Нарцисс Араратской Долины. Глава 207

Где-то в начале весны, а точнее - 16 марта, в мастерскую постучался мой приятель, португалец Жоан. Он проходил мимо со своим персидским другом, которого звали Маджид, и который тоже, как и Жоан, был «киношником». Я с ним до этого не пересекался, хотя Жоан мне о нём что-то рассказывал, и хотел нас познакомить. Мы часа три весело общались, много смеялись. Маджид заканчивал учёбу во ВГИКе, где проучился на операторском факультете. Он был моложе меня лет на пять, родился в 1971 году в южном портовом иранском городе Бендер-Аббас. По-русски Маджид говорил хорошо, правда, немного иногда заикался. Ростом он был высок, где-то на голову выше Жоана, и на полголовы выше меня. Мне он сразу понравился своим весёлым нравом и добрым чувством юмора. Маджид собирался снимать небольшой, короткометражный фильм, про одинокую бабушку, вынужденную, чтобы выжить в непростые постсоветские времена, ходить по московским бульварам и собирать пустые бутылки. И он мне потом, где-то через три дня, позвонил с предложением сняться у него в эпизоде, в качестве приёмщика стеклотары. Я, с неким удивлением, согласился принять в его проекте участие. Снимать кино Маржид собирался на Покровском бульваре, прямо рядом с моей мастерской. Недолго, лишь неделю, продлился этот кинопроцесс, с 24 марта по 1 апреля.

                Чтобы не ездить туда-сюда и не тратить драгоценное время, Маджид стал ночевать у меня в мастерской, и там же хранились все киношные принадлежности. На главную роль бабушки Маджид пригласил пожилую актрису, которую звали Нина Федоровна Агапова. Как я узнал значительно позже, в СССР она часто снималась в небольших ролях и в эпизодах. Той весной 2001 года ей уже было 75 лет. В моей мастерской постоянно появлялись разные интересные люди, пили чай, весело болтали. «Киношники», как правило, люди весёлые и общительные. Это художники, как правило, - задумчиво-печальные, внутрь себя устремлённые. Я старался особо не путаться там под ногами, и не сильно следил за процессом. Помню, что первый съёмочный день не удался, так как забарахлила камера, что-то там случилось с аккумуляторами, и камера работала на скорости 16 кадров в секунду, а не 24, как это было необходимо. Всё опять пришлось, на другой день, переснимать. Маджид сильно расстроился, так как в киноплёнке он был сильно ограничен. Потом, вроде бы, всё пошло гладко, без эксцессов. Меня тоже засняли: я надел свои старые очки, с перемотанной изолентой душкой, чтобы походить на опустившегося интеллигента, вынужденного работать приёмщиком пивных бутылок, между чтениями Ницше и Канта.  Прямо у дверей в мастерскую сделали что-то подобие приёма стеклотары. Особо не заморачивались, и сняли этот эпизод быстро. То ли с двух, то ли с трёх дублей…

                А в самый последний день съёмок, во дворике разожгли небольшой костёр. Бросили в него старый стул. Три «бомжа» как-бы грелись у костра на фоне древней кирпичной стены. Бомжи получились хорошие, и для них нашлась одежда из моего скромного гардероба. Мне это как-то хорошо запомнилось. Ну и, бабушка к ним подошла с ананасом, и с какой-то закуской в мешочке, с бутылкой водки. Пригласила их отметить её день рождения. Что-то в этом роде. Это был последний эпизод. И было воскресенье, 1-е апреля. Маджид даже загрустил, что съёмки так быстро закончились. Материал вроде бы отсняли, и теперь надо было всё это доделывать: проявлять плёнку, монтировать, озвучивать и так далее. Увы, у него там потом что-то не заладилось с финансированием, которое ему обещало культурное представительство при иранском посольстве (что-то в этом роде, но деталей не знаю). В общем, этот проект так и остался нереализованным. Но про это я уже узнал значительно позже. Гордый Маджид про это ничего мне тогда не рассказал. Увы… как говорится, снимать кино – это не картинки рисовать, и на это нужны деньги. Особенно это было тогда, когда снимали на плёнку. Это сейчас всё стало просто, и даже не нужно особо много денег, чтобы заснять небольшой любительский фильм.

                С Маджидом же меня жизнь потом ещё пересекала, и он не исчез, с концами. Где-то в мае, Марго купила четыре билеты на концерт дудукиста Дживана Гаспаряна, и мы его пригласили. Маджид пришёл вместе со своей подругой Таней, которая потом станет его женой. После этого он исчезнет на один год, и опять появится, будет гостем на нашей свадьбе, которую мы отметим в мастерской в начале июня 2002. Маджид приведёт оператора с профессиональной камерой, и он нас немного поснимает. И я потом получу видеокассету с отснятым материалом. А где-то через два года, уже я окажусь на свадьбе Маджида. Приду туда вместе с Марго. И там же появится Жоан со своей женой Тиной. Я немного пофотографирую  свадьбу, на свой новый цифровой фотоаппарат. Это будет уже февраль 2004 года. Потом Маджид нам подарит свой ковёр, настоящий персидский габех. Ну и, после этого, он окончательно исчезнет из моей московской жизни. Я уже потом от Жоана узнаю, что Маджид уехал в Канаду, где насовсем пустил корни. Про свою непростую канадскую жизнь Маджид сам мне поведает, спустя чуть ли не пятнадцать лет, когда мы опять пересечёмся, в городе Чикаго. И это будет очень как-то странно и немного грустно. Но мы будем этой встрече рады. И, конечно же, за эти годы мы сильно изменимся. Мне уже будет за 50, и я уже буду не тем легкомысленным молодым человеком, ведущим довольно беспечный образ жизни. Маджид тоже станет задумчивей и как-то погрустнеет. Наверное, его канадская жизнь была не такой лёгкой, и многие иллюзии испарились…

                Впрочем, как и мои. Но не буду о печальном, ведь от жизненных иллюзий надо избавляться, и грести дальше, в, так сказать, реальную жизнь, без детских фантазий о славе и почестях. Я ведь тоже, в ранней юности очень хотел стать режиссёром-мультипликатором, но так, увы, им и не стал. Стал простым художником-графиком, не особо выдающимся и нечего особо не создавшим. При очень большом желании, я бы мог, наверное, освоить компьютерную анимацию и что-то там делать. Но если я не стал этим заниматься, то значит, это было мне не особо нужно. Хотя, меня всегда тянуло в коллектив единомышленников, которые совместно творят, образуя такой вот некий духовный эгрегор. Как, к примеру, те же «киношники», которым я всегда завидовал. Конечно же, делать кино значительно веселей, чем рисовать картинки. Какой дурак скажет обратное?.. Это ещё товарищ Ленин в беседе с товарищем Луначарским сказал, что из всех искусств важнейшим является кино!.. Ну и поэтому, в нашем СССР, кино и являлось важнейшим искусством, куда стремились попасть чуть ли не все более-менее талантливые люди. И тот же ВГИК являлся таким вот храмом, где учились небожители или дети небожителей. Это я даже не утрирую, это так и было в советское время. Потом, правда, этот ореол немного потускнел, в постсоветские мелкобуржуазные годы, когда многие выпускники ВГИКа вынуждены были работать не по профессии, и подрабатывать, кто как может. А в кино же пришли люди малообразованные, нахрапистые, беспринципные, безвкусные, пошлые, бездарные, недалёкие, циничные и так далее. И где эти наши новые Параджановы и Тарковские?.. Гайдаи и Данелии?.. Михалковы и Пырьевы?.. Киры Муратовы и Марки Захаровы?.. Где?... На этом старческом брюзжании, пожалуй, закончу эту главу, посвящённую московской бабушке, собирающей пустые пивные бутылки.