полшага навстречу. — И это Бог. Мы сами и всё, что мы вообще способны себе представить в самых смелых фантазиях — это всё ничтожно перед Его величием. Ни ты со своей гордостью, ни эта прекрасная природа вокруг, ни я со своими дорогами — ничто из этого не может быть Богом. Лишь истинный Творец всего этого сущего является Богом. Ты просто не там искала, Лила. Ты искала Его в зеркалах собственного эго.
— Я искала, поверь мне! — Лила сделала шаг назад, задыхаясь от подступившего к горлу комка. — Я прошла через сотни практик, я искала Его в людях, в картах, в именах... И не нашла. Всё это обман. И наша встреча с тобой — это просто ошибка!
— Не слушай этот суетливый голос в своей голове, — ласково произнес Алан, протягивая к ней открытые ладони. — Слушай сердце своё.
Лила зажмурилась. Внутри неё бушевал настоящий шторм, ей хотелось закричать во весь голос, чтобы заглушить эту звенящую правду, разорвать тесные оковы собственного неверия. Она открыла рот, чтобы высказать Алану всё свое отчаяние...

Но в этот самый миг над парком, над серыми крышами стоэтажных небоскребов, над суетой шумного Вторника поплыл удивительный, ни на что не похожий звук. Из динамиков старой мечети, скрытой за деревьями на окраине квартала, раздался азан — призыв к молитве.
«Аллаху Акбар... Аллаху Акбар...» — разносилось в чистом воздухе.
Звуки этого протяжного, глубокого голоса, прославляющего Того, Кто превыше всего, пронзили пространство Города. И Лила вдруг... заплакала. Напряжение, державшее её мышцы долгие месяцы, рухнуло. Родник слез смыл гордость, и то самое неуловимое, долгожданное спокойствие, которое она безуспешно искала в древних индийских играх и путешествиях, пришло в её сердце мгновенно — теплой, укутывающей волной.

Алан молча стоял рядом, благоговейно опустив голову. В его памяти, как проявившиеся чернила на священном свитке, вспыхнула скрытая подсказка, оставленная Великим Зодчим для всех мятущихся душ в Коране:
;;;;;;;;; ;;;;;; ;;;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;
«Аллаху принадлежит сокровенное небес и земли, и к Нему возвращаются все дела. Поклоняйся же Ему и уповай на Него!» (Сура «Худ», аят 123)

Лила вытирала слезы тыльной стороной ладони, слушая, как затихают вдали последние звуки призыва. Мир вокруг неё больше не казался бренным и пустым. Качели в её душе замерли. Ей казалось, что этот голос звал лично её, по имени, вытаскивая из глубокой ночи к первому, предрассветному лучу истины.
Она посмотрела на Алана совершенно другими глазами — глазами ребенка, который только что посреди шумной площади нашел руку отца.

Лила вытерла слезы, глубоко вздохнув. Внутренний шторм утих, и на мгновение ей показалось, что она обрела твердую почву под ногами. Она искренне поблагодарила Алана за его теплоту и эти минуты тишины. Но свобода и счастье не даются без боя. Вдруг внезапно ее сердце больно кольнуло. Тот самый невидимый призрак — эго, гордыня и застарелые страхи, которые годами удерживали ее в ментальной клетке, — не желал сдаваться так просто. Он зашевелился внутри, требуя реванша.
Лила изменилась в лице. Глаза ее снова сузились, и она, поддавшись внезапному импульсу, начала почти истерично высказывать последние, самые отчаянные доводы своего разума:
— А как же быть с тем, что этот мир — это просто мираж?! — ее голос сорвался на надрывный шепот. — Все здесь бренно, Алан! Все, что мы строим, фотографируем, любим — все исчезнет! Не останется ни следа, ни памяти от нас ни у кого! Мы просто пыль, игра во времени! Зачем тогда все это?
Алан выслушал ее спокойно, не шелохнувшись. Его присутствие заземляло пространство вокруг них.
— Ты пришла в этот мир через обещание служить Господу Богу, — мягко, но веско ответил он, глядя ей прямо в глаза. — И этот мир настоящий, Лила. Он создан с истиной и целью, а не ради пустой забавы. Каждое твое действие имеет вес на весах вечности.
Лила горько усмехнулась, пытаясь уколоть его в ответ, перевести фокус с себя на него:
— А что делаешь ты сам? И следуешь ли ты сам своим высоким словам? Или только красиво говоришь?
— Да, следую, — без тени обиды или оправдания ответил Алан. — Через глубокие заблуждения, через гордыню и ошибки я шел к Богу. Это Он по Своей милости вывел меня из кромешной тьмы к свету, когда я совсем потерялся в пространствах своей головы.
— И что, ты уповаешь на Него полностью? Без остатка? — допытывалась она, словно ища хоть какую-то зацепку, чтобы усомниться.
— Уповаю, — Алан на секунду опустил взор. — Но я человек. И порой я тоже оступаюсь, ухожу в мирские ценности, отвлекаюсь на суету. Да простит меня Аллах. Но всякий раз, осознав это, я вновь возвращаюсь к Нему с искренним покаянием. Ведь Он — Принимающий покаяние.
Лила сделала шаг ближе, чувствуя, как под напором его искренности рушится ее последняя ментальная баррикада.
— Что ты делаешь, когда собственный ум не дает тебе покоя? Когда мысли разрывают изнутри?
— Я читаю зикры — поминаю Его имя, прошу прощения у Аллаха, и каждый день молю Его даровать мне Аль-Афия.
— Что такое Аль-Афия? — тихо спросила она, завороженная незнакомым, но удивительно певучим словом.
— Это благоговение перед Богом и перед Его безграничной мудростью, — объяснил Алан, и на его лице появилась теплая улыбка. — Это полное смирение и истинное счастье. Это то самое состояние абсолютного спокойствия, о котором говорил пророк Мухаммед, мир ему и благословение Аллаха. Это именно то состояние, к которому ты так мучительно стремишься всю жизнь, Лила. Деньги больше не радуют тебя, как прежде, роскошь кажется лишь временной декорацией. Но дарованное Богом состояние Аль-Афия — это все блага мира, это тишина сердца и покой ума, которые нельзя купить.

Слова Алана легли на ее душу, точно целительный бальзам. Призрак эго, только что содрогавшийся в истерике, бессильно затих. В пространстве между ними явственно ощутилось присутствие чего-то великого и вечного. Алан прикрыл глаза, и в его сердце беззвучно отозвались стропила священных слов, ниспосланных как прямое руководство и напоминание о подлинной природе этой жизни:

;;;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;;;; 

«Знайте, что мирская жизнь — всего лишь игра и потеха, украшение и похвальба между вами, а также соперничество в накоплении имущества и детей. Она подобна дождю, растения после которого восхищают земледельцев, но потом они высыхают, и ты видишь их пожелтевшими, после чего они превращаются в труху. А в Последней жизни есть сильные мучения, а также прощение от Аллаха и довольство. Мирская жизнь — всего лишь обманчивое наслаждение». (Сура «Аль-Хадид», аят 20)

Лила слушала его дыхание, и внутри нее рождалось понимание: все ее прошлые поиски, увлечение игрой, поездки по стране — все это было лишь преддверием к этой секунде. Она посмотрела на старую осину, на небо, на свои ладони, которыми привычно держала камеру. Обманчивое наслаждение качнулось и уступило место вечности.

Глава 3. Знамения на пергаменте и разрушение зеркал

После долгого разговора в парке Лила вернулась в свою квартиру. Пространство четырех стен, которое раньше казалось ей надежной крепостью, теперь ощущалось тесным. На рабочем столе лежали разбросанные фотографии прохожих, эскизы и дневники, но они больше не имели над ней прежней власти. Слова Алана об Аль-Афия и обманчивом земном наслаждении эхом отзывались в углах комнаты.

Она села за стол и открыла чистую страницу тетради. Лила хотела зафиксировать свою тревогу, но перо замерло в руке. Вдруг на подоконник с тихим стуком опустилась птица. Лила повернула голову и сквозь стекло встретилась взглядом с её живыми, бусинками-глазами. Птица не улетала. Она словно ждала, пока человеческий ум перестанет выстраивать сложные логические цепочки. Лила посмотрела на безупречный рисунок её перьев, на то, как точно и соразмерно устроено это маленькое существо, не заботящееся о завтрашнем дне, но сытое и согретое каждую секунду.

В этот момент в её дверь негромко постучали. На пороге стоял Алан. В руках он держал тот самый чистый свиток, который принес из высокогорного монастыря.
— Я пришел, потому что твое личное пространство готово принять следующую истину, — тихо сказал он, проходя в комнату. — Ты искала ключ к своему имени, Лила. Но имя — это лишь земной знак. Посмотри сюда.
Алан развернул свиток на столе поверх её фотографий. Лила затаила дыхание. Чистая поверхность пергамента дрогнула. Пылинки, кружившиеся в луче закатного солнца, замерли, и прямо на глазах Лилы на бумаге проступили ровные, величественные знаки, складывающиеся в строки на древнем арабском языке, а следом — в перевод, понятный её сердцу:

;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;; ;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;; ;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;; ;;;;;;;

«А тому, кто уповает на Аллаха, достаточно Его. Аллах доводит до конца Свое дело. Аллах установил меру для каждой вещи». (Сура «Ат-Таляк», аят 3)

Лила коснулась пальцами проявившихся букв. Они были теплыми.
— Установить меру для каждой вещи... — прошептала она, и слеза скатилась по её щеке, падая на пергамент. — Значит, и для моих страданий есть мера? И для моих поисков?
— Да, — ответил Алан. — Твой ум пытался объять необъятное, построить систему там, где нужно было просто довериться Ведущему. Ты пыталась исцелять других, будучи разбитой изнутри, потому что искала силу в себе. Но сила не принадлежит человеку. Она принадлежит Тому, Кто установил меру.

В этот миг старые фотографии на столе — лица людей, которых она ловила объективом в надежде разгадать тайну жизни — словно потеряли свою статичность. Лила поняла: все эти годы она фотографировала не чужие жизни. Она искала в них отражение Того, Кто их создал. Каждое лицо, каждая улыбка или морщина были лишь знамениями Творца, рассыпанными по ста пространствам этого Города. Истинное исцеление началось прямо сейчас, когда ее эго окончательно признало свою слабость перед величием Замысла.

Глава 4. Ночь откровения и разрушение старой маски

Наступила пятница — день, когда Город погружался в особенную, предвыходную суету. Но в квартире Лилы царила глубокая, звенящая тишина. Алан ушел, оставив свиток на её столе. Лила не ложилась спать. Ночь (аль-лейл), скрывавшая под своим покровом шумные улицы, теперь казалась ей не пугающей бездной, а великим милосердным щитом, дарованным уставшему человечеству для размышлений.

Она открыла окно. В лицо дунул прохладный ночной ветер. Лила закрыла глаза и впервые в жизни не стала думать о будущем, не стала анализировать свои прошлые ошибки и споры с родителями. Она просто замолчала внутри себя, подражая безмолвию тибетского мастера, о котором ей мельком рассказывал Алан.

И в этой абсолютной тишине её ум смирился. Ей больше не хотелось быть «самодостаточной богиней», управляющей вселенной. Какое это было облегчение — сбросить с себя этот непосильный, выдуманный груз! Она почувствовала себя маленьким, хрупким, но бесконечно любимым созданием в руках Великого Творца.
Лила подошла к столу, где при свете луны покоился свиток. Строки на нем изменились. Прежний аят уступил место новому знамению, ярко сияющему на пергаменте, словно путеводная звезда для путника в пустыне:

;;;;;;;; ;;;;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;; ;;;;; ;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;;; ;;;;;;;;;;;;;;

«Верующими являются только те, сердца которых испытывают страх при упоминании Аллаха, вера которых усиливается, когда им читают Его аяты, и которые уповают на своего Господа». (Сура «Аль-Анфаль», аят 2)

Сердце Лилы затрепетало. Это был не страх перед земным наказанием или темнотой. Это был чистый, благоговейный трепет перед Тем, Кто сотворил эту ночь, эти звезды, этот Город и её саму. Ее вера, спавшая под пластами чужих философий и настольных игр, окончательно проснулась.

Она поняла, что игра «Лила», которую она искала по всей стране, была лишь блеклой тенью, человеческой попыткой смоделировать то, что Всевышний уже предписал в Своей Книге с абсолютной точностью. Ей больше не нужны были менторы, кубики и картонные поля. Перед ней простиралась настоящая жизнь, и у руля этой жизни стоял Аллах.

Лила опустилась на колени прямо на пол. Она посмотрела на восток, туда, откуда через несколько часов должен был подняться рассвет, рассекающий тьму. Вся путаница в ее голове исчезла, уступив место звенящей прозрачности.

Глава 5. Аль-Афия и Абсолютная Истина

Субботнее утро застало Лилу и Алана на самой высокой точке Города — на смотровой площадке старой башни, откуда все сто пространств были видны как на ладони. На горизонте разгорался чистый, нежно-розовый рассвет. Город просыпался, но его суета больше не задевала внутренний мир Лилы. Качели в ее душе остановились навсегда.

Лила повернулась к Алану. Её лицо светилось той самой редкой, звенящей радостью, которую раньше окружающие видели лишь в моменты её редкого смеха. Но теперь эта радость была тихой, глубокой и постоянной. Она обрела свою истинную суть.
— Я готова, Алан, — тихо, но абсолютно уверенно произнесла она. — Мой стакан пуст, и я хочу наполнить его единственной Истиной, превыше которой нет ничего.
Алан благоговейно улыбнулся и поднял руку, указывая на восходящее солнце.
Лила прижала ладонь к сердцу, сделала глубокий вдох, чувствуя, как легкие наполняются чистым утренним воздухом, и твердо произнесла слова свидетельства:
— Ашхаду алля иляха илляЛлах, ва ашхаду анна Мухаммадан ‘абдуху ва расулюх... (Я свидетельствую, что нет божества, достойного поклонения, кроме Аллаха, и я свидетельствую, что Мухаммад — Его раб и Посланник).
В ту же секунду, как последние звуки Шахады сорвались с её губ, невидимые стены между пространствами Города в её сознании рухнули окончательно. Огромная, непередаваемая волна тепла, тишины и благословения накрыла её с головы до ног. Это было оно — долгожданное, вымоленное состояние Аль-Афия. Полный покой ума, абсолютное здоровье души и тишина сердца, соединенного со своим Творцом.
Лила посмотрела на раскинувшийся внизу Город, на бескрайнее небо над ним, и из её уст вырвалась великая цитата восточных мистиков и праведников, воспевающая мудрость Всевышнего:
«О Аллах! Хвала Тебе за то, что Ты ослепил мой ум, дабы я не видела ничего, кроме Твоего Замысла, и хвала Тебе за то, что Ты открыл мое сердце, дабы я познала Твою милость. Ты — Тот, Кто обращает ночь в день и суету в покой. Твоя мудрость превыше небес, и нет блага, кроме того, что исходит от Тебя. Я была нема — и Ты заставил меня говорить Твоей истиной. Я была слепа — и Ты показал мне Твой свет. Субханаллах — Пречист Аллах, Господь миров, Владыка ста пространств и Единственный Путеводитель для каждого сердца!»

Алан молча смотрел на нее, и в его кармане серебряный ключ, казалось, стал теплым, как живое сердце. Вторая часть грандиозной мозаики Города была завершена. Два сердца обрели свой покой в уповании на Единого Бога. Жизнь происходила для них, направляемая Его словом, превыше небес и над всем сущим.

Конец второй части.