18. Роман. Толтек. Аэромир. Мысль

ТОЛТЕК. АЭРОМИР.
ОДА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.
МЫСЛЬ.


18-1.

Представь себе!

Твой каждый день, — есть явь, что так или иначе, в каком-то качестве, обречена к повтору.

Есть отклонения. Но, — незначительны они.

Ты не меняешь ничего. Ты множишь день, другим меняя, — похожим на себя, как предыдущий.

Ты не решаешься куда-то сдвинуться, поехать… Нет, нет, не головой — телесно! Да, что там, думаешь, пустая трата….

Не рвёшься предпринять из ряда вон. Да, — пусть бы только для тебя — из ряда, — лишь для тебя, ну, почему же нет?!!….

Конечно, может статься, что ты прав — любые новшества — всё та же суета, лишь с большей амплитудой видимых перемещений…

Зачем тебе?!

Ты можешь сесть в тиши, и день вчерашний свой сегодня снова прокрутить в мозгу.

Бесчисленное множество — по кругу.

Не лучше ль замещать телесных амплитуд движения мыслью, думаешь?

По силам ли понять нам алгоритм исхода из повторов, путём отслеживания залипаний множеств раз за разом?

Внемли себе, покуда не наступит, дефрагментация текущего события и сочных пиксельных квадрантов многозначных на куба сторонах не соберутся в осознания узор, в единый цвет на каждой плоской грани.

А если отойти, взглянуть из отдаления, жизнь, очевидно, уподобится единому лишь дню.

Множество дней — повторы воплощений.

Сколь раз так было?

И ещё сто раз будет…

Василий скармливает ся всего одному дню частица за частицей.

И час за часом — для него на дни похожи.

На сколько же ещё фрагментов раздробить сей жизни фильм возможно?

Контроль над волей должно привести в созвучие с сердцем.

Давление сосредоточения пусть… в непрерываемом пребудет уплотнении.

А если ж направление сохранить нельзя, вдруг, то следует мне созерцать свой путь, застыв снаружи и внутренне затихнуть в остановке.

Как только вновь движение доступным станет, то продолжай его решительно, не медля.

Пускай поможет Ветр Пути тебе.

«Коли Ветр ожил, то будет и движение.»

«Аже свершается движение, — возникает ветер.»

Высказывания два таких — не эдентичны, так как, вектор Ветра всегда соосен с направлением сущности твоей.

А что важнее всего в искусстве? — Узнавание Автора!

Ведь, узнавание, именно, привносит шарм в деяние.

Но в современном нам произведении живая узнаваемость пропала.

Кругом — сеть плагиаторов безликих копируют себя же много раз.

Идеи нет, лишь реплики переползают от одного к другому кровопийцу.

Проплаченные выпирают идиомы. Идёт война политик за влияние.

Но если, всё-таки, найдётся гений-одиночка? Вот он! Счастье?!
Однако, единичная неповторимость сиюминутной эврики не исчерпательна, необходим приём устойчивый, тот, что позволит автору ветвиться в русле, внутри себя, не взламывая качество концепции общей, не меняя рефрена.

Тогда, вдруг, возникает стиль. Внутри приближенных друг к другу вариаций рождается музЫка нового творения-картины. Развёрнутые эпизоды переменяются, плетут интригу, чтобы наполнить первозданный выпад удачной вереницей связанных картин —повествований…
… А там пойдёт ещё волна рефлексий… —

…Василий размышлял.

Он поверял теорию свою.

А так ли уж ценна информативность, заложенная в произведении и, импульс, рождённый в наблюдателе восприятием творения, так ли важен, коли без шильды нам не угадать кто автор?

Да, узнаваемость всеценна! И после, непременно, развитие рассказа происходит внутри концепции. Теме должно быть раскрытой, почти исчерпанной, чуть-чуть недорассказанной, разгаданной изящно, завершённой и, в конец, — закрытой. Начало, расширение и… точка — только так.

И каждое творение в теме — отдельно, самоценно должнО быть. Пусть вариативность частному присуща будет!
Нет неразумным пикселам безликим! Пусть — в каждой — самоценность. И непременно пусть повсюду — звено-творение в цепи произведений, равно — рассказ-картина!...
 Да, и довольно нам об этом рассуждать!

18-2.

Василия кабинет чуть-чуть легко сподвигся, верно подчиняясь невидимому дуновению Ветра Силы. Стеклянный потолок разверзся пополам, площадка для переговоров дрогнула, поднялась сквозь проём — покинула пространство зала, со столом и креслом вознеслась. Вот он на небоскрёба кровле, — в окружении сада,… — средь белых облаков в мечтаниях застыл…

Василий — сёрфингист, под парусом тенденций самоличных.

 Душа его вся вздрогнула, оставшись, вдруг, снаружи… старалась всячески догнать чертог и встроится обратно в колбу тела.
Так много раз.
Пока не оклемалась, освоившись, не огляделась, и новизну, и ценность ощутив, самодостаточного бдения за пределом формы.

Череда быстролетящих облаков — и белых и нагих, — то открывали, то скрывали виды. Выпуклоострые, как веретена цеппелины, аэритов града нового скользили, меняя лидера — в замедленном горизонтальном беге… —

Василий мысленно охотился, видения созерцая, проекта собственного, — взором внутренним гуляя в пространстве мысленном. —

Зрачки колёсообразных окон внутри летящих веретенообразных цеппелинов, кажется, катились. Мелькая быстрыми цветами секторов, ему напоминали они диски сверхсовременных скоростных велосипедов.
Фрагменты отражений мира аэритов в них заключённые кружились и бежали, множа сути.

Так каждый случай многомерен, будто сон, текучи смыслы,  раскрывая грани, давно изведанных событий вновь и вновь,… нарочно и с пристрастием, если вспомнить.

Василий дышал.

Внутри телесной формы бесшумно в нём струился ток горячий.

Вдруг, что-то взорвалось и вспыхнуло бесшумно. А всполохи, промчавшись, отразились в изгибах пиксел-форм, в его глазах и в тысячах колёс разновеликих блестящих спицами в глазницах цеппелинов….

18-3.

Да! То блистает в клубах облаков вечерних солнечных лучей корона.

Василий щурится и в отражениях бликов различает… Воо-он! — К летающему замку в этот миг швартуется корабль королевский.

Округлой двери диск бесшумно откатился вверх диагонально. Она вошла!

— О! Аллария!

— Ты знаешь?! Радуйся Творец Василий! Аквидарон с советом утвердил проект твой Города аэритов!

Над головой её вздымаются крыла! Чу, парусам они подобны розовым! Сияют на просвет под солнцем. Алларии выпуклое, женственное тело мерцает розовым изящным силуэтом под накидкой.
Окутанная сетью складок — линий диагональных тончайшей туники, она сама — прозрачна, и нереальной кажется стеклянною скульптурой.
От выпуклых сосцов грудей консольных, до облачных вершин под полом прозрачным замка, спадают остро склади ткани эфимерной.

— Как хороша!

Василий приподнялся в ожидании.

Аллария оттолкнулась, взмыла по дуге, не раскрывая крылий во всю ширь своих, спланировала, вдруг, под свод высокий и там застыла, оригами невесомому подобна.

В верх запрокинув голову, Василий любовался, шнуровкой диагональных перевязей тонких нитей. Увязаны бантами те сплетались в ромбическую сеть, — сберали складки туники невесомой и, исподволь рисуя тело Девы.

Она приблизилась, спустившись свыше!…

Василий назад отпрянул чуть и принял дар сполна! Красиво потянул концы на бантах. Туника шёлковой сбежала драпировкой, опадая.

Мерцание розовое торса, бёдер, кистей рук, коленей,… рдение персей, — что всполохи прозрачных лепестков цветка живого…
Раскрылся между чресел, женственный бутон и ароматы близости к Василию опали, под ласки губ, вершинами плодов—грудей созревших!

Вот воздух завибрировал осколками из бликов многоцветных...

Поток серебристый Ветром веет от айаны к рурану… Тела мерцают, рдеют ярче, меж собою их крылья заплелись…. 

Любовников горящих силуэты слились в одну причудливую форму. Так, словно, в мраморе Психея и Амур сияют ярко изнутри, в безмолвии застыв и глядя друг на друга.

Вот розоватый свет в них нарастает, прожилки проявляя кровеносных токов.

Подобно факелу корпускул изверженных, эфирным телом всем, чрез остриё своё в цветок влился её раскрытый, и, в ширь и в глубь раздался, прорастая, насквозь чрез оба сердца...

Дрожь пронзила поверженное чувством тело Девы, и в низ по древку соки заструились.

Ладони тонкие Алларии, вдруг, сжались в упоении, и стиснули томительное жало Купидона мысленно, одновременно схлопнув, внизу бутона лепестков коварных рот, сомкнув цветка дросерацеи* хищную ловушку!
Творец, опять пропался Ты! К чему тебя ведёт любовных сетей тонкая интрига?

***