В ожидании ареста. Валентин Стенич

21 сентября 1938 года в Ленинграде на 41 году жизни был расстрелян Валентин Иосифович Сметанич  (Стенич) — переводчик западной прозы (Брехта, Пруста, Джойса, Дос Пассоса, Киплинга, Фолкнера, Честертона и др.), поэт.
Николай Чуковский: "Стенич однажды сказал: «Когда государство сталкивается с поэтом, мне так жалко бедное государство. Ну что государство может сделать с поэтом? Самое большое? Убить! Но стихи убить нельзя, они бессмертны, и бедное государство всякий раз терпит поражение»".
Из поэтов начала XX века он выше всего ставил Блока и любил — впрочем, значительно меньше — Сологуба, Ахматову, Маяковского, Мандельштама.
"Последние годы его жизни прошли в ожидании очередного ареста: «Он ни в чем не был виноват, но одного за другим арестовали его друзей. Борис Корнилов, Бенедикт Лившиц, Николай Заболоцкий, Николай Олейников, Дмитрий Жуков, Елена Тагер, Вольф Эрлих… Он занят был “Пиковой дамой”, он переводил, дела его шли отлично, но от ужаса избавиться он не мог» (Н. Чуковский). За неделю до ареста Стенич был на вечере, где читал свои стихи О. Мандельштам (присутствовали Н. Мандельштам, Ахматова, Стенич с женой, Н. Чуковский). По воспоминаниям Н. Мандельштам, в завершение, вероятно, последней встречи с нею и Мандельштамом, Стенич рассказал им об обстоятельствах ареста своих соседей по лестничной площадке и произнес: «Теперь мой черед»" .
В разгар «большого террора» был арестован в ноябре 1937-го. Расстрелян вместе с Б. Лившицем, Ю. Юркуном в ночь на 21 сентября 1938. В конце же года в лагере умер О. Мандельштам.
Весной 1940-го Зощенко и Катаев, не зная о расстреле Стенича, обращались в НКВД с письмом в его защиту.

***

Символы, фразы, рифмы, сплетенья строф,
старые идолы, новые фетиши,
когда-то впились в мозг ядовито и остро....
Теперь ты навеки проклятьем отметишь их.
Написал письмо кому-нибудь милому и родному —
кровавый вопль из слов сковал.
И вдруг заволнуется ума неуемный омут —
«Это ты читал у Маяковского».
Всю тоску и любовь сплетешь в щемящем слове,
целуя любимый, ласковый локон.
Кто-то злой и хитрый безжалостно словит —
«Это? ... Это взято у Блока».
Отдавшись святейшей весенней истоме,
зачарованный и смутный стоишь на лугу.
«Ты не забыл? Ты помнишь? В таком-то томе
об этом писал Сологуб».
Пожалейте! Уйдите! Где ты, жизнь своя и простая?
Куда уйти от кошмара проклятого?!
То же самое писала в «Белой стае»
Анна Андреевна Ахматова.

***
Фонари-монахи читают монотонно
панихиду над трупом столицы.
Из глаз луны — мертвой Мадонны —
слезы дождя не устанут литься.
Я иду — пилигрим неустанный —
Бессонным путем Греха и Чуда....
Скоро ли прозвенит моя Осанна?
Где я тяжкую радость креста плечу дам?
В кого я верю — в Иуду, в Христа ли?
Кому поцелуя ладан сыновий?..
О как сладко мои колени устали...
Как блаженно лобзает терновник...
О панель — веселая Голгофа!
Я говорю о боли urbi et orbi.
Господи, Господи, эти деланные строфы
Полны неподдельной скорби.

***
Вечером приходит с чопорным визитом
старый и больной Великий Инквизитор.
Отдает поклон с простой и важной миной,
придвигает кресло к сонному камину.
Складывает пальцы с бледными ногтями
и сигару черную в молчаньи тянет.
Предлагаю посетителю чаю —
он не хочет, строгой головой качает,
и заводит речь в старинных оборотах,
что сегодня очень скверная погода,
что замок французский на двери нна двери непрочен,
о политике, о модах и о прочем
Молча внемлю я его рассказам плавным,
Почему же он молчит о самом главном?
Почему молчит он о другом, проклятом —
о моей душе, пронзенной странным ядом,
О слезах, бесплодных, как осенний ветер.
Иль действительно важней всего на свете —
скверная погода, и страшней страданий
шляпка модная на проходящей даме?
Вспомнив, что теперь трамваи ходят редко,
в полночь он посмотрит на часы-браслетку
и уйдет, оставя еле слышный арум
Chevalier d’Orsay и дорогой сигары.
Вечером приходит с чопорным визитом
старый и сухой Великий Инквизитор.