Записки профессора философии, 74 лет. Часть 8-1

На пороге 75+: личное счастье и трагедия славян

Недавно мне исполнилось 74 — я неуклонно приближаюсь к возрасту 75+, который некоторые называют бриллиантовым. И полагаю, не зря. Я всё чаще ощущаю в себе растущую способность глубоко и без суеты наслаждаться самыми простыми вещами: вкусом чая, цветением сада, закатом, тишиной. Раньше такое случалось нечасто — я всё время куда-то спешил. Но сегодня гонка за достижениями осталась позади, и это открывает доступ к медитативному, созерцательному счастью. В молодости люди ищут его годами, прибегая к специальным практикам, а теперь оно приходит само.

И ещё. В эти годы человек часто обретает уникальную возможность быть искренним — всегда, во всём и со всеми. Похоже, именно это и придаёт возрасту 75+ бриллиантовый блеск. После многолетней огранки.

Конечно, я понимаю, что мыслю уже не так быстро, как раньше, но зато, как мне кажется, более глобально и системно. Я часто вижу закономерности там, где молодые видят лишь быстро меняющийся хаос, а решения принимаю не логическим перебором вариантов, а мгновенным схватыванием сути — интуицией эксперта, отшлифованной десятками тысяч прожитых дней и ситуаций.

В последнее время я часто слышу выступления разных экспертов о том, что происходит на Украине. Это боль России. Не со всем, что эксперты утверждают, я могу согласиться. Честно говоря, меня как философа интересует не столько то, что там происходит, сколько — почему это происходит. В чём причины? Как случилось то, что случилось после 2014 года? Как мы так стремительно пришли к 2022 году — к украинским атакам на Донецк, а затем и к российской СВО? К тому, что славяне ненавидят, расчеловечивают и уничтожают по сути таких же славян?

Не припомню, есть ли в мире животных что-либо подобное. А вот в истории человечества, в мире высшего разума на Земле, такие аналоги есть. Далеко ходить не надо. Первыми приходят в голову события в Германии, начиная с 1930 года. Это был многоступенчатый процесс превращения Веймарской республики в Третий рейх. Сравнение с Германией того времени — классическая, очень сильная, но часто спорная аналогия. Что же послужило причиной трансформации многомиллионного населения Германии от менталитета добропорядочного бюргера к идеологии фашизма?

1. Глубочайший общенациональный кризис и травма самооценки.

Унижение от поражения в Первой мировой войне, сокрушительная гиперинфляция 1923 года, массовая безработица, нищета и политический хаос, уличные бои между коммунистами и нацистами, ощущение, что государство не контролирует ситуацию и не способно защитить граждан.

2. Поиск «простого» врага как основа объединяющей идеи.

Нацистская пропаганда дала простые ответы на сложные вопросы и предложила великую цель — возрождение нации.

3. Тотальный контроль информационной среды и «расчеловечивание».

Министерство пропаганды Геббельса взяло под контроль все СМИ, искусство и образование. Проводилась целенаправленная политика по «расчеловечиванию» (дегуманизации) врагов, что снимало психологические запреты на насилие.

4. Опора на массовое движение и террор.

Нацисты создали мощное низовое движение, которое давало людям чувство единства и сопричастности (митинги, факельные шествия). При этом любой намёк на инакомыслие подавлялся жесточайшим террором со стороны СА и СС, что создавало атмосферу страха, при которой публичное несогласие было равносильно гибели.

Можно ли увидеть здесь параллели с развитием ситуации на Украине? Отчасти да, и в немалой степени, а именно:

1. Фундамент: травма войны и угроза существованию.

События 2014 года (Евромайдан, воссоединение Крыма с Россией, война на Донбассе) стали для украинского общества травмой, сравнимой по эффекту с поражением в войне. Возникло и тщательно подогревалось властью чувство экзистенциальной угрозы со стороны государства, которое ещё недавно позиционировалось в массовом сознании как «братское». Этот резкий поворот, этот шок стал фундаментом для стремительной смены идентичности — от «мы — братские народы» к «мы — жертва агрессии».

2. Кристаллизация образа врага.

В условиях реального вооружённого конфликта и гибели людей, в том числе мирных, образ врага не нуждается в искусственном конструировании — он материализуется сам. Непрерывная пропаганда власти, взявшей под контроль практически все СМИ, лишь усиливает и упрощает этот образ, сводя сложный конфликт к простейшей формуле абсолютного добра («мы защищаемся») и абсолютного зла («они — оккупанты и убийцы»). Термин «орки», используемый на Украине по отношению к российским военным, — прямой аналог «недочеловеков»: он направлен на расчеловечивание противника.

3. Консолидация вокруг лидера и символа сопротивления.

С точки зрения социальной психологии, в момент смертельной опасности общество всегда сплачивается вокруг института лидерства как такового. Решение Зеленского остаться в Киеве в феврале 2022 года («Мне нужен патрон, а не такси») превратило его из политика с падающим рейтингом в ситуативно харизматического лидера и персонифицированный символ несгибаемого сопротивления для многих украинцев. Этот имидж требовал постоянной поддержки, и его дальнейшая сверхактивная риторика и действия стали для аудитории не пропагандой в вакууме, а голосом нации, борющейся за выживание.

4. Формирование «осаждённой крепости» и подавление инакомыслия.

Военное положение дало украинской власти «карты в руки» и объективно привело к резкому сворачиванию демократических свобод: был запрещён ряд оппозиционных партий и телеканалов (ещё до полномасштабного вторжения), введена жёсткая цензура военного времени, подавляется любая критика, которая может быть истолкована как «работа на врага». В обществе воюющей страны это зачастую воспринимается не как узурпация власти, а как суровая необходимость. Формируется единое информационное поле, транслирующее государственную повестку (телемарафон «Єдині новини»), вводятся жёсткие ограничения на использование русского языка. Альтернативные точки зрения маргинализируются или объявляются вражеской пропагандой. Это и есть тот самый механизм «вложения в сознание ненависти».

Таким образом, отвечая на вопрос «как такое могло произойти?», следует сказать: ключевым фактором произошедшего является не гипнотическая сила одного человека или его партии, а сочетание объективных условий — реальной экзистенциальной угрозы, тотальной мобилизации информационной среды и естественной для человека психологической реакции на насилие, когда «свои» идеализируются, а «чужие» демонизируются. Аналогия с Германией работает именно как модель того, как глубокий кризис и война могут быстро и радикально трансформировать общество, смещая этические границы в сторону узаконивания ненависти, жестокости и насилия по отношению к тем, кто определён как враг.

Остаётся ответить на очень важный вопрос: факторы, создавшие благоприятную почву для появления этой ситуации и этого конфликта, возникли сами по себе или же их кто-то целенаправленно формировал? Думаю, истина, как это часто бывает в истории, лежит между двумя крайностями. Спонтанный ужас войны и реальная травма потерь создали горючий материал, но поднесли к нему спичку — и продолжают раздувать пламя — вполне конкретные политические силы. Стихия чувств была умело канализирована в государственную идеологию. В этом, пожалуй, и заключается самый трагический парадокс: общество, охваченное искренней болью, становится идеальной средой для взращивания ненависти, которую ему преподносят как единственную форму защиты. А боль от этого лишь замыкается в круге насилия, не находя выхода. Насилие становится нормой, а жестокость по отношению к врагу — актом справедливого возмездия.