Наваждение

Старший товаровед на складе готовой продукции Московского торгового объединения «Сантехкомплект» инвалид II-й группы Ираклий Ашотович Певзнер проснулся задолго до назначенного часа. Причиной побудки Ираклия Ашотовича стало внезапное внутреннее волнение. «Что-то определённо случилось, – подумал он, оглядывая потолок и расположение мебели, – да-да, определённо!» И хотя февральская ночь ещё дырявила чёрный квадрат заснеженной рамы, ощущение грядущей перемены не на шутку растревожило сердце старшего товароведа. Перемены? Да что вы такое говорите, какие перемены?! Автор взбучил внимание читателя совершенно напрасно. Ираклий жил замкнуто, укрываясь, как бы таясь в самом себе от окриков и рукопожатий мира. И вдруг…
Он ещё раз внимательно осмотрел комнату и, не приметив чудесных признаков, констатировал: «Значит, что-то вот-вот случится во мне». Певзнер протянулся к выключателю и зажёг люстру. Яркая потолочная вспышка отразилась в зеркале платяного шкафа и пронзила его глаза, как дымящийся луч лазерного шоу. Щурясь, он увидел своё отражение, гравированное на золотой фольге и втиснутое в чёрный квадрат не то оконной рамы, не то самого Малевича. Отражение имело размытые просветлённые очертания. Светящийся абрис настраивал на диалог, с ним хотелось говорить, спорить, писать тексты, строить совместные планы!..
Ум Певзнера, не привыкший к экзо-фантастическим ля-ля, одёрнул зеркальных протагонистов: «Нашлись собеседники! Кот да котище – два в одном – скукотища!» Ираклий прислушался, поморщился и бросил взгляд в черноту оконного пройма – погода дрянь. Достал из тумбочки тонометр, померил давление – ниже ватерлинии. И впрямь скукотища…
Он откинул одеяло, присел на край кровати и упёрся ладонями в колени. Так он делал всегда, когда хотел сосредоточиться. Тычок левой ладони был молчалив и спокоен, в то время, как правая ладонь призывно вздрагивала и барабанила подушечками пальцев по коленной чашечке: «Бум-бум-бум…». Оставалось вставить между большим пальцем и указательным авторучку – и!.. И тут Ираклия прорвало: он почувствовал необходимость в собеседнике.
– Я придумаю его! Я его напишу!
 Прихрамывая, Певзнер заметался по комнате. Подцепил палкой и обронил со шкафа пустую обувную коробку, отыскал в холостяцком кухонном беспорядке огромную разделочную доску для шинкования капусты. «Это ж письменный прибор!» – усмехнулся он, соскабливая с доски следы прежней кулинарии. Вернулся в комнату. Из-под книг, наваленных в беспорядке на журнальный столик, извлёк пачку пожелтевшей бумаги. «Эврика!» – воскликнул он, обгрызая кончик затупившегося от времени карандаша …
                * * *
– У героя нет даже письменного стола? Он же товаровед, имеет дело с документами! – усмехнётся читатель. – Не верю!               
Оставим в покое покойного Станиславского и вспомним, как жил Ираклий Ашотович последние десять лет, вернее, как и почему его жизнь так сильно изменилась в последнее десятилетие.
Активист, спортсмен, красавец, ненасытный любовник, он, подобно опытному сёрфингисту, играючи выписывал сложнейшие виражи в водоворотах Житейского моря. Ир (так звали его сослуживцы) буравил лоснящуюся плавь волны, торжествуя над её склонившимся гребнем. И вдруг… Да-да, снова это всевидящее «вдруг».
Ираклий возвращался с тренировки, подошли трое, попросили закурить. Дальше – про;бел… Очнулся в больнице на третий день. На четвёртый – начал жить сызнова с огромным недостатком самого необходимого в теле. Жить пока бьётся сердце. До сердца звери не добрались, помешали рёбра – погибли, как панфиловцы, но не пропустили.
Прошло десять лет. Ираклий частично встал на ноги, даже устроился на работу, но, главное, избавился от всего, что напоминало ему о пылких устремлениях юности. «Ныне мои главные приоритеты – посильный комфорт и безопасность того, что осталось» – твердил он, ковыляя с очередным раритетом прошлых лет на помойку. Но сегодня!..
                * * *
Ираклий Ашотович вернулся на кровать, заложил за спину подушку, из коробки и разделочной доски смастерил письменный столик. Вытянул из пачки писчий лист и любовно разгладил его ладонью:
 – Ах, ты бумаженция, девочка моя нетерпеливая!
И приступил к сочинительству. Вдруг (опять это слово!) зазвонил будильник. Ираклий прислушался. Литературная метаморфоза ещё металась в сонных переходах памяти. Потом пришло осознание утра, всё стихло.
– Вот оно что…
 Холодное солнце медленно наполняло комнату прозрачным лимонно-розовым утренним светом. «Наваждение!» – шепнул Ираклий, не понимая, радоваться ему или огорчаться. Перемена не случилась, просветление не состоялось. Он и не ждал, мало ли, что приснится! Впрочем…
Неслучившееся было почему-то жалко. Ныло и как-то странно потряхивало сердце. Так ворочается и хнычет недокормленный малыш, не понимая, что, собственно, произошло. На полу рядом с кроватью валялась коробка из-под обуви. Крышка на коробке съехала в сторону, будто её небрежно смахнули с колен вместе с коробкой. У двери поперёк половиц лежала… разделочная доска. Как она оказалась в комнате? Ираклий поднялся и, опираясь на палку, хотел собрать разбросанные по полу вещи и вдруг (опять «вдруг»!) вспомнил про рукопись. Рукописи не было.