Солнце города С. Часть 3

Юрий Базыкин

Солнце города С.
Повесть
                ЛД

III

Рот был полон липкой вязкой кашей чужого языка. Потная, сопящая тяжесть плющила, укатывала тело. Живот сдавила больная сытость, а спина холодным стальным рельсом беспощадно тянула вниз. Ольга открыла глаза.

— Закрой, — прошипел Максим.

Она рванулась из-под него, спутанная его руками, своей спущенной одеждой.

— Нет! Нет! — закричала женщина, прикрываясь руками, горлом, выталкивая из себя ужас, мерзость — всё, во что она превратилась. — Уйди!.. Нет, я уйду… Я… Пусти меня… Ну, пожалуйста.

В вонючей, душной темноте она натыкалась на табуретки, двери, косяки. Ольга бежала, на ходу натягивая пахнущее руками бельё. Её рвало слезами и криком. Максим так и остался на кухне, пришибленный, с досадой и самим собой.

Ольга тыком выбралась в прихожую, рванула с вешалки плащ и, невпопад дёргая пальцами, крутила во все стороны ручку замка. Открыла… Лестничная клетка… Через ступени, запахивая плащ, она мчалась к выходу. Последняя дверь, ночь, дождь, облегчение…
— Грязная, какая я грязная, — ревела женщина. Напрягая грудь, она толчками выблёвывала свою обиду, свою поскудную заплёванную жизнь, каждый раз вздрагивая плечами.

Ольга чувствовала, что лицо, живот, бёдра перемазаны чем-то сладким, тепловатым, липким, как вишнёвое варенье. Женщина запрокинула голову и подставила лицо невидимым чистым каплям дождя. Она ловила их в пригоршни, ладонями оттирала себе плечи, докрасна скребла ногтями лицо, всю себя. Частые бесшумные капли дробью вколачивали в её тело ноты пустоты и покоя, тысячами настырных ручьёв сбегали под одежду, мешались со слезами, гасили крик.

«Вот и всё», — подумала Ольга.

«Всё… Всё!.. Хорошо тебе? В соплях, в слезах… подыхаешь тут и никому, никомушеньки до тебя нет дела! Целый город! Эй, кто-нибудь?! Кому я нужна?! Где? Где же он? Тот, что для меня. Максим… Плохо ему сейчас, наверное. Выпил, и ещё… Нет, туда нельзя. Пока, нельзя. Потом, как-нибудь… Не побежал за мной, не остановил… Хочется, как хочется, Господи, чтобы в дверях тебе говорили: «Мне хорошо с тобой, останься». Хочется, чтобы кто-то близкий догнал и обнял, проглотил эту обиду, взял половину себе и не дал уйти… Никто… Никто не звал, не прижал к себе, не взял в кольцо эту отраву расставания, недосказанности каждого разговора…

Обними! Скажи этим всё, что не сказано! Постой так совсем немного, чуточку, чтобы хоть на миг чувствовать друг друга целым! Где же он? Тот самый. Ради которого я есть. Зачем, тогда я? Ждать, искать, лезть каждому в глаза, улыбаться им, когда тошнит? Я, чтобы заткнуться и прощать то, что пьют, лапают, знают, что мне много лет?.. Родить бы девочку… Такую Сероглазку с тёмными кудряшками и сладкими пяточками. Всё равно от кого… А, он… он деньгами поможет и, если что, никто его не держит…

Вернуться? Он неплохой, слабый, только, жалкий какой-то. Надо с ним поговорить спокойно, по-хорошему. Он обязательно поймёт, он перестанет, он изменится… Поговорить… Ещё раз… последний… Сама пойду… Он гордый, потому и слабый. И, всё будет хорошо, и, будут тёмные кудряшки… Ради моей Сероглазки… Ничего, если что, одна воспитаю, подниму. Схожу завтра… Устала! Как же я устала ждать! Не могу больше, люди добрые!!!

Где он? Только мой. Боже, ждать некогда. Есть ли он, вообще? Чтобы сердце прыгало, чтобы птицы в голове пели, чтобы просыпаться и видеть его глаза — утренние, чистые, родные. Они всё понимают, они насмотрелись, в них я вижу себя. Счастливую… Эх, да знать бы, что так и будет! Хоть в сорок, хоть в пятьдесят — до конца ждала бы его. Замечала бы каждую морщинку, губами лечила бы… прощала бы…»

Ольга приходила в себя. От льнувшей к телу мокрой одежды становилось холодно. Дождь без устали вколачивал в женщину мелкие, неприятные гвоздики. И… никого. В городе С. — никого. В таком огромном мире — никого!

Ольга задрала кверху голову и, раздирая рот, завыла:

— Что мне дела-а-а-ать?! Что-о-о дела-а-а-ать?!

Ночь вздрогнула слепой занавеской и глухо легла на уши пожирающим звуки дождём. Ольга втянула голову в плечи, ссутулилась и, трудно переставляя онемевшие ноги, пошла домой. Она шла и безразлично глядела под себя, в рябые лужи, на свои белые босые ноги. Причёска, сделанная накануне к свиданию, свалилась на бок мокрым комом. Струйки стекали за шиворот, по ложбинке открытой, как он любил, шеи…

Ольга шла домой. В теснинах пустынных улиц разбухшие чёрные кроны лип пили дождь, жадно подхватывая влагу сердечками листьев. Ветер налетал из-за углов, надувал пузырём плащ, обжимал тело промокшей одеждой. Щуря глаза от ревущих стен дождя, женщина шла.

Она шла мимо домов с рядами тёплых рыжих окон, где дышала уютом жизнь города С. За приветливыми занавесочками кухонь и воздушными тюлями гостиных люди молчали, дремали в креслах, читали молитву над норвежской селёдочкой с кольцами лука и сытым паром рассыпчатой картошки и спорили, кому мыть посуду. За кружевными шторами спален и глухими гардинами люди любили и терпели друг друга, сопели и поджимали губы, мечтательно закатывали глаза и уже ничего не ждали — поживали себе в горе и в радости, пока смерть не разлучала их.

Впереди, с шипом одолевая лужи, из двора на улицу съехала машина. Её дрогнувшие на выбоине фары резанули женщине по глазам, и она остановилась. Свет фар выхватил две стоявшие на краю тротуара фигуры и погас.

Ольга подошла ближе, почти вплотную. Она приставила ладонь ребром ко лбу и пригляделась. Пожилой мужчина в сильно поношенной кирпичного цвета куртке держал за руку девочку. Его смуглое лицо с жёсткими, грубо высеченными скулами пряталось за большими очками с облупившейся фальшивой позолотой. Слипшиеся седые пряди жирно лоснились, сбегая на широкий лоб потоками дождя.

Девочка лет тринадцати стояла в тени, позади, на полшага. Большелобая, со спокойными внимательными глазами, она была одета в синюю стёганную ромбами куртку с алыми манжетами и воротом. Оба они стояли неподвижно и, похоже, не обращали на непогоду никакого внимания.

— Я могу вам помочь? — громко, стараясь не перейти в крик поверх говора дождя, спросила Ольга.

Мужчина в облупившихся очках обернулся своей большой головой на голос. Он глядел на женщину из-под огромных стёкол длинно и удивлённо. Затем он отёр ладонью очки и, будто решив, что ему показалось, отвернулся и замер.

— Вы же промокли совсем. Ребёнок заболеет, — громче добавила Ольга.

Большая голова опять перевела взгляд на женщину и, мягко, округло выговаривая слова, спросила:

— Это вы мне, пардон? В чём собственно дело?

— Дождь, собственно, — Ольга выставила перед собой ладонь, на которой тяжело хлопая заплясали капли. — Спрячьтесь куда-нибудь. Девочка ваша совсем мокрая.

Мужчина, словно не веря Ольге, сам подставил лицо дождю, сомкнул веки и вытянул пухлые слабые губы в полуулыбке.

— Он дал нам дождь, — благоговейно произнёс пухлые губы. Мы — дети дождя: вы, я, Марута… Вам не нравится он или его дождь? Впрочем, уважаемая, он и есть дождь.

Ольга жутко мёрзла. Пытаясь согреться, она сильнее запахивала плащ и тёрла ногу о ногу. Уже жалея, что подошла, женщина торопливо переспросила:

— Я не понимаю, о чём вы… Мне холодно, мне домой надо. Так вам нужна моя помощь?

Девочка легонько потревожила рукав кожаной куртки, и мужчина быстро опустил к ней глаза. После он вернулся к Ольге и, задрав повыше правую бровь, поинтересовался:

— Вы предлагаете помощь? Я вас верно расслышал?

Ольга тут же кивнула.

— Ушам своим не верю! Марута, ты это слышала? Славный, славный город С.! — обратился к ребёнку большая голова. Девочка молча прижала его руку к своей щеке и ничего не ответила.

— Вы замёрзли, — озадаченно пробормотал незнакомец, глянув на Олины босые ноги, — вы торопитесь, вы хотите лишить нас маленького чуда, — он в ответ выставил тонкую бледную ладонь, на которой заплясали хрустальными бусами дождинки. — И вы, ко всему прочему, предлагаете нам помощь. Это поразительно, уверяю вас! Ну-с, раз вам не нужен этот дождь, давайте-ка зайдём в кафе и там договорим. Кстати, и поведаете нам, что же, всё-таки, нужно в;м. Прошу вас, входите.

Он сделал на шаг в сторону, и Ольга увидела перед собой тяжёлые, красного дерева двери с литыми бронзовыми ручками. Над дверями в матовых плафонах-пузырях тускло горел газ, мягким светом вылизывая вывеску: кафе «Вход свободный». За стеклом на шнурке красовалась бодрая табличка: «Всегда есть места».

«…? Откуда здесь кафе? Посреди улицы, ночью? Что за чёрт?» — Ольга была потрясена. Она водила пальцами по искусной резьбе дверей, касалась чугунных стоек газовых фонарей, щупала кладку стен. Женщина тупо мотала головой, радовалась, точно старым знакомцам — улице, липам, домам и подъездам.

Но кафе с его чахлого, землистого цвета стенами, двускатной черепичной крышей, робко освещёнными изнутри витражами окон — оно явилось вдруг и ниоткуда и самым наглым образом перегородило тротуар.

Женщина, положив руку на старую, осыпающуюся от прикосновения кладку, обошла кафе и вернулась ко входу. Новый Олин знакомый удовлетворённо кивнул и с усилием распахнул массивную дверь:

— Прошу вас, — его рука просительно выгнулась в локте, предлагая войти. — Местечко так себе. Ну да крыша над головой — это нам сейчас в самый раз.

Ольга нерешительно замерла на пороге, переминая озябшие ноги.

— У вас, вероятно, возникли вопросы, — большая голова понимающе закивала, — и я обязуюсь дать вам удовлетворение. И, ещё… Осмелюсь предположить, что дома вас никто не дожидается, а посему не лишайте нас с Марутой вашего приятного общества. Это ненадолго, клянусь вам. Ну же, смелее, барышня.

Все трое наконец вошли. В сумраке холла их встретил нескладный, но угодливо-расторопный юноша. Жидкие волосы, зачесанные в пробор, лицо, обтянутое прозрачной синюшной кожей, рыбьи навыкат глаза — он не понравился Ольге. Юноша помог гостям снять верхнюю одежду и, не говоря ни слова, шагнул в тень и растворился.

— Полагаю, нам сюда, — Олин знакомый жестом пригласил спутников следовать за ним. Он раздвинул портьеры, и троица оказалась в большом зале, уставленном столиками разной величины.

Мужчина прошёл в зал к свободному столику и отодвинул стулья, предлагая всем сесть. Присев, женщина огляделась. Утонувшие в густой тени стены были увешаны полотнами с неясными издалека сюжетами. На столиках стояли ароматные свечи зелёноватого воска. Они горели, неподвижно высунув яркие язычки, окатывая персиковыми отсветами лица людей.

Почти все столики были заняты, однако зал, погружённый в душистый полумрак, жил безмолвием. Тишина вокруг казалась сотканной из неоконченных разговоров, несказанных слов, вялых движений угасающих звуков.

— Вот и славно, — потёр руки Олин спутник. Он вопросительно вытянул шею и завертел по сторонам большой головой. Тут же из бархатной тени возник давешний угодливый рыбоглазый юноша. Он снял с подноса два широких хрустальных бокала с толстыми стенками на громоздких витых ножках.

Затем на столе появились бутылка вина и пара крупных жёлтых яблок. Склонившись над столом, он ловко бегал руками и ласково заглядывал в глаза сидящим.

— Посмотрим, — повертев в руках бутылку, мужчина разлил вино по бокалам и придвинул к Маруте желтобокое яблоко. — Так-с, чем же нас потчуют в сём заведении на этот раз? — он поднёс бокал к заморгавшему язычку свечи. Качнув хрусталь, он окатил вином стенки бокала и, чуть погодя, немного отхлебнул.

— Вино недурное, — с иронией заключил мужчина и обратил глаза к Ольге. — «Шато де Бускатель». Или вы предпочитаете другое?

Ольга пригубила золотистый напиток и согласно кивнула.

— Благодарю вас, любезный, — обронил мужчина, и рыбоглазый исчез. — Чудненько, — он широко улыбнулся женщине и поднял бокал. Резные грани хрусталя полыхнули в его руке и заплясали извивами огнистых ящериц. — Выпьемте за знакомство, Ольга Петровна.

Услышав своё имя, Ольга подняла глаза и медленно подалась вперёд, силясь получше разглядеть лицо собеседника. Бледной, неслышной тенью явился у стола синюшный официант. Он поклонился женщине, выставив напоказ изящный пробор, и протянул ей плед. Плед был цвета индиго и льнул, ласкал руки. Женщина укуталась в него под подбородок и откинулась на спинку стула.

— Мы знакомы? — спросила она.

Большая голова приблизилась. Пламя свечи качнулось и затрещало. Его шафранные отсветы засуетились на лице мужчины. Теперь Ольга могла разглядеть его подробно. Грубое, высеченное в несколько ударов лицо… примятая шапка седеющих волос, располосованная глубокими глянцевыми залысинами… тугие надбровья… глаза, спрятанные глубоко в их тени, смотрели…

Такой взгляд не под силу выразить в двух словах. Скорее серые, мелкие, за толстыми стёклами очков, глаза глядели на мир лукаво, с интересом. Временами, ей казалось, что они слепы и пусты, что они погружены в безумно долгое, равное бесконечности одиночество. Мгновение спустя, взгляд возвращался, оживая одинокими робкими звёздами на предрассветном горизонте. Глаза, то теплели, то наливались гневом стали и сквозили пространство упрямыми льдистыми спицами.

— Я не помню, где мы могли бы… — продолжила было женщина.

— Полно вам, пейте, — нехотя оторвался от вина мужчина. — Вам просто необходимо согреться. Потом вопросы, потом…

— Как же пить за знакомство, если мы незнакомы? — Ольга прижала бокал к щеке и вопросительно склонила голову набок.

— Вы не хотите пить с незнакомым мужчиной, Ольга Петровна? — с лёгкой досадой произнёс большая голова. — Но, позвольте, насколько мне известно, сегодня вы отказывались пить и со знакомым мужчиной? Хотя… быть может, я и не прав. Знали ли вы его достаточно хорошо? Боюсь, нет, — он выпятил нижнюю губу, прикрыл правый глаз и задумался.

— Меня зовут Глеб, — прислушиваясь к своим словам, проговорил мужчина. Он тряхнул головой и убедительно добавил: — Да, Глеб. Я, знаете ли, аптекарь. Помните, аптека на Парковой?

Ольга не помнила аптеки на Парковой, но кивнула. Тысячи мыслей сверлили её мозг: откуда появилось это кафе, откуда он знает её имя, как ему стало известно о том, что она была у Максима, почему…, когда…, зачем…? Вопросы толпились, перекрикивали друг друга, дрожали в кончиках пальцев, липкой лентой-приманкой для мух, стягивали на себя всё её внимание…

— Вам совсем неинтересно? — сквозь шумную, голосистую кашу в голове, просочился голос аптекаря. Женщина извинительно улыбнулась, и мужчина продолжил: — Глеб… если вам удобнее по имени-отчеству, то… пожалуй, Глеб Иванович, — явно довольный, понравившимся звучанием, он заговорил с облегчением.

— Быть аптекарем в мои годы — не так уж плохо. Работа спокойная, платят немного, но верно. При людях, опять же. Что ещё нужно старику? Пакет кефира, полбатона, колбаски на бутерброд и… люди. Увольте, дражайшая Ольга Петровна, без людей мне никак. Они моя слабость. Говорю это вам по большому секрету.

Без людей этот мир был иным, пожалуй, совершенным. Только одно его творение захватывало меня целиком, наполняло меня до края. Заря. До сих пор, по утрам, когда я открываю аптеку, мне чудятся песни, слышанные не здесь, где-то очень далеко… — Глеб Иванович сник, поблек глазами и повторил: — Где-то очень далеко… Не помню… не помню…

Аптекарь снял очки, подышал на стёкла и принялся протирать их носовым платком. Ольга поднесла бокал к губам и сделала пару глотков. Вино согрело женщину. Ей представилось, что она вдыхает лучики маленького терпкого солнца. Оно тёплым шаром сияло теперь в груди. Оно бродило во всём теле солнечными зайчиками детства. Рот тонко благоухал маслами груши и дыни, громким букетом беззаботных радостей.

Волнения дня, назойливый рой вопросов, люди — всё меркло, мельчало, опадало ржавым кленовым листом, открывалось новой дальней далью. Ольга ощущала в себе эти дивные созвучия жизни, и ей было хорошо.


– Вкусно, – улыбнулась она, блаженно щурясь в лучах выпитого солнышка.

– Вкусно, – подтвердил Глеб Иванович. Под стёклами его очков, в глазах, в самой их глубине распустились морщины, ослабла невидимая пружина. – Слышите? – понизив голос до шёпота, спросил он. – Прислушайтесь, прошу вас. Она поёт. Рона поёт в высоких берегах. Поднимайтесь выше… Взмах… ещё взмах… Я хочу показать вам удивительную долину, где мне случалось бывать. Подставьте лицо потокам… Нет слаще воздуха, чем этот, которым нас угощает суровый мистраль. Пейте, пейте его…

Ольга пила. Лёгкая телом, она лежала на знойных ладонях мистраля, оглядывая под собой жгучее марево красных земель, сонные ленты виноградников.

– Спускайтесь, – раздался рядом голос аптекаря. – Много часов можно бродить в этих местах, и всё мало будет. Всё, всё здесь покрыто камнями со дня творения. Я ступал на эти камни, я видел, как из-под них тянутся к небу лозы Бускателя. По ночам я ложился на их утомлённые тела, слышал, как они отдают жар гроздьям.

Рона, милая Рона баюкает в ягодах сок, а мистраль порождает в нём страсть. Кто-то, Ольга Петровна, быть может, скажет, что есть вино и получше, – Глеб Иванович сокрушённо замотал головой.

– Кто из людей может это решить? Кто взял на себя право оценить это? Люди с умными лицами благородно оттопыривают мизинцы, полощут вином рты и загадочно закатывают глазки? Они? Всё, что через него начало быть, – прекрасно. Разве что люди… – мужчина приложил палец к губам и смолк.

Марута залезла с локтями на стол, смачно хрустела яблоком и, не отрываясь, глазела на тонкий язычок свечи. Ольга по глоточку отпивала вино. В ней вялым змеиным клубком закопошились мысли. Они наползали неясными воспоминаниями, набирали силу, клокотали в поисках выхода. Переживания, отступившие было, когтями драли ей нутро, призывали к ответу, тянули в день завтрашний.

– Откуда это кафе? Кто эти люди? – нарушила молчание Ольга.

– Кафе как кафе, – пожал плечами мужчина. Было видно, что разговор стал ему неинтересен. Он нехотя обернулся к соседнему столику, за которым сидела пожилая пара. Их лица, изжёванные годами, растрескавшиеся морщинами, были постны и унылы. Оба молчали. Женщина держала мужчину под руку, склонив голову ему на плечо. Их неподвижные глаза глядели очарованно, с ровным вниманием и с грустью.
Так разглядывают недостижимые сказочные дали, скрытые пеленами серых будней, где никогда не быть, но которые дано узреть живущим. На их столике, в круге, омытом светом свечи, лежали листы исписанной бумаги, конверты и засушенный букетик ромашек.

– Присмотритесь к ним, – шепнул под ладошку Глеб Иванович. – Я помню их ещё молодыми. Она тогда была просто Ритой, а он – Андреем. Лет двадцать назад им было едва за тридцать. Они пришли сюда, заказали мороженого, много говорили. С тех пор и приходят, но теперь не говорят. Удивительное дело!

– Что тут удивительного? – изумилась Ольга, тоже переходя на шёпот.

Аптекарь пальцами заправил седые косицы за уши и, расширяя глаза, проговорил:

– Они женаты. Каждый сам по себе. Понимаете? У них семьи, дети, квартиры, телевизор по вечерам. Дети, впрочем, благополучно выросли и сели на свои гнёзда. Выходные Андрей с женой проводят на даче, среди компостных ям, томатов и поливочных шлангов. Рита с мужем ходят в парк, долго гуляют по старому городу, а вечером, у торшера с зелёным абажуром, читают вслух сочинения господ Бунина и Достоевского. Утром и те и другие готовят овсянку на воде, пьют зелёный чай, принимают витамины и меряют друг другу артериальное давление.

– И приходят сюда молчать? – Ольга уже не сводила глаз с пары за соседним столиком.

– Ничего не говорить не значит молчать, Ольга Петровна. Им хорошо вдвоём. В прежние годы они не забывали говорить это друг другу каждый день. Видите, они сидят рядышком, как пара древних филинов на еловой лапе?

Сколько их помню, Рита всегда просовывала руку ему под локоть и укладывалась головой на его плечо. Так и сидели. Они и счастливы, и несчастны. Тогда, в юные годы, Рита, будучи особой чувственной, где-то даже страстной, слишком недолго искала своего Андрея. Не дождалась, но всё-таки нашла его, как видите. Его история похожа на Ритину, как две капли воды. Увы, Ольга Петровна, поздно и не вовремя многое в этом мире. Как не вовремя, знали бы вы…

Раз в неделю они дарят друг другу себя на эти два часа. На их счастье, все свои желания, ссоры, игру в недосказанность, собственную трусость и нерешительность они обратили в тепло, обыкновенную человеческую верность. Я бы мог им помочь, но для них порознь всё уже случилось на небесах гораздо раньше.

Первое время они играли в разговоры. Слышали бы вы, видели бы вы эту игру, Ольга Петровна! Они спотыкались о барьеры, о стены, которыми отгородились от боли в собственных семьях. Они высушивали их общее сердце чувством недосказанности и постоянно обещали сказать друг другу всё, что на душе. Когда-нибудь… Рита и Андрей возвращались по домам и продолжали вести свою беседу, предугадывая мысли друг друга.

Их разговоры изумительно бесконечны. Они неразлучны, пусть между ними тысячи километров и сотни лет! Здесь, в кафе, они частенько отвечали на вопросы простым «не знаю». Дома же они принимались медленно перебирать свои вопросы, выстраивать длинные красивые объяснения, округлять слова, превращая в неприступные загадки самые откровенные объяснения. А всё для того, чтобы при следующей встрече на те же вопросы ответить легко, непринуждённо, играючи! Чудная игра! Сколько туману напустили словесами!

Им трудно было быть одновременно!

Рита жила сегодняшним и просила делать это своего Андрея. Но тот тащил в эти два часа, их два часа, и своё прошлое, и своё будущее. В его прошлом – Монбланы боли, и он понастроил таких стен, что закрыл себя от каждого. Андрей вырос с тем, что все дороги ведут к боли. Он – боль, он несёт боль. Рита, правду сказать, не смутилась этими стенами. Она закатала рукава и не потерялась в его лабиринтах.

Открытое право этих двух часов, этих встреч, этих слов – первое, что они выстояли дома. Стойкие оловянные солдатики! Только там, насколько мне помнится, всё окончилось скверно. Рита то отходила в сторону, мучилась сердцем, глядя, как плохо Андрею. То отыскивала его, шла к нему, обнимала, прижимала его боль к себе, держала в себе его сердце, пока оно не начинало биться ровно. Он говорил: «Хочу, чтобы так было всегда. Хотя бы так». Она твердила ему, что всё это чёрная полоса, что это пройдёт. И сама стала его полосой.

Это яблочные люди! Поди разбери, откуда что берётся? Бывало, Рита резала яблоки дольками. Они по очереди съедали их до последней. Её, последнюю и самую лакомую, Рита сама опускала в рот Андрея, прижимая палец к его губам. И ждала…

Да, она ждала. Её тело пело. Он убегал от неё, прятался, прикрывался тысячей ничего не стоящих причин. Она знала о жизни всё, он знал только одно, то, во что верил. Ему мерещилось, что Рита скучает в своей семье, что ей не хватило тепла, ласки, страсти, и за всем этим она пришла к нему.

А что он мог? Чего они только не придумывали, чтобы осилить время! Вместе. Андрей уходил в лес, сажал деревья и давал им её имя. Два раза в год Рита надевала голубое платье, по одним им ведомым праздникам. Он говорил ей «вы» и целовал её маленькую раскрытую ладонь. Она лечила его изо дня в день случайными касаниями, ласками-сказками, находила его письмами и спасала всё. Она бесилась, отчаивалась тысячи раз, возносилась гордыней, пока не поверила в то, что уже знал Андрей: земных дорог для них нет.

Они поседели рядом, не замечая друг в друге времени.

Прошло двадцать с лишком лет…

Его семьи давно нет. Ну, не то чтобы нет. Она есть и выглядит достойно, как большое пустое здание. Все покинули его, но оно стоит, как стоят брошенные муравейники, как этот величественный, но выпитый до донышка бокал.

Скоро им уходить. Они скажут друг другу: «Береги себя. Ладно?» Андрей напомнит: «Самое дорогое, что у нас есть, – это…» «…Я», – закончит Рита и отвернётся.

Что я мог поделать?! Эти двое держали врозь голубое небо и красную землю. Ни слова о чувствах. Есть ли они для них здесь? Кто знает…

Андрей привык идти один. Сам падал, сам вставал. И привык. Главное, он знал… нет, верил, что его путь не бесконечен. Там, за стенами плача, есть место, где они утешатся, где помилованы будут, возрадуются бессчётным годам покоя. Одного на двоих.

Он дошёл бы и один, но что делать ему одному там? – аптекарь вздёрнул палец кверху и, помолчав, продолжил: – Она хотела быть ближе, а он дрожал, злился, кипел. Тогда она подходила сзади и, сцепив его кольцом своих рук, прижимала к его виску свою голову и шептала ему на ухо свои долгие-долгие, особенные, колдовские слова. Он понемногу остывал и возвращался.

Будь по-другому, им пришлось бы лгать близким, прятать глаза на работе, извиваться при встрече. Зачем? Чтобы мучиться свои пятьдесят, ну шестьдесят лет? Такая малость перед тем, куда они росли, чем живы теперь. Иногда, глядя на них, мне хочется мира и прощения. Хочется вернуться… – пухлые губы мелко затряслись, но тут же жёстко распрямились и подогнули уголки в улыбку. – Какая чудная была игра! Всё было на грани самых тайных желаний и бремени долга, который они несли. Они пытались быть искренними, но боялись, так боялись, так берегли друг друга от главных слов!

Сейчас, рыхлые, сморщенные, они лишь начинают догадываться, что скрывали, прятали в себе низкие истины, но тогда… тогда их так влекло желание, они так полыхали чувствами, дразнили друг друга, душили, забивали глотку своей песне.

Эта песня… Она могла быть великолепным, торжественным созвучием алых нот, исполненной унисоном двух восхитительных мелодий, но краткой, как ни жаль. Низкие истины живы только здесь, в сроках человеческих. Дальше – тьма, забвение, ничто… А они, – Глеб Иванович ещё раз обернулся к старикам, – они спасутся, они почти дошли. Они уже видят звонкие лазури новых небес. Счастливчики!

Ольга с недоверием закачала головой:

– Так не бывает. Кто может противиться всему тому, что вы тут мне порассказали? Эти двое?

– Трое, – поправил аптекарь и опять ткнул пальцем вверх.

– Да, конечно, трое, – путано, в растяжку повторила женщина. – Вы не обидитесь, Глеб Иванович?

– На что?

– Ну, не бывает так. Рита, Андрей и столько всего вкусного между ними.

Олин собеседник онемел лицом, снял очки и рассеянно прикусил дужку. Какие воспоминания бередили его, что отравляло его память? Его беззащитные близорукие глаза покатились в прошлое и замерли там, ещё раз созерцая свой триумф или своё поражение.

– Вы правы, Ольга Петровна. Тысячу поклонов вашей блестящей интуиции. С ними такого не произошло. Но могло бы. Очень могло бы. Но не случилось.

– Но почему? – оказавшись правой, женщина всё же была потрясена.

Глеб Иванович разом вырос в плечах, потемнел глазами, и багровым светом полыхающих бездн осияло его смуглое лицо. Он наклонился к самому лицу Ольги и одними губами произнёс:
– Я есть.

Пока женщина лихорадочно соображала, аптекарь качнул головой в сторону стариков и со смехом добавил:

– А эти?.. Всё та же история! Рита думала, что знала о жизни всё. Она хотела подарить ему весь свой мир, всю себя. Андрей закрывал свои створки и сердитой устрицей ложился на дно.

Но вышло так. Однажды Рита пропала: не звонила, не писала, не приходила в кафе недели две. Это был удар для Андрея. Он разваливался на части, просиживал дни у телефона, видел, как на глазах гниёт их общее сердце. Рита позвонила, сказала: «Привет. Как дела?». И Андрей согласился на всё.

Он взял с её ладоней вечность и вкусил её. Сожрал, попросту. И они перестали быть. Они смешали голубые небеса и красные комья земли в сладенькую грязь быстрого приготовления. Их нет… Но был путь, по которому они могли сбежать от низких истин. Низкие истины… они пожирают человеков.

– Вы, Глеб Иванович, всё загадками говорите. Низкие истины… Разве истина или, скажем, правда не одна на всех и все времена?

Аптекарь слабо покачал головой:

– Пламя свечи всегда среди любой тьмы стремится вверх. Верно? Вот вам низкая, земная истина. За пределами жизни, в горних мирах нет свечей, ибо всё там есть свет, и нет в нём никакой тьмы.

Ещё примеры? Сколько душа пожелает, Ольга Петровна. Первый весенний огурчик вкуснее всех последующих, согласитесь. А самое вкусное в вишнёвом компоте – это сами вишни. Молодой человек слева от вас… видите его? В заношенном, когда-то коричневом пуловере… он никогда не будет счастлив. Это, увы, низкие истины. Они не годятся для небес, но здесь живут и благоденствуют.

Женщина растеребила пальцами подсохшую чёлку и краем глаза глянула влево. Юноша что-то сосредоточенно писал и был настолько увлечён, что Ольга без стеснения принялась его разглядывать.

– Ему семнадцать–восемнадцать. Он же молод. У него, конечно, всё впереди. Нет? – неуверенно спросила женщина.

Большая голова снисходительно скривила губы и кивнула, то ли с пониманием, то ли с сожалением:
– Это трудно понять вот так сразу. Дело вот в чём… Дороги, которые зовут нас, ведут в одну точку. Рано или поздно каждый дойдёт… Через четыре года на третьем этаже педагогического университета у стенда с расписанием Миша Голубович, так его зовут, встретит ту единственную, которая и составит его счастье. Она одна, понимаете? С другими можно быть счастливым относительно, а со Светой Трошиной – абсолютно.

– Только одна? Одна встреча на миллион? Один шанс в жизни для полного счастья? – Ольга потерянно бормотала, с трудом принимая сказанное аптекарем, не желая верить.

– Хорошо, Ольга Петровна, я объясню. Очень известный пример, хотя и не о том, но и здесь сгодится. Колесо телеги и дорога. Телега едет по дороге. Каждая точка колеса встречается с какой-то точкой дороги. Один раз. Только один. Больше никогда эти точки не будут вместе. Эта самая точка на колесе ляжет ещё на уйму других точек дороги, но на эту – никогда больше. Это была их единственная встреча.

– Да, но ведь через четыре года они встретятся?

– Светлана Трошина, шестнадцати лет, скончалась в салоне автомобиля «BMW» от множественных травм в результате дорожно-транспортного происшествия на шестьдесят первом километре двенадцатого марта сего года, – дежурно проговорил Глеб Иванович и зевнул.

Ольга обмякла, обессиленно ткнулась вперёд и опустила голову на ладони. Что-то важное, недоговорённое, неизбежное вонзило ледяные пальцы в её сердце, властно, по-хозяйски шурудило внутри, с силой рвануло струны, которыми звучали её скрытые надежды.

– Успокойтесь, прошу вас, – примирительно заторопился аптекарь. – Всё не так плохо. Человек, тот, который единственный и неповторимый, не может быть мимолётным, какой-то мгновенной встречей.

Чаще всего вас сводят нос к носу несколько раз. Вам это кажется случайным. И вы делаете вывод: «Сама судьба сталкивает меня с этим человеком». Вам хорошо с ним, и вы, при фате, подбирая шлейф свадебного платья, с кольцами на передке дорогой машины, спешите в ЗАГС, где благополучно сочетаетесь и… хороните себя своими же руками. «Не судьба», – обречённо думаете вы и проживаете всю жизнь с не вашей точкой на дороге.

Вы долго надеетесь, что стерпится-слюбится, а потом встречаете его… Вы не можете пройти мимо него. Он ваш. Вы почувствуете сразу – это он, ваше колесо легло на вашу точку. Но… вы будете жить долго и несчастливо.

– Неужели у этого парня нет шансов? Он-то в чём виноват? – Ольга обратила на Мишу взгляд, полный сочувствия.

– Ни в чём, собственно, – развёл руками Глеб Иванович. – Ёлка, которую срубил Максим для вас под Новый год, в чём она виновата?

Ольга смешалась, не нашлась, что ответить, и попросила вина. Её спутник наполнил бокалы и флегматично зашевелил губами:

– Вижу, вам всё же не терпится узнать, чем кончится дело. Любопытство в таких вопросах к добру не приводит. Хотя тут, в общем, и скрывать-то нечего. Все человеческие истории похожи на ту самую первую.

Миша встретит милую девушку. У них родится девочка. Будет квартира, куча знакомых, цветы по праздникам и пельмени по будням. У него начнутся головные боли, и ни один врач не сможет их объяснить. Но врачи мудры! Они категорически, с серьёзными, озабоченными лицами будут советовать больше отдыхать, не принимать близко к сердцу мелкие проблемы, летом ездить к морю и, если что, обращаться за помощью.

В пухлую медицинскую карту Михаила впишут слово «невралгия», отложат её в сторонку и громко, солидно попросят: «Следующий!» Ума палата! Он проживёт всё, что ему положено. Его ожидают редкие часы, даже дни, когда он будет забывать о боли. Потому что будет идти дождь, и кто-то любимый и несбывшийся будет шептать над ним самые светлые молитвы… – закончил Глеб Иванович с рассеянной, жидкой улыбкой. – Ну-с, сударыня, вы довольны?

Ольга долго сидела, соображая что-то. Она водила взглядом по залу, замерла глазами и повела головой в дальний мрачный угол с крохотным детским столиком.

– Опять? – с ласковой укоризной спросил аптекарь.

– Ну, пожалуйста. В последний раз, – Ольга состроила жалостливую гримасу. Она просительно приподняла брови и сказала: – Та девочка. Вон, в дальнем углу. Что с ней? В такой час, одна?

– Это Нина, – начал Глеб Иванович нарочито сердито. – Она только-только пошла в школу. Сюда приходит есть пирожные. Вот, пожалуй, и всё.

– Красивая, – Ольга залюбовалась девочкой и даже весело сузила глаза от удовольствия.

– Она ребёнок. Любой ребёнок красив. К слову, сама Нина красивой себя не считает. Особенно когда, стесняясь, прячет под длинные юбки свои толстенькие коленки. Смешно, правда? Однако, – мужчина окинул взором столик с бокалами, – у нас налито. За что выпьем?

– А давайте за эту девочку. Пусть у неё всё сложится хорошо, – Ольга поднесла вино к губам и, слегка запрокинув голову, медленными глотками ополовинила бокал.

– Всё не так просто, – сокрушённо вздохнул Глеб Иванович, отхлебнул из бокала и промокнул салфеткой губы. – Увы, от наших желаний мало что зависит. Нина… У неё будет всё хорошо, но недолго. Сегодня она придёт домой и скажет маме, что засиделась у Розы, подружки с пятого этажа. Завтра в школе она сочинит историю про то, как у неё подскочила температура, чтобы не схлопотать двойку по литературе.
Маленькая невинная одноразовая ложь подружкам, учителям, родителям… и что? Нина легко научится выкручиваться, привирать, оправдывать себя. Дети вырастают и продолжают лгать, но уже себе. Год за годом придуманный румяный мир Нины будет рушиться, покалывая её, опадая невызревшей завязью надежд. Перекрикивая свои тревоги, она будет искать ярких громких ощущений, чтобы заглушить в себе досаду.

Она станет жадно льнуть к новым людям, наспех укладывать хоть в каком-то порядке обломки несбывшихся грёз. Напрасно. Нина бросится оправдывать перед собой своё прошлое, винить во всём всех и каждого, кто вынуждал её ко лжи, тех, с кем она строила годы на песке. Мечтопад накроет её, как огромная мутная волна, которую она звала с детства. Все свои желания она назовёт любовью, но любви не встретит, не заслужит. Она будет рваться из пут, которыми обяжет себя, в свободный мир, на большую воду. Ей суждено замерзать одиночеством среди друзей, среди попутчиков, среди толп большого города.

Будет много слов, много попыток, но и только. Это как написать письмо в шесть страниц и… не сказать ничего. Подобное призывает подобное. Вокруг соберутся стаи тех, кому маска к лицу, кому искренность – в обиду, для кого жизнь – взгляд из зрительного зала. В ней прорастёт откровение, оно будет звать на помощь, но тех, кто придёт, Нина утащит с собой на дно.

– Это и есть жизнь? – сглотнув комок пересохшим горлом, сипло спросила Ольга. – Всё так плохо? Неужели нет другого пути? – расплетая, угадывая созвучие рассказа собственной жизни, женщина обратилась в слух.

Аптекарь нервно распушил на висках седину и запел пальцем по краю бокала.

– Всё это я мог бы сказать почти о каждом. Путь един: пологий, широкий, удобный. Это только кажется, что дороги человеческие разнятся. Они сходятся в одно…

– Мы умираем? – нетерпеливо перебила Ольга. – Это и есть наше единое, наша конечная точка?

– Умираем? – задумчиво повторил мужчина. – Мертвы. А конечная точка гораздо дальше и выше.

– Дальше? Выше? – неприятное, лихорадочное возбуждение заныло внутри, но Ольга старалась думать и говорить ровно.

– Именно, Ольга Петровна. Андрей и Рита пытались смириться с очень многим здесь, ради этого выше, ради этого дальше, которому нет конца. Ради этого они складывали первые буквы своих имён и ставили подпись «Анри» в конце каждого письма.

А что до девочки… После всего, когда не останется в ней камня на камне, она остановится и обернётся и зашагает к началу, туда, где её через годы будет ждать он. Только посмотрите. Как Нина мила теперь. Ей бы высокую причёску, лиловую ленту в волосы, тихое платье в салатовых разводах…

Мечты не сбываются! Она кушает крем с пирожного и придумывает отговорку маме. Она расцветёт, призывно полыхнёт дивной женской красотой. Нина привыкнет думать, что она — это её отражение в зеркале. Кто-то придёт наскоро взять эту красоту. Кто-то разглядит истаявшего, обломавшего крылья ангелочка у неё на плече. С кем-то ей будет хорошо, но недолго. Он приходит, когда плохо, и уходит, когда не нужен. Она не поймёт, что ей плохо, и он уйдёт туда, где нужен.

– А я? – обронила женщина. Ведь не просто так вы мне всё это рассказываете? – она храбро опорожнила бокал и чуть заметно покривилась. С каждым глотком вино делалось всё более терпким. Оно грело, размягчало язык и приливало к лицу тёмным румянцем.

– Вы действительно этого хотите? – Глеб Иванович заплёл на груди руки и посмотрел на женщину так, будто видел её впервые. – Вам, слышите, вам отвечать на вопрос, Ольга Петровна.

– Вопрос? Какой вопрос?

– Тот, который полжизни решал «Анри», который ожидает Нину и этого молодого человека справа, каждого, в конце концов! – голос аптекаря загремел. Он привстал, опираясь на руки, и навалился на стол всей тяжестью тела. – Вопрос, о котором мы битый час толкуем. Люди перестали его задавать. Даже себе!

Да, они свободны. Да, они предпочитают не ломать головы, не прислушиваться вещим сердцем к проблемам мироздания. Он, – Глеб Иванович простёр над собой руку, – он превратился для людей в сказочку с путаным сюжетом и плохим концом. В сказочку, которая без сбыта пылится на полках книжных магазинов. Он и его слово стоят дешевле, чем книги кулинарных рецептов, чем полные собрания сочинений писак, которые повторяют за мной слово в слово и греются в лучах славы! – мужчина рухнул на стул, спрятал в ладони лицо и зашептал, не отнимая рук.

– Что есть любовь? Верить или идти широкими сытыми трактами? Куда идти? Куда?! Вопрос вопросов… Тот самый, который мы свободны решать в этом мире. Пусть… Пусть не решать, но задавать хотя бы. Эти люди, – аптекарь обвёл рукой зал, – они задавали его себе. И вы здесь поэтому. И… вход свободный.

Ольга облокотилась на стол и, пристально глядя в лицо, спросила:
– Задавали? Вы говорите о них в каком-то прошедшем времени?

– Да, их нет. И вас нет. Эти ваши несколько часов не в счёт. Не бойтесь. Всё станет прошлым, но не умрёт. Каждый глагол имеет прошедшее время, кроме глагола «любить». Просто, филологи ещё не изобрели вечное время. А остальное станет прошлым, но не умрёт…

Марута сложила под щекой ладошки стопочкой и спала. Аптекарь погладил её коротко стриженные чёрные волосы и продолжил, как бы сам с собою:
– Вы предложили нам помощь там, на краю тротуара. Вижу, многие вопросы не дают вам покоя. Оставьте. Всё в вас: вопросы, ответы. Вам, Ольга Петровна, очень непросто будет решиться переменить жизнь после того, что произошло.

Вы никогда не видели солнца. Город ослеп, городу не хочется иного света, кроме того, которым он привык дышать. Город не хочет иных дорог, он боится выбора. В нём толпятся тысячи низких истин, по одной на каждого. Каждый прав, каждый сам себе солнце, каждый всё для себя решил. Вы предложили нам помощь, и я у вас в долгу.

Я помогу вам за те минуты под дождём, за то, что сегодня мне самому хочется прощения… Я помогу… Вам будет легче решиться… Погодите, не перебивайте, – Глеб Иванович предостерегающе возвысил голос. – Вы увидите солнце. Вы узрите конец всех путей, но… только вам решать, на какой из них ступить. Только вам. Нет рока, нет судьбы, нет предначертанного в вашем выборе. Помните это. Вспомните это, когда достанете до звёзд, когда прижмётесь щекой к луне, когда поймёте, что дорога — одна, истина — одна, и она…

– …Выше и дальше, – задумчиво подхватила Ольга. – Достану звёзды, прижмусь щекой к луне… Странно, но я вам верю. Здесь верю, – женщина легла ладонью на грудь. – Хотя всё это звучит… С таким же успехом вы могли бы сказать «когда рак на горе свистнет» или «когда Пахома не будет дома».

Глеб Иванович поморщился, дёрнул щекой и недовольно воскликнул:
– Что вы за человек такой?! Веры в вас… Да поймите же вы наконец, что путь к нему, к себе — всё одно — начинается не в чистом поле, не в церкви, не в мясном цеху ресторана «Белая грусть» и даже не в близости с тем, кому должен. Он начинается здесь, – мужчина хлопнул себя в грудь, – и с этим можно и в цех, и к обедне, и, как вы выразились, к Пахому, которого нет дома. Поразительно, что вы о нём вспомнили… Ну да бог с ним.

– Вы про Пахома? – смешливо уточнила Ольга. – Это выражение такое. Так, пришлось к слову.

– Ну да. Ну да, – закивал Глеб Иванович. Он огляделся, потянул носом воздух и щёлкнул пальцами по краешку бокала. – Звёзды глянули и ждут, сегодня особенно близко, Ольга Петровна.

По всему видать, всё между нами переговорено. Теперь воля ваша. А я, пожалуй, отлучусь. Попрошу, чтобы дали вам в дорогу греческих орехов и цветов. Дорога долгая. Кто знает, быть может, всё только начинается? Поверьте, прошу вас. Мир проходит… а исполняющий волю его пребывает вовек.

Женщина сцепила перед собой пальцы в узел, до белых костяшек. В ней распадался покой, лопался трещинами, как пересохшая кожа земли.

Ольга задышала во всю грудь, но шторм уже бродил по её лицу чёрной зловещей волной. Она пыталась считать до ста, но перепуганная, случайная птица билась в ней до крови о стёкла, просилась наружу.

– Я не хочу вовек! – умоляла женщина. – Как я живу? Бегаю из дома на работу, душу себя по чужим кухням, как немая приживалка-сирота, потом опять дом, опять работа. И всё, жду, жду… Чего и когда? – Ольга раскраснелась, впилась пальцами в стол, глотала слова, второпях выплёскивая из себя наболевшее.

– Я забыла, когда мне было хорошо! Вы не расслышали? Я повторю. Такое — с превеликим удовольствием! Я забыла, когда мне было хорошо! Я должна унижаться, терпеть над собой всякое от того, кого даже не люблю, а надо! Надо, потому что останусь одна.

А вы? Вы знаете, что такое быть одному? Каково это, приходить домой, чтобы ночью выплакать глаза, а на утро их подкрасить и идти на работу лепить кнели, пассировать лук для щей, давить из мешка заварное тесто? Кому я нужна? Для этого я родилась? И в этом пребывать вовек?! – женщина подалась вперёд. Теперь лица аптекаря и Ольги были так близки, что они почти касались друг друга носами.

Пожирая излучения свечи, пот у неё на лбу рдел каплями кровавого хрусталя. – Для этого я родилась? Дома выть от тишины, тихо ненавидеть свою работу, рядом с другими чувствовать себя тварью, глотающей всё, что хозяин соблаговолит мне уделить? Это вовек? – Ольга до крови прикусила указательный палец и запрокинула лицо, пряча подступившие слёзы. Её грудь судорожно вздулась, и она затряслась от рыданий. – Я… сейчас… это ппрой-дёт, – она натянула плед на голову и дала себе волю…

…Ей на голову легла чья-то рука, и медленный бестревожный покой охватил женщину. Через плед, черепичный панцирь крыши, сгустки ночной мглы Ольга на миг увидела над собой солнце. В высокой, дальней точке оно казалось живым крохотным созданием.

– Выше и дальше, – шевельнулись припухшие губы, и женщина откинула с головы плед. Вокруг было темно. Зелёные зрачки свечей выхватывали из сумрака овалы деревянных лиц, кукольные глаза, тёмное стекло винных бутылок, чуткий хрусталь бокалов.

Аптекарь ушёл. Рядом стояла Марута. В её глазах лучился, прощал и покоил мир свет крохотного солнца. Девочка глядела ласково, с состраданием, распахивая настежь двери для своей гостьи. Марута ещё раз коснулась Олиной головы, потом обошла женщину сзади и нежно обняла за шею.

– Теперь тебе больше не будет плохо, – услышала Ольга. Эти первые слова, произнесённые девочкой за вечер, сладко и воздушно опустились на сердце лепестками пиона. – Я всегда буду рядом, когда будет плохо. Это же так просто — прийти к тебе, обнять тебя, держать тебя в себе. Так мало нужно. Так мало. Слышишь?

Я приду, обязательно приду. Помни об этом, чтобы и тебе быть рядом. Ты нужна мне. Слышишь, как стучит моё сердце? Оно твоё, оно для тебя. И неважно, что мы так мало были вместе. У нас теперь одно сердце, и я доверяю его тебе, – Марута по-кошачьи зажмурилась и мечтательно, с лёгким дыханием проговорила: – Он любит тебя. Он такой весёлый. Когда-нибудь я тебя с ним познакомлю. Ты обязательно должна с ним познакомиться! Он столько всего знает! Звёзды, например. Он всех их называет по имени!

Ольга неведомым слухом распознавала в себе золотистые тоны радости. Где-то в грязных, жестяных небесах её мира замерло солнышко. Радуги брызнули яркими красками над поросшими тёрном долинами. Просини струили бирюзу в хаос неодолимых руин.

Женщине хотелось бежать и бежать от мира, который она нагородила вокруг себя, в себе. Который она терпела, любила и ненавидела. Ольга опять заплакала. Слёзы с лица сбегали на руки Маруты.

– Хочется, чтобы так было всегда. Хотя бы так, – про себя выдохнула женщина.

– О-о! – раздался возглас Глеба Ивановича. – Не успел я отлучиться, а вы уже обниматься кинулись. Ну и славно! – аптекарь приподнял кончики всех своих морщинок кверху, и Ольге стало весело.

Вернулся он уже в куртке, с букетиком дробных полевых ромашек и туго набитой полотняной торбочкой. – Теперь уж не бросайте друг друга. Врозь вам никак нельзя. Она, – аптекарь со смехом показал на девочку, – и меня вот так когда-то обняла. И всё! Кто я без Маруты теперь? Жалкий хныкающий старикашка с бронхиальной астмой.

Глеб Иванович, изящно склонившись, протянул Ольге ромашки и отрекомендовал торбочку:
– Греческие орехи! Полезнейшая вещь, доложу я вам. Конечно, хромой от них не вскочит, как олень, но силы восстанавливают волшебно. Ну-с, – мужчина рубанул ребром ладони воздух, – пора, Ольга Петровна. Не сочтите за грубость, но все уже разошлись, кафе вот-вот закроется, да и молодого человека задерживаем, – услужливый юноша с причёской на прямой пробор шагнул в круг света.

Он помог Маруте одеть курточку и галантно выгнул спину, ожидая, пока Ольга попадёт руками в рукава. Уступая дорогу, юноша спрятал улыбку, честно сморгнул выпуклыми глазами и спиной, в почтительном поклоне, попятился в тень.

На улице было свежо. В тёмном воздухе роились пёстрые звёзды. Вдоль дороги гудели фонари, кругами размазывая жёлтую кашу по асфальту. Дома гасили квадратики окон.

Город С. укладывался в постели и, устраиваясь поудобней, ворочался с боку на бок. Аптекарь стремительно и шумно вышел из кафе, всплеснул руками и возопил:
– Господи, как это хорошо! Эти мудрые звёзды, этот ветер от южных гор, эти мокрые липы… И был день пятый, последний день, когда я был счастлив, – он обернулся.

Его глаза в глубоких пещерах впадин блеснули промельком дальней грозы, а может, случайной покаянной влагой.

Женщине померещилось: Глеб Иванович вдруг оброс веками, треснул, как пожилой сук под собственной тяжестью. Он в раскачку, по-стариковски приблизился и мягко извинительно произнёс:
– Не люблю я долго прощаться. Устал. Всю жизнь только и прощаюсь, а не привыкну. Уйти бы молча, да вы, Ольга Петровна, не поймёте. Обидитесь ещё, чего доброго.

– Вы что-то про пятый день говорили. Простите, я такая непонятливая.

– Это я не вам… Так, пустяки… Пришлось быть свидетелем великих трудов Иеговы. Одним из первых… Молод был, глуп. Все по молодости глупы, преступно глупы. После уж каемся, да поздно. Хотя… никогда не поздно. Это всегда вовремя, – добавил аптекарь, горько усмехнувшись одними губами. – Прощайтесь, – кивнул он Маруте и отошёл.

Ольга присела на корточки и оказалась лицом к лицу с девочкой. Сейчас, под вуалью ночи, на фоне тёмных небес, лицо Маруты лежало в густой тени. Оно проступало нежным овалом, дышало нездешним чутким светом.

Глаза девочки глядели на Ольгу тревожно, задумчиво. Глаза шелестели пожелтевшими, забытыми страницами прожитых лет, целовали гниющие рубцы бед и печалей, обволакивая их новой надеждой и покоем.

В лунных бликах красный ворот и манжеты куртки Маруты густо сочились пионовым цветом. Эта древняя тьма за спиной девочки, это тусклое сияние лика, глаза, одежда — неясное воспоминание сгустилось и растаяло облаком пыли на дорогах Олиной памяти.

– Пора, друзья мои, – поторопил стоявший чуть поодаль Глеб Иванович. Он блеснул облупленной позолотой очков, развернулся на каблуках и зашагал прочь. Девочка отступила на шаг, махнула женщине рукой и бросилась догонять аптекаря.

Ольга так и осталась сидеть, подперев голову руками. Она провожала взглядом старика и девочку до тех пор, пока тех не накрыла непроглядная темень липовой аллеи. Глаза Маруты, её длинное молчание — нечто похороненное заживо стонало в грудах житейских обломков, в хламе прожитых женщиной дней.

Силясь напрячь память, вернуть, раздуть эту бессонную искру, Ольга закрыла глаза.