9. Павел Суровой ВИЙ

ДОКУМЕНТ № 14

 Из рапорта начальника отделения военной контрразведки 35-й общевойсковой армии ВС РФ (в/ч 26030). По оперативной обстановке в секторе Буча — Ворзель. Конец марта 2022 года.

 «...В подразделениях 64-й и 38-й омсбр отмечается резкое падение морально-психологического состояния личного состава. Среди рядового и сержантского состава, дислоцированного на окраинах лесных массивов, распространяются панические слухи суеверного и мистического характера.

 Военнослужащие обсуждают деятельность т.н. "одноглазого ликвидатора" или "лесного черта", действующего в тыловых районах. Данные слухи подогреваются местным населением с целью дезинформации и саботажа. Фиксируются случаи немотивированной стрельбы в темное время суток по невидимым целям, употребления суррогатного алкоголя "для храбрости" и самовольного оставления позиций у края лесополосы. Требуется усиление работы замполитов и изъятие у личного состава любых печатных материалов, оставляемых на местах ликвидаций...»

Глава 16. Сказки на ночь

 На окраине Бучи, в уцелевшем кирпичном доме, где оккупанты устроились на временный постой, пахло угаром от дровяной печи, грязными портянками и дешевой тушенкой. За длинным столом сидели пятеро солдат из хабаровской бригады — серые от постоянного недосыпа, злые и уже изрядно захмелевшие от трофейного самогона.
В углу у плиты, тяжело вздыхая, возился со старой кастрюлей дед Микола — местный старик, которого мародеры заставили варить им еду под угрозой расстрела. Его старые, узловатые пальцы чистили картошку, а уши ловили каждое слово, прислушиваясь к паническим разговорам за столом.

 На столе лежал тот самый окровавленный снимок под Баграмом, который патруль притащил из леса вместе с телами троих десантников. Пробитый ножом грязный картон с выколотым глазом действовал на дикарей из тайги гипнотически.

— Слышь, Санек… — тихо, едва ворочая языком, прошептал молодой бурят, нервно косясь на окно, за занавеской которого шумел мартовский бор. — Пацаны со второго блокпоста говорят, это не человек. ДРГ хохлов так не ходит. В упор троих положить без звука, а потом фотку эту… Откуда у местного деда фотка из Афганистана? Мой батя там служил, он рассказывал. Это мертвец ходит.
— Да хорош ты гнать, Баир! — огрызнулся сержант, хотя сам то и дело поправлял автомат на коленях. — Мертвец… Обычный партизан, сука, дед какой-нибудь контуженный. Поймаем — шкуру спущу.
Дед Микола у плиты тихонько хмыкнул, бросая картофелину в кипящую воду. Звук получился такой выразительный, что сержант тут же обернулся, зло зыркнув на старика.

— Ты че там рот разеваешь, старый? Знаешь кого? Говори, бть, пока в подвал не определили!

 Дед Микола медленно вытер руки о грязный передник, повернулся и посмотрел на притихших солдат своими блеклыми, мудрыми глазами. Внутри у старика все пело от злой радости — он видел, как эти хозяева жизни с автоматами дрожат от обычного страха перед темнотой.
— Да чего мне знать, сынки… — заговорил дед певучим, тихим голосом, от которого у пьяных солдат по спине побежали мурашки. — Вы на фотокарточку-то посмотрите. Лицо признали? Это же он. Вий. Наш, бучанский. О нем еще мой покойный отец рассказывал, царство ему небесное.

 Солдаты за столом замерли. Даже сержант перестал пить.
— Че за Вий? — буркнул Баир, подавшись вперед.
— А такой… В ту, прошлую войну, когда немцы сюда зашли, они тоже думали, что Бога за бороду поймали. Девчат хватали, хаты палили, — дед Микола покачал головой, симулируя скорбь. — А потом из лесу вышел он. Одноглазый. Говорили, осколком ему глаз выбило, когда он подпольщиком был. Так он по ночам к фашистам приходил. Тихо так, как туман. Ножом горла резал, а кровь их пьяную в котел собирал — пил её, чтобы рана не болела. Немцы целую роту СС в этот лес послали, с собаками, с танками. И что? Ни один назад не вернулся. Собаки их выли, дурели, грызли друг друга, а офицеры с ума сходили и сами стрелялись. Так этот одноглазый вампир в лесу и остался. Восемьдесят лет спал под корягами, людскую кровь не чуял. А вы пришли, Бучу кровью залили, маму Григория-учителя сгубили… Вот он и проснулся. Кровь человеческая его и подняла.

 За столом воцарилась гробовая, звенящая тишина. С улицы, как назло, донесся резкий, тоскливый вой брошенной хозяйской собаки. Баир вздрогнул так, что пролил самогон на штаны.

— Слышь, дед, завали е..ло! — сорвался на крик сержант, поднимаясь со стула и тяжело дыша. Его лицо пошло красными пятнами. — Х..ню тут плетешь! Сказки для хохлов! Нет никаких вампиров! Санек, плесни еще…

 Но Санек не плеснул. Он сидел, уставившись в окно. Густой мартовский туман уже вплотную подошел к самому стеклу веранды. И в этом тумане, на мгновение, всем пятерым показался силуэт — высокая фигура в рваной куртке, с белой, окровавленной повязкой через пол-лица и одним-единственным правым глазом, который, казалось, смотрел прямо сквозь кирпичную стену дома.

 Солдаты, выросшие в темных таежных деревнях, воспитанные на глухих суевериях и вконец одуревшие от страха и водки, начали терять разум. Безнаказанность, которой они хвастались в первые дни, обернулась против них кромешным, суеверным ужасом. Земля Бучи, которую они пришли топтать, начала оживать в их воспаленном воображении, превращая каждую сосну в палача.

 А в это время в трехстах метрах от дома, на толстом суку вековой ели, Григорий Клименко медленно опустил трофейный тепловизор. Он видел тепловые силуэты пяти мечущихся по комнате фигурок.

 «Бойтесь, суки, — ледяным шепотом произнес Вий из Бучи, поправляя автоматный ремень на плече. — Бойтесь. Скоро я приду ужинать».