А жизнь продолжается

Первая часть повести («Предгрозье») описывает нарастающее напряжение в столице и окрестностях Рязанского княжества накануне нападения на него войск хана Батыя и последствия штурма города отрядами Орды. Немногочисленные спасшиеся жители и воины из дружины воеводы Коловрата получили пристанище в Спас-Зарецком монастыре, у Семикина болота, за рекой Окой. По разрешению рязанского князя Ингваря, настоятель Амбросий выделил землю спасённым людям и помог построить выселки недалеко от монастыря.
Итак, прошло более четырёх лет после разорения Рязани Батыем.

1. Солнце уже скатилось к кромке дальнего леса, как в калитку застучали негромким стуком. Пётр, рубивший у стайки дрова, и старый пасечник Илейка, укладовавший их под навес, одновременно оглянулись и удивились: и кого это на ночь глядя принесло в их небольшие, не так давно отстроенные монастырские выселки?
 – Посмотри, Петруша, что за гости к нам пожаловали, с добром ли?
Пётр, прихрамывая на левую ногу, подошёл к частоколу, открыл смотровой щиток и увидел перед воротами пятерых запылённых, уставших женщин с нехитрым скарбом и несколькими ребятишками.
 – Откуда вы и с чем пожаловали, люди добрые?
Старуха в синем линялом  платке поверх кики, поклонилась с трудом и сиплым голосом проговорила:
 – Прости, батюшка, что тревожим тебя, да горе у нас горькое: мы с Уродова к вам идём. Мужики наши в ополчении от четырёх годов пропали, когда Батыга Рязань пожёг, одни мы осталися. Жили потихоньку, пока студенец наш воду давал, а этим летом вода уходить стала, скотина от безводья пала, а до реки-то далеко. Вот и решилися мы защиты искать у Господа в Спасовом монастыре. Дозволь переночевать у вас, а завтра уж и в монастырь дойдём, приюта просить будем.
Переглянулись Илейка с Петром, отодвинули засов, впустили странниц с ребятишками. Первым делом напоили их, умыться дали. Позвали своих домочадцев и стали хлопотать, чтоб и самим повечерять и гостей уставших накормить.

2. За высоким тыном прятались семь добротных изб. Залечив раны после боёв с ордой, отстроили воины погибшего воеводы Коловрата недалеко от Спас-Зарецкого монастыря небольшие выселки себе и спасшимся от погибели людям. Петра и его невесту Настёну отец Амвросий повенчал, когда у воина зажили раны, что получил он в сражениях в дружине воеводы Коловрата. С ними стали жить дед девушки Илейка, его внук Ждан, и родной брат Петра Белян. Третьяку и Рюме тоже срубили  избу. Прокл с дочкой Красавой и маленьким найдёнышем-Клещиком взяли к себе Втора, оставшегося сиротой. Бирюку поставили небольшую избу: привык воин один поживать. Вдовый Скворец  с дочкой Мирославой тоже решил уйти в мир из монастыря. Изба старосты Скворца отстроена самой большой, чтоб собирать всех насельников. А остальные жилища срубили на третье лето после пожара Рязанского, всё ждали, что ещё люди спасшиеся подойдут. Строили дружно и споро, всем миром, помогали и монахи. Дома обнесли частоколом, чтоб и от зверей лесных беспокойства не было, и от лихих людей, бродивших по дорогам после беды всенародной.
3. С огородов прибежали повзрослевшие и вытянувшиеся за четыре года Красава и Втор, стали помогать Настёне собирать на длинный, добела выскобленный стол, мисы, резные липовые ложки, корчаги. Вечерять и знакомиться с пришедшими странникам подсели и принесли своё варево все жители. Настёна, не спуская с рук малыша Добра, названного в память о дедушке, павшем при защите Рязани, хлопотала у летней печурки. Она подсказывала Красаве, куда большие мисы с похлёбкой ставить, а куда малые, где положить дикий лук - скороду, зеленуху. Ребятишкам дали по небольшому кусочку хлеба. 
 – Помолимся перед трапезой, – произнёс Скворец, которого избрали старостой.
Дети странниц робко взяли ложки, испуганно оглядываясь на старших, не сразу приступили к еде, но потом с жадностью оголодавших стали хлебать варево, бережно отламывая кусочки хлеба и подставляя их под ложки. После трудной дороги, еды,  и отвара из малиновых листьев, детей сморил сон. Настёна повела женщин в  большую стайку. Там уложили ребятишек на душистое сено, оставили Втора сторожить их сон, а все жильцы и странницы уселись кто на лавке вдоль дома Илейки, кто на брёвнах у забора, кто на завалинке и приготовились слушать рассказ странниц.
4. Старшая женщина, в линялом синем платке поверх кики, назвалась Ненилой, нянькой. Сложив натруженные, огрубевшие руки на коленях, повела свой нехитрый рассказ.
– Как Батыга-то пожёг Рязань, наши мужики не вернулися к нам.
Пришлось самим житьё обустраивать. И скотину держали, и репу да капусту сажали. А вот с солью-то плохо стало. Негде взять было.
– Да ты про главное говори, ворошишь кудель, перебила Ненилу чернявая, худая, с тонкими злыми губами Казя.
– Дак, я и говорю. Всё бы ничего, да летось стали пересыхать у нас студенцы. Зимой-то ладно, снег топили, а уж этим летом совсем худо стало. А до реки-то далече, не наносишься водички-то. Скотина пала. Погоревали мы, погоревали, и решилися идти в Спасов монастырь Зарецкий. Слухи-то доходили, что там странников привечают, работу дают да прокорм. Да боялися, что по дороге разбойников встретим. Где-то на Оке у них пещера есть. Там хоронятся. Да, слава Господу, до вас добралися благополучно. Спасибо, добрые люди, приютили, накормили. А до монастыря-то долог ли путь ещё?
– Не долог. Заночуете у нас, а  утром ребята проводят до монастыря. А ежели кто захочет у нас остаться, избу дадим, обустроиться поможем. И земля пустующая есть, руки добрые ждёт. Только к отцу Амвросию надобно показаться, запишет вас в свои книги, – отвечал староста Скворец.
– Пойдёмте, странницы, разместим всех на сеновале. А утро вечера мудренее, тогда и решать будете, что делать дальше, – пригласила с поклоном Настёна. Уставшие путницы с благодарностью пошли за ней.
5. Князь Ингварь после горестных похорон защитников Рязани и собирания оставшихся в живых людей, с наступлением тёплого времени повелел недалеко от разорённого городища возвести терем да постройки для немногочисленных гридей и уцелевших людишек. Деревня Фатьяновка приютила погорельцев и сирот. Всё, что можно было собрать на развалинах прежней столицы, было собрано: остатки железа, утвари, небольшие запасы из уцелевших погребов.
6. В тот год  Прокл, немного отдохнувший в монастыре, по весеннему насту привёл Третьяка, Скворца и монахов к сгоревшему своему подворью, где сохранились запасы соли. На санях, рискуя провалиться в намечавшиеся полыньи, они привезли наполненные вечной ценностью, сберегавшей припасы, а, значит, и жизнь, мешки посеревшей, местами спекшейся соли. Настоятель Амвросий, понимая будущие трудности, бережно распределил запасы зерна, муки, мёда, соли на три года. И за  первыми посевами ржи, репы, жёлтой моркови, капусты ухаживали все будто за малыми детками.
И теперь, спустя четыре года, новые жители Спас-Зарецкого     монастыря благодарили Господа, что эти запасы помогли им выжить в лихое голодное время. Старый бортник Илейка, взяв в помощники Прокла, внука Ждана, Беляна и сироту Втора, обучал их своему ремеслу. Голодновато жилось эти годы, но выход ордынцам они отдавали исправно. В основном, шкурками (мягкой рухлядью), мёдом и дичью. Да монастырские умельцы – серебряными и золотыми украшениями, сотворёнными из окладов икон. Грех настоятель Амвросий взял на себя. Князь не притеснял монастырь в сборе выхода, а настоятеля благодарил. Вот почему и в монастыре и в монастырских выселках люди смогли выжить и накормить пришельцев из деревни.
7. Тёплая летняя ночь опустилась на уснувшие домишки. Только далёкие звёздочки в небесной вышине подмигивали друг другу, да рогатый месяц прислушивался к их лёгкому шёпоту. Странная тень неслышно метнулась от сеновала к смотровому щитку в калитке, но цепной лохматый Дружка  подбежал в сторону тени с недовольным рычанием. Тень быстро исчезла.  Пёс улёгся возле калитки, продолжая негромко ворчать. Старый Илейка, которому не спалось, выглянул из сеней, внимательно осмотрел подворье, но ничего необычного не заметил и вернулся на свою лавку почивать.
8. Только засветлел небосвод, как расторопная Настёна оставила маленького Добра на своего брата Ждана, захлопотала над очагом, поставила на огонь полбу, в корчаге заварила травы.  Неожиданно за оградой послышались голоса, ржание лошадей, раздались гортанные голоса и стук дубиной в калитку: «Открывайте, насельники, баскаки за выходом прибыли, князь к вам прислал», – прокричал толмач. Залаяли сторожевые собаки. Бирюк и Пётр быстро подошли, убрали засов, открыли ворота. Отряд из семи всадников оказался во дворе.
Впереди, на сильном молодом жеребце, восседал как на княжеском троне дородный круглолицый ордынец, увешанный луком, двумя колчанами стрел, двумя кривыми саблями и лисьими мехами. Следом въехал  молодой сухопарый парень. Позади, на телеге, покрытой рогожей, сидел толмач в халате со сморщенным улыбчивым лицом. За ним – гридь князя.  А потом появились остальные всадники. Все, кто был во дворе, подошли к воротам, встали рядом, сняв шапки, опустив головы. Толмач переводил слова главного:
 – По приказу великого хана выход собираем раньше, несите, что должны давать. А дальше ваш князь будет посылать своих баскаков собирать его, а они будут всё отвозить нам.
Скворец, как староста, прочитал, сколько выселки должны поставлять добра и стал называть, кому что приносить. Люди заспешили к амбару и овину, к погребу. Толмач на дощечке записывал, что укладывали на телегу. Илейка подавал Проклу и Втору липовки с мёдом, туески с пергой и узой, корчажки с сотами. Бирюк вынес охапку мягкой рухляди: шкурки белок, рыжих лисиц-корсаков, три больших медвежьих.
 –  Волоков, волоков давай, – закричал главный.
 – Волочьи шкуры нужны, они у баскаков в большой цене, –пояснил толмач.
 – Да принесём и волчьи, не всё сразу, – хмуро ответил Бирюк. Будь его воля, он бы один побил этих поганых, да нельзя: прошлым летом в Фатьяновке старые вои не стерпели бесчинств баскаков, порубились с ними, так потом большой отряд прискакал и много урону нанёс жителям, в полон взял столько, сколько потеряли в стычке. «Проиграли битву, теперь терпите, православные, так-то», – подумал старый воин. Выход  уместили на телеге, осталось ещё место.
Всадники спешились, уселись без приглашения за длинный стол, потребовали еду. Настёна поставила полбу, квас, разложила мисы с луком, морковью, порезала каравай ржаного  хлеба. Ели жадно, вытирая руки о полы кафтанов, рыгая. Испуганные дети поначалу выглядывали из стаек, потом совсем оробели, попрятались на чердаке. Пришедшие вчера странницы тоже притихли, не выходили из своих укрытий. На счастье жителей выселок отряд спешил собрать дань ещё с одной деревни, поэтому не стал проверять подворье.
То ли случайно, то ли по чьей-то недоброй воле из стойла вышел встревоженный шумом Орлик. Все кони жителей паслись на лугу у реки, а его оставили, чтоб подвезти пришедших вчера баб и детишек до болота перед монастырём. Ордынцы радостно загалдели, закивали головами: хороший конь, забираем. Но тут внезапно у коня оказался одетый в Илейкину старую шапку и драные порты отрок, легко вскочил на Орлика и, стукнув его голыми пятками по бокам, умчался по петляющей в лесу дороге. Поднялся шум, загалдели сборщики дани,  удивлённо разводили руками мужики. Сметливый Бирюк начал разворачивать телегу прямо в воротах, перекрыв проход всадникам. Орлика и след простыл. Начальник отряда плёткой прошёлся по спинам всех стоявших перед воротами, особенно досталось Бирюку. Но старый воин молча стерпел боль и тихонько улыбнулся в свои седые усы. Отряд баскаков поспешил дальше, в соседнюю деревню. Возбуждённые жители и пришедшие странницы обсуждали все события и с недоумением спрашивали друг друга: «Кто же увёл Орлика?». После полудня к калитке подошла Красава. В руках она держала огромную охапку луговых цветов, подмышкой – какой-то тряпичный свёрток, а её передник был полон ягод малины. Настёна тут же позвала Красаву помогать ей готовить ужин.
9.  После отъезда баскаков все жители и гости собрались у стола.
 – Надобно нам потолковать: плыть ли на подворье к князю, чтоб узнать всё про баскаков, или идти в монастырь, – устало произнёс староста-Скворец.
 – Что ж тут раздумывать, сначала к князю надо. Четыре лета Орда выход собирала, а теперь, поди, обманывают нас, можа ещё придут, уже другие? – тихо проговорил Илейка.
 – К князю, неча думать да гадать, – резко отрезал Бирюк.
 – Как, тётка Ненила, до завтра погодите, или дать вам в провожатые Втора с Красавой, ныне пойдёте? – спросил Скворец.
 – Обождём, обождём, – опередила Ненилу остроносая Казя.
 – Ну что же делать, обождем. Вот беда: нахлебники мы у вас. Вы уж нам работу какую дайте, чтоб без дела не сидеть, – добавила Ненила.
 – Работу найдём, а сейчас за стол садитесь, Настёна собрала. А то и ребятишки, да и все мы проголодались, – пригласил Скворец.

10. Неспешно катится повозка по степной дороге в Орду. Возмужавший за четыре года бывший служка папского прелата, а теперь посланник Франческа, дремлет, сидя в возке. Прошли те времена, когда он изучал окрестности Рязанского княжества, встречался с человеком из Орды, чтобы получить сведения об укреплении большого русского города, спешно с прелатом уезжал на ладье по Оке дождливой осенью. Было понятно, что скоро для Рязани наступят суровые времена. Нет теперь богатого города, почти не осталось и его людей: всех сопротивлявшихся горожан убили, молодых женщин ордынцы увели в полон, брат погибшего князя Юрия Ингварь уцелел только потому, что был послан в Чернигов за подмогой и вернулся после сражения. Теперь княжество платит выход хану. Да и платить-то почти нечем: некому землю пахать да ремёсла править. По всей Руси прокатилась катком Батыева рать. И только северные города Новгород, Псков да Смоленск не сожгла Орда. Как шёпотом говорил прелат, самые богатые княжества остались для рыцарей. Уговор был с ханом об этом. И никто не мог понять, почему победное войско Орды вдруг внезапно повернуло и пошло назад. Умён Папа. Знает, как вести дела. Да остался в Новегороде упрямый князь Александр, не даёт рыцарям и Ганзе захватить богатые северные города. Ничего, Франческа и послан к хану, чтобы выполнить секретное поручение Папы. Он уразумел многие хитрости: постиг науку о ядах, ведение бесед для выведывания тайн собеседника, изучил многие языки и наречия. Возможно, не один год займёт его житьё в ставке хана. Да Франческа и не спешит, ведь момент для его задания обязательно настанет. А пока нужно ко всему приглядываться и отсылать тайные послания о том, что происходит в Орде. Повозка катит, время идёт, всё успеется.
11. – Ну, Рюма, опять ты не спутал Стригуна, смотри, уйдёт, ловить придётся.
– Да я сейчас спутаю, только ушицу помешаю.
Мальчики и кони расположились на берегу Старицы Оки, там, где в стародавние времена текла река, а теперь только небольшой залив и порожек. Когда бывает весенний разлив, половодье, вода на порожке крутится и ревёт. Так и называют это место – Бычок. Недалеко от Бычка порожек поменьше, ревёт потише, поблагозвучнее. Это Телушка. Давным-давно жили в Поочье другие племена. Некоторые названия остались от них. Так длинное и очень глубокое озеро, по берегам которого растут дубы, липы, калина – Ошково. А по-русски – Бычье. Видно, и в те времена здесь коров пасли. Трава густая, богатая и клевером-кашкой, и синим мышиным горошком, и солнечной сурепкой, и разными другими цветами. А названия народные всегда точные, самую суть отражают. На берегу горит небольшой костерок, в корчаге варится уха. Глазастые звёзды с любопытством разглядывают маленьких людей и их коней. Тихо в этом уголке земли, спокойно. Словно и не полыхало пожарище в древнем городе Рязань, не превратило его в пепелище, не погубило тысячи мирных жителей.
 – А знаешь, Рюма, лучше Красавы я девицы не ведаю. И умная, и рукодельная, и хозяйственная, и собой пригожая. А сегодня она меня опять удивила: надо же, из-под носа у баскаков Орлика увела да к нам прискакала. А все подумали, что чужой паренёк его украл. Вот подрасту немного и попрошу отца Амвросия повенчать нас.
 – Ну, Втор, маловат ты для Красавы будешь. Смотри, как Третьяк с неё глаз не сводит. Тоже, видно, ждёт, чтоб подросла маленько. А он и воин достойный, и хозяин справный. Ты-то у Красавы как братец любимый, а не как жених. Я так полагаю. И дядька Прокл тебя за сына считает.
 – А я всё же надеяться буду. Роднее всех мне Красава.
 – Ты Стригунка-то стреножил, Рюма? Ну ладно, давай вечерять и на покой. Завтра поутру, может, странников везти придётся в монастырь. Надо быть готовыми.
12. Но везти странниц в монастырь ребятам не пришлось. Бирюк и Третьяк на долблёнке поплыли со старицы в Оку, а по Оке – до Фатьяновки. Причалили лодочку за прибрежные кусты, а сами стали подниматься по узкой песчаной тропинке, что бежала по крутому склону берега вверх. В висевшем на поясе у Третьяка калите лежал список отданного добра баскакам. Перед новыми хоромами князя посланцы остановились. Хоромы высокие. Из светлого, ещё не потемневшего дерева. Но такого богатого убранства, как у князя Юрия, уже не было. И Ингварь, как и все его люди, не оправился после разорения Рязани. Лесу в окрестностях осталось много, но рук рабочих не хватало, да и мастеров тоже.
 – Что, Третьяк, через красный ход пойдём, иль через двор?
 – Думаю, лучше без шума, потихоньку, через двор. Чтоб внимания не привлекать. Кто знает, а вдруг мы зазря всё отдали? Без грамоты князя-то. Пошли малой калиткой.
На заднем крыльце их встретил знакомый страж – Онфим.
 – Про баскаков приплыли обсказать? Да уж, не одни вы. Такое тяперича вышло указание: дань будем сами собирать, да княжии дружинники станут её отдавать баскакам. Оно народу-то полегше жить станет. Постойте, сообщу князю, в горнице он.
Князь Ингварь, одетый по-домашнему, ласково встретил, пригласил старых воинов присесть на лавку. Просмотрел записи старосты Скворца, покивал молча головой, подтвердил, что всё сделали верно, велел накормить их в гридне, а потом снова зайти к нему.
 – Как думаешь, почто князь нас обратно зовёт?
 – Эх, чует моё сердце, паря, что нужны ему дружинники для дальней дороги. Да я уж стар, посечён весь. Раны ночами покоя не дают. А вот ты, Третьяк, молодой. Коль захочешь, ещё и послужишь. 
Так оно и оказалось. Дал Ингварь им  на раздумье время. Будет набирать дружину для сбора дани и отправки её в Орду.  Надумают служить – ждёт их через седьмицу. Невесёлые вернулись в выселки Бирюк и Третьяк.