Приключения Марии. 5. Чудо спасения

Основано на реальных событиях. Написала во славу Божию.

1.

В уютной кофейне, где стены украшены винтажными постерами и аромат свежеобжаренного кофе витает в воздухе, сидит человек, погружённый в свои мысли, попивающий кофе, который ему дали за счёт заведения по повелению хозяина. Его взгляд сосредоточен на чашке, в которой переливается тёмно-коричневый напиток, словно маленькое произведение искусства.

Кофейня — это место, где время замедляется, а каждый посетитель чувствует себя особенным. Здесь царит особая атмосфера: приглушённый свет, мягкие кресла и ненавязчивая музыка создают идеальные условия для отдыха и наслаждения моментом. На столиках красивые скатерти, а в воздухе царит тонкий аромат ванили и шоколада.

Бариста — настоящая мастерица своего дела. С ловкостью и грацией она готовит каждый напиток, словно алхимик, превращающий зёрна в магию. Её руки, словно танцующие в воздухе, создают идеальные эспрессо и капучино. Бариста знает всё о каждом сорте кофе, может рассказать историю каждого сорта зерна и подобрать идеальный напиток для каждого клиента.

Человек за столиком делает глоток, и его лицо озаряется улыбкой. В этом мгновении — вся магия кофейни: тепло напитка, забота бариста и особая атмосфера, которая делает каждый визит сюда незабываемым. За столик, прерывая погружение в себя, с доброжелательной улыбкой садится сам хозяин этого уютного кофейного небольшого по размерам помещения и заговаривает с сидящим:

- Как ты? Как твои дела?

- Да так, - рассеяно ответил посетитель, - понемногу. С ней, ты сам знаешь с кем, очень трудно договориться.

- Так что ты, разве это проблема для тебя? Она - инвалид, примени силу, и ей прийдется согласиться.

Было так уютно, теплый свет окутывал и расслаблял. Посетитель почувствовал расслабление внутренней пружины. Он уверился в своей силе. Он посмотрел на юную девушку, работающей здесь бариста. Она словно в такт музыки танцевала, её руки движениями мастера словно плели танцевальные кружева. Посетитель полюбовался её работой, и, кивнув Альберту, встал и вышел в леденящий зимний день.

Морозная дымка окутала улицы, редких людей, деревья, красивую обустроенную аллею с атмосферой размытости, которая ничуть не портила вид убелённых кружевных скамей, красивых уличных фонарей, которые уже светили, так как город находится в зоне Полярного круга и полярная ночь давно вступила в свои права, а солнце выходило невысоко над горизонтом в полдень всего на час - полтора.

Он шёл и видел вдоль дороги зимнюю аллею, укутанную в белоснежное покрывало. Деревья, словно сказочные стражи, стоят в своём ледяном наряде, их ветви украшены серебристыми снежинками, которые искрятся в свете фонарей.

Морозный воздух искрится и пощипывает его щёки, а под ногами хрустит снежное покрывало, словно приветствуя каждого, кто решается прогуляться по этой зимней сказке. Скамьи вдоль аллеи, покрытые снежной шапкой, манят присесть и насладиться безмятежностью этой зимней идиллии. Но мороз около пятидесяти градусов - брр, он не хотел.

Лучи фонарей, пробиваясь сквозь снежную завесу, рисуют причудливые тени на снегу, создавая таинственные узоры и превращая аллею в настоящий сказочный мир. Каждый фонарный столб становится частью этой зимней симфонии, освещая путь тем, кто решается погрузиться в эту зимнюю сказку.

В такие моменты время словно останавливается, и каждый вдох наполняется свежестью и чистотой морозного воздуха, а сердце наполняется теплом и умиротворением от этой зимней красоты.

2.

Новый год приближался, но в квартире Марии не было ни ёлки, ни подарков, а в зале стояла только простая пластиковая ваза с искусственными еловыми веточками. Не было и изобилия на столе. Денег едва хватало на самое необходимое. Но в этот момент, в тишине, в простом совместном чаепитии, в молчаливой поддержке сына, Мария почувствовала что-то важное — то, что не купишь ни за какие деньги. Тепло. Связь. Надежду.

Она сделала ещё глоток чая, посмотрела на падающий снег и тихо сказала:

— Спасибо, Миша.

Он кивнул в ответ, чуть улыбнулся — впервые за долгое время — и налил себе чаю из того же чайника.

Она взглянула за окно и увидела красоту: зимнюю аллею, укутанную в белоснежное покрывало. Ветви деревьев, скамьи были украшены серебристыми узорами инея, который сверкает в лучах фонарей.

Хрустальная морозная сказка, причудливая игра фонарного света и теней на снежинках и льдинках.

Фонари излучают мягкий, тёплый свет, который нежно обволакивает пространство. Их лучи играют на снежном покрывале, создавая причудливые тени, где каждый уголок наполнен таинством и красотой зимней полярной ночи. Ничего не предвещало того, что изменит через несколько часов их жизнь.

В последнее время Марии поступали угрозы, ложные обвинения, её привлекали к допросам, судам, угрожали матери - всё ради квартиры. Люди верили, что она бросила мужа, выгнав его на улицу с детьми, а только после заболела, и они считали это Божьим наказанием... Мария не осуждала их, все люди ошибаются. Все эти действия привели к тому, что второй сын спрыгнул с балкона двенадцатого этажа. Но все это не отвлекало от созерцания этой зимней сказки на улице.

3.

Почти полночь. В квартире висит густая, вязкая тишина, которую не в силах пробить даже слабый свет ночника. Мария стоит, скрючившись от болезни, но продолжая улыбаться сыну, и внутри будто пытается укрыть сына от невидимого ветра, полагаясь на волю Божию. Её плечи опущены, пальцы судорожно цепляются за край тумбочки — без этой опоры она не удержится на ногах. На ней длинная рубашка — та самая, в которой она когда-то окуналась в крещенскую иордань: тонкая ткань, давно утратившая белизну, теперь кажется призрачно-серой в полумраке слабого света в коридоре.

Миша, её сын, ещё не переступивший порог двадцатилетия, открывает дверь. Его движения резкие, механические, будто он сам не до конца понимает, что делает. В коридор врывается чужой голос, низкий и тяжёлый, как падающий камень. Слова звучат как приговор, но Мария почти не слышит их — в ушах шумит кровь, а реальность расплывается по краям зрения. Удар за ударом, она головой и шеей падает на старый диван. И снова коридор. Её инвалидная палочка из металла опускается много раз на её живот, и она успевает удивиться тому, что ей совсем не больно и не страшно. Она узнает его. Но никогда и ни кому не скажет, кто бил. Он бил и говорил. Она внимательно слушала: разговор в кофейне с Альбертом... подсказка, что её только силою заставить...

Пространство вокруг начинает искажаться: диван, тумбочка, дверной проём — всё становится частью странного, кошмарного со стороны танца теней. Мария чувствует, как её перемещают, коридор между квартирами, ледяной бетон, а её сознание отказывается принимать происходящее, как что-то страшное. Холод бетона в коридоре пробирается сквозь ткань рубашки, оседает на коже ледяными иглами. Она не плачет. Не стонет. Внутри — молитва - взгляд на Господа, в которой нет места слезам.

...Где-то на границе слуха возникает голос — будто сама тишина шепчет имя Марии. Наталья пришла домой с работы. Одела тапочки, переоделась в домашнюю одежду. Приготовила легкий ужин и, поев, села с чашкой чая смотреть телевизор. Расслабилась, посмотрела сериал, пару передач. Слегка задремала. И вдруг слышит знакомый голос Марии:

- Помоги мне, Наташа!

Она быстро встает, полночь, а сна - ни в одном глазу. Она понимает, что раз услышала голос Маши с девятого, дело очень серьезное.

Наталья с пятого прибегает.

"Странно, я ведь никого не звала", - подумала Мария. Наташа вбегает, глаза расширены от ужаса и решимости, хватает Марию и кричит застывшему в ступоре сыну:

- Что стоишь, помоги!

Она вместе с Мишей затаскивают Марию, и Наташа пытается усадить в кресло, но Мария безвольно оседает на пол с кресла, как сломанная кукла. Наталья, не теряя ни секунды, срывается с места — звонить, звать на помощь.

Дверь остаётся приоткрытой, и в проёме, словно из ниоткуда, как-то очень быстро, словно ожидали рядом, - а ведь соседка вряд ли успела дойти до квартиры и их вызвать, - появляются силуэты полицейских. Они стоят, будто ждали этого момента где-то совсем рядом, за углом, в темноте лестничной клетки. Их взгляды холодны, в них нет сочувствия — только привычная усталость и готовность видеть в чужой беде лишь неудобство. Слова, которые они произносят, звучат как приговор: мол, женщина пьяна, сама виновата, нечего поднимать шум.

Но в этой несправедливости, в этом равнодушии, есть и другой смысл: Мария всё ещё здесь. Она дышит. И пока есть дыхание, есть и надежда на то, что ночь когда-нибудь закончится, и Бог рядом с ней. Она теряет сознание и уже не знает, кто положил её на диван, где она проведёт время до конца апреля. Не замечает и приезда мамы.

4.

В комнате стоял густой, душный воздух, и хоть было жарко, будто холод пробрался не только под одежду, но и в самые стены. На узкой кровати, утопая в груде старых одеял, лежала Мария — женщина лет сорока пяти, чья жизнь теперь умещалась в редкие, короткие мгновения ясности. Её тело, изломанное годами борьбы с торсионной дистонией, теперь сковано ещё и ледяным оцепенением обморожения. Шея не слушалась, каждый поворот головы стал непосильной задачей, а сознание то и дело ускользало, растворяясь в серой пелене беспамятства.

Из Твери приехала мама. В её движениях сквозила привычная, выстраданная годами забота — та самая, что рождается не из лёгкости, а из необходимости быть опорой там, где рушится всё. В руках у неё — миска с детской кашей, тёплой, почти жидкой, такой, какую дают тем, кто едва может глотать. В те краткие мгновения, когда взгляд Марии на секунду прояснялся, Алевтина осторожно подносила ложку к её губам, шептала что-то тихое, уговаривала сделать хотя бы глоток. Пальцы у матери дрожали, но она прятала эту дрожь за деловитостью, будто сама суета могла отогнать приключившуюся и ещё надвигающуюся беду.

Между кормлениями мама доставала баночки с мазями — пахучими, густыми, обещающими хоть немного вернуть чувствительность онемевшей коже. Она разматывала слои ткани, обнажая участки тела, где кожа стала восковой, неестественно бледной, местами покрытой тонкой сеткой трещин. Мазь ложилась тяжёлым слоем, и мама растирала её бережно, почти молитвенно, словно каждое движение могло вытолкнуть холод обратно в морозный воздух за окном.

В один из таких редких моментов, когда сознание Марии ненадолго вернулось, её губы шевельнулись, и из груди вырвался тихий, надтреснутый шёпот: «Позови батюшку… как раньше». В этих словах не было ни требования, ни упрёка — только усталая просьба о той самой тихой поддержке, которая когда-то помогала ей держаться, когда болезнь скручивала тело в тугие, болезненные узлы. Алевтина замерла на мгновение, её руки на секунду застыли в воздухе, а потом она отрицательно покачала головой, а Мария не могла понять тогда отказа. И, не выпуская из рук баночки с мазью, мама снова склонилась над дочерью, продолжая своё тихое, отчаянное бдение.

Рассказывать о своих проблемах Мария не хотела, она вообще неохотно раскрывала душу даже маме, а она и не спрашивала. А Мария не любила жаловаться: никто, даже батюшка, не знал всего того, что с ней случилось. Да и сама она смотрела на это, словно не участница, а зритель, со стороны.

5.

Южный городок дышал зноем и цветочной сладостью. Узкие улочки, будто выточенные из золотистого камня, петляли меж двух- и трёхэтажных домиков — нарядных, с резными ставнями, увитых плющом и бугенвиллеей. Воздух дрожал от жары, гудел от стрекота цикад, пах мёдом, нагретой черепицей и влажной зеленью.

По этим улицам, не замечая ни красоты, ни зноя, бежала Мария. Её движения были отточенными, стремительными, полными той самой силы, что когда-то принесла ей победу в забеге — результат кандидата в мастера спорта жил в каждом шаге, в каждом вздохе. Лёгкая, словно ветер, она летела вперёд, будто сама скорость была её стихией.

А впереди, в гавани, возвышался огромный корабль — «Титаник». Он манил и пугал одновременно, но в глазах Марии не было страха. Она знала, что он уйдёт под воду, знала, что вместе с ним уйдёт и она. Но эта мысль не останавливала её — скорее придавала решимости. Она спешила к нему, будто хотела встретить судьбу лицом к лицу.

Мария спешила к «Титанику», рассекая толпу, словно стремительный порыв ветра. Вокруг царил хаос: люди с громоздкими баулами, узлами и чемоданами толкались, кричали, звали носильщиков, пытались удержать на весу шляпы, слетавшие от порывов морского ветра. В этом водовороте суеты Мария казалась призрачной тенью — в её руках не было ничего: ни багажа, ни даже крошечного ридикюля. Будто она пришла не плыть, а лишь взглянуть на отплытие судьбы.

Когда пассажиры, тяжело дыша, разбредались по каютам и апартаментам, торопясь занять свои места, Мария не двинулась с места. Она встала у боковых перил, крепко вцепившись в прохладные металлические перила, и устремила взгляд в бездну океана.

Корабль отошёл от берега, толпы провожающих и вскоре этот курортный городок исчез из виду. Прошло какое-то время и корабль стал погружаться в воды океана и Мария спокойно продолжала стоять, а вокруг люди в панике забегали. И она погрузилась с кораблём, но оказалась вдруг далеко от тонущего корабля.

Она погружалась в пучину океана, и вода казалась не просто жидкостью, а живым, дышащим существом — тёмной, вязкой массой, которая обволакивала, шептала и манила вглубь. Но девушка не боялась. Её сердце билось ровно, а взгляд, несмотря на темноту, был сосредоточен на одном: сквозь толщу воды она видела ослепительное солнце, зависшее в зените, — не отражение, а настоящий, неземной свет, который будто звал её к себе. Она плыла медленно, почти парила, позволяя течению нести себя, и в этой неподвижности ощущала странное спокойствие. В какой-то момент она поняла: она действительно дышит под водой. Лёгкие работали, кислород поступал, и это открытие не пугало — оно было частью её путешествия. И никто не тревожил её там, внизу: ни всплеск, ни тревожный крик, ни ощущение чужого присутствия. Только солнце, только глубина и этот беззвучный диалог с самим океаном. И взгляд на солнце, как ни странно, хорошо видимое сквозь толщу воды. Вода словно стала ей другом, заботясь о ней.

Но вдруг сзади что-то изменилось. Вода не взорвалась волной, не закружилась смерчем — она просто потекла иначе. Девушка обернулась, ещё не до конца осознав, что происходит. И тут большая, сильная рука мягко, но уверенно обхватила её сзади. Рука, появившаяся ниоткуда, не сжала грубо, а погладила, словно утешая ребёнка. Она бережно потянула девушку вверх, и та, вместо того чтобы сопротивляться, позволила себя вывести на берег.

Берег был именно таким, как она мечтала: мягкий, тёплый песок под ногами, прозрачный, чуть колышущийся от лёгкого бриза воздух, и вдали — синева неба, сливающаяся с горизонтом океана. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая волны в розовые и золотые тона, и в этом свете берег казался не просто землёй, а местом исцеления, новым началом. Девушка лежала на песке, слушала, как шепчутся волны, и чувствовала, как по её телу разливается блаженная лёгкость. Рука, которая спасла её, исчезла так же внезапно, как и появилась.

И тогда она открыла глаза. Солнце уже село, но в глубине её внутреннего океана зажглись новые, яркие звёзды — те самые, что светят только в самые тёмные часы. Она улыбнулась, медленно, с удовольствием встала на песчаный берег, и в этот самый миг поняла: этот сон был не просто фантазией, а знаком. Кто-то или что-то внутри неё нашло путь наверх, сквозь самую глубь, и теперь она готова выйти на новый уровень, зная, что может справиться с чем угодно.

Это был сон, яркий и настолько реальный, который невозможно забыть. Еще не успев вырваться из его объятий, Мария услышала тихий, строгий голос батюшки: «Мученическая смерть…» Слова прозвучали как что-то желанное, как эхо чего-то древнего и неизбежного, как зов.

Она вздрогнула и очнулась. Холод сковывал тело, проникал до костей. Мария лежала на своей постели, обмороженная, беспомощная. А рядом уже хлопотала мама — ухоженнная, красивая в свои семьдесят лет, утомлённая, встревоженная, с дрожащими руками на коленях. В комнате пахло лекарствами и тёплым молоком, и этот запах был куда реальнее, чем солнечный свет сквозь толщу воды.

Сорок пять лет, инвалидность, обморожение — и эта тихая, упорная забота мамы, которая каждый день сражалась за то, чтобы в жизни дочери оставалось хоть немного тепла.

Но всё заканчивается. Мария очнулася на более длительное время, и первое, что она почувствовал, был покой и внутренняя тишина. Напряжения, злости не было внутри, только физическая боль, не отпускавшая шею и остальные обмороженные учаски тела. Мама бережно подносила ложку с детским питанием к губам дочери, шептала что-то успокаивающее, гладила по волосам.

Мама, сидящая около нее, вновь стала кормить, поить и обмазывать. Но почему Мария вновь и вновь теряет сознание? Ведь уже месяца два, как случилось то убийство, но чудо Божие не дало ей так умереть. И она снова провалилась.

6.

Мария стояла вдалеке от храма Воскресения Христова — будто невидимая черта удерживала её, не позволяя приблизиться ни к древним стенам, ни к людям, тихо переговаривавшимся у входа. Воздух был густ от запаха нагретой солнцем земли: терпкий, пыльный аромат смешивался с лёгкой ноткой ладана, доносившейся из приоткрытых дверей. Она не понимала, почему не может подойти к любимому храму.

Подняв глаза, она заметила, как с высоты, из самой синевы неба, плавно спускается белый конь. Он был без крыльев, но в его движении сквозила та самая невесомая грация, какая бывает только у существ из снов. Когда он коснулся земли, Мария увидела, что он возвышается над ней в два с половиной раза — огромный, спокойный, цвета белее первого снега. На его доспехах вспыхнул и тут же погас солнечный блик — словно само небо подмигнуло ей на миг.

Тишина вокруг стала почти осязаемой, нарушаемая лишь мерным дыханием коня — глубоким, ровным, будто отсчитывающим мгновения вечности. Под его тяжёлыми копытами едва слышно шелестели сухие листья, и этот тихий звук казался голосом самого времени.

— Ты меня домой заберёшь? — тихо спросила Мария, и голос её прозвучал непривычно звонко в этой густой тишине.

Конь склонил голову, и в его тёмных бездонных глазах отразилось что-то похожее на сочувствие.

— Нет, — прозвучал в её сознании не голос, а скорее мысль, ясная и спокойная. — Ещё не время. Подожди. Тебя потом заберут.

И он снова поднялся ввысь — не взмахнув крыльями, которых не было, а словно растворившись в воздухе, унося с собой и солнечный блик, и шёпот листьев, и само ощущение присутствия.

Мария осталась стоять, глядя вслед исчезающему силуэту, и в груди её разрасталось горьковатое чувство — смесь облегчения и сожаления. Где-то вдалеке всё так же тихо переговаривались люди у храма, и их голоса доносились до неё, словно из другого мира, напоминая, что она всё ещё здесь, на этой нагретой солнцем земле, в ожидании своего часа.

7.

Шел апрель. В этот месяц мысли её часто возвращались к дому и мужу. Как-то мама сказала ей, ещё не встающей с постели, что и ей пора вернуться к мужу, в Тверь. И ещё — посадить овощи и ягоды.

— Конечно, мама. Тебе надо домой, — ответила она, хотя сама не была уверена, что сможет встать и дойти даже до туалета. Её тело, ослабленное болезнью, слушалось плохо: ноги будто отяжелели, и каждый шаг давался с трудом. Она всё ещё недоумевала, почему мама не позвала батюшку. И как она будет сама себя обслуживать, в том числе готовить еду.

Сын Михаил не видел мать несколько месяцев. За это время многое изменилось. Оказалось, ноги атрофировались. Ей пришлось заново учиться ходить — преодолевать даже короткие расстояния, например, три метра до туалета. О том, чтобы принять ванну или нормально вымыть голову, можно было забыть. В качестве умывания она использовала святую воду.

Просыпаясь около девяти утра, она с большим трудом, но всё же переходила из кровати в кресло на весь день. А чуть позже, когда сын просыпался, звала его, чтобы он принёс ей поесть и попить. Михаил, замкнувшийся в себе и почти не разговаривавший с матерью, всё же выполнял её просьбы.

Просыпаясь часов в девять утра, она переходила, придерживаясь, до кресла на весь день. И читала до самой ночи акафисты из тостого акафистника: Господу, Пресвятой Богородице, святым царственным страстотерпцам и дополняя акафистом святому царю Николаю Второму, святителю Николаю, потом другие и доходила перед ночью до неожиданного акафиста о упокоении всех. Тогда она не знала, что такие молитвы о упокоении всех - опасны и не всем их можно читать. Прочитав акафист святому царю, головой окинулась в кресло и задремала.

...И вот она сидит в храме Свято-Духова монастыря на Кубани, на стуле около расписанного образами святых иконостаса. В руках у неё молитвенник, глаза устремлены на икону. Из колонны с образом Николая Второго, в полный рост, святого страстотерпца, выходит Император. На нём — парадный мундир с эполетами и орденской лентой, в петлице — золотой вензель. Взгляд святого, а не земного человека, устремлён на молящуюся — в нём нет ни строгости, ни суровости, лишь тихое, почти неземное спокойствие. Николай берёт её под локоть. Её пальцы слегка сжимают молитвенник, будто цепляясь за веревку молитвы. И они выходят на большую, как зал, террасу. Дорожка, выложенная серыми гранитными плитами, ведёт от входа к дальнему краю. По бокам — резные балюстрады, за которыми виднеются силуэты других гостей.

На террасе — множество людей. Дамы в длинных, тяжёлых, но изящных платьях из шёлка или плотного бархата — с высокими талиями, с обилием кружев, с крупными бантами на лифах. Мужчины в строгих сюртуках или фраках, в белых галстуках-бантах. На некоторых — форменные фуражки или треуголки. Одежда отражает статус: от парадных мундиров до повседневных сюртуков, но все выглядят собранными, внимательными.

Мария перед ними читает. Её голос звучит ровно, проникновенно. Она держит книгу двумя руками, чуть наклонив голову — так, что складки платья мягко колышутся. Мужчины и часть дам слушают внимательно, некоторые даже привстают в знак уважения. Витает тишина и доброжелательность, даже птицы замолчали, и только её голос слышен.
Когда она заканчивает, Император ведёт её вдоль длинного фасада. За окнами мелькают тени. Вдали темнеет небольшая рощица. Её ветви шелестят на лёгком ветру, сквозь листву пробиваются солнечные блики. Воздух здесь свежий, напоённый ароматом хвои и нагретой солнцем земли. Рощица кажется не просто фоном, а отдельным миром — тихим, умиротворяющим, куда и лежит путь.
8.

Она позвонила в храм — трубку брали в свечной лавке. Голос женщины звучал буднично, будто за этим звонком не стояло ничего важного. Мария попросила прийти и причастить её. В тот момент она верила, что одно только прикосновение к святыне сможет вернуть силы, даровать исцеление, как это было раньше: сколько раз она была при смерти, когда какой-то орган почти отказал и врачи отправляли её из приёмного покоя домой умирать. А пришедшая врач терапевт тихо говорила маме, чтобы та готовилась, что от нескольких часов до суток осталось. Мама бежала к батюшке, который отзывался и приходил причастить Святых Тайн. А спустя недели две она, уже пришедшая в себя, появлялась в храме. То было сильное осложнение: при любом движении у неё словно мышцу рвало, словно повязку от кровоточащей раны насухую отрывали, и она сильно кричала. Батюшка её тогда впервые увидел, исповедал и причастил. При нём боль отступила и больше не возвращалась. И так было много раз.

Несколько дней подряд она набирала знакомый номер, прислушиваясь к каждому шороху в трубке, надеясь услышать хоть что-то, кроме равнодушного «ждите» или коротких гудков. Потом настоятель через женщину в лавке передал, что она сама может прийти в храм и причаститься. Мария с болью слушала эти слова, будто они были не разрешением, а приговором. Как ей через незнакомую женщину в лавке передать всё, что с ней случилось? Как объяснить, что теперь она заново учится делать каждый шаг, словно ребёнок, который только пробует стоять на непослушных ногах?

Она звонила ещё несколько месяцев, и каждый раз ответ был тем же. И с каждым разом в груди разрасталась боль и слезы, но Мария не отчаивалась, укутываясь пледом, принимая горячий чай. Она помнила, как батюшка приходил, тихо говорил несколько утешительных слов, причащал, и недели через две Мария не только приходила в себя, но и могла доехать на такси до храма, чувствуя, как понемногу возвращается жизнь.

Потом, когда она смогла добраться до храма, вспомнила, как она ловила взгляд настоятеля, не понимая его причины, пока однажды всё не встало на свои места. Она поняла: он посчитал её лгуньей — или, что было ещё обиднее, просто не поверил, что всё настолько плохо. «Вот и аукнулось», — с горечью подумала она, стараясь не дать слезам пролиться прямо здесь, посреди храма, где даже тишина казалась чужой. Внутри она плакала, ведь даже тот батюшка, которого она когда-то считала почти папой, не приходил. Впрочем, а кто ему бы сказал? Кто заметил бы, как она исчезает день за днём?

Когда она, наконец, стиснув зубы, смогла выбраться из дома, чтобы попасть в храм, шел уже ноябрь, встретивший её резким ветром, который пробирался под тонкую куртку и заставлял вздрагивать от каждого порыва. Но в тот день она смогла дойти до такси. Машина, пахнущая дешёвым освежителем и чьим-то чужим прошлым, довезла её до храма Воскресения Христова.

Снег уже плотно лёг на землю, укрыв тротуары и газоны ровным, холодным покрывалом. Мария, опираясь на палку — ту самую, которой когда-то били её в живот, — медленно шла вперёд. Пальцы, лишённые перчаток, стыли, но она не замечала этого. Ей нужно было уцепиться за кружевную металлическую изгородь вокруг храма — красивую, витую, сейчас покрытую инеем, который переливался в свете фонарей, будто сотканный из тысяч крошечных звёзд.

Она схватилась покрепче, чувствуя, как металл обжигает холодом кожу, и, используя палку и изгородь как опору, понемногу продвигалась вперёд. Прошла через калитку, сделала несколько шагов — и тут ноги не выдержали. Она упала в сугроб, и снег, мягкий и колючий одновременно, принял её, словно хотел удержать, не пустить дальше. Немного посидев так, отдыхая и собираясь с силами, она сделала следующий рывок — до первой ступени, ведущей к храму. Потом, цепляясь за ступени, не очищенные от снега, доползла на коленях до верхней ступеньки и там ненадолго замерла, переводя дыхание. Ещё один рывок — до высокой, тяжёлой двери, которая казалась непреодолимой преградой.

К счастью, кто-то из прихожан заметил её и помог дойти и открыть обе входные двери. Мария быстро, пока ещё оставались силы, постаралась сесть на стул около свечной лавки. Впереди было ещё два пролёта: между ними — лестница на второй этаж, где располагались клирос, библиотека, кабинет настоятеля и комната для собеседования с батюшкой. Но сейчас ей хватало и этого стула, этой короткой передышки. Потом снова нужно было встать, пройти ещё немного, сесть около входа и ждать начала службы, чувствуя, как с каждой минутой силы уходят, словно вода сквозь пальцы.

Мария не любила смотреться в зеркала и не замечала, как сильно изменилась. Не видела тёмных кругов, которые залегли под глазами, словно тени от тяжёлых мыслей. Не замечала, как осунулось лицо, как на лбу прорезались морщины, которых раньше не было. Всё это стало очевидным только тогда, когда какая-то девочка, пробегая мимо, назвала её бабушкой. От прежней красоты не осталось и следа, и это ранило даже сильнее, чем боль в ногах. Волосы, как и зубы, стали выпадать. Волосы были почти везде: на полу, одежде, мебели. Она ведь уже не могла есть обычную еду: суп, картошку, салаты.

Ещё несколько лет она каким-то чудом находила силы доезжать до храма, но ноги так и не восстановили прежней силы. Даже до трапезной она уже не могла добраться, оставаясь где-то на границе пространства, куда доходили только её молитвы. Никому, даже батюшкам, она так и не рассказала, что с ней случилось. Не нашла слов, чтобы облечь в речь ту историю, которая казалась слишком тяжёлой, чтобы делиться ею.

Однажды настоятель обратился к ней, с трудом сидящей на стуле около церковной лавки. И она ему спокойно ответила, назвав его настоятелем. На что он отреагировал: "Я тоже батюшка, ты так меня называй". - "Я знаю", - ответила Маша и пристально посмотрела ему в глаза, больше ничего не добавив. Нет, она очень старалась не осуждать, но любить и доверять ему не могла. А слово "батюшка" для нее означает: папа. Но разве папа не должен хоть немного знать свою дочь? Между нею и настоятелем пролегла трещина.

И вот настал день, когда она сказала Ксении, одной из женщин, помогавших в храме: «Я больше не в состоянии приходить». Ксения посмотрела на неё с искренним удивлением, и Мария вдруг поняла: они, эти добрые, занятые своими делами женщины, вообще не заметили, как она ослабела. Для них её исчезновение стало просто следствием болезни, о которой не принято спрашивать напрямую.

В тот момент она вспомнила свой сон: как стояла вдалеке от храма Воскресения Христова, не в силах подойти ближе. Вспомнила белого коня, который спустился с неба, стал на землю, оказавшись выше её в два с половиной раза, и на её вопрос: «Ты меня домой заберёшь?» — спокойно ответил: «Нет. Ещё не время. Подожди. Тебя потом заберут». И вознёсся ввысь, оставив её одну. Теперь ей казалось, что тот сон был не просто игрой уставшего сознания, а чем-то большим — предчувствием долгого пути, который нужно пройти самой, шаг за шагом, даже когда сил почти не осталось.

9.

Прошло несколько лет. Мария была дома, и уже не могла выйти и даже открыть двери. Батюшка приходил только раза три в год, чтобы причастить. Она пришла к выводу, что даже то, что её тогда не причастили, все это из руки Божьей, чтобы она больше доверилась Ему.

Настоятель узнал совершенно неожиданно. Мария написала на канал "СПАС" в передачу "Простые чудеса" с ведущим Павлом Астаховым. Хотелось это сделать во славу Божию. Она рассказала о некоторых чудесах, в том числе после Причастий, когда быстро проходили те осложнения и отказ внутреннего органа, когда рвало кровью и она не могла даже попить, а врачи давали ей всего несколько часов жизни - и смерть. А потом мама ложечкой чайной давала каждые полчаса какой-то черный порошок с водой, а пить так хотела. Тогда она мысленно кричала: "Архангелы, помогите!" Очень хотелось пить, а врачи запретили. И тут, между пятью и шестью утра она услышала "мамин" голос: "Немного потерпи. Скоро помощь".

А потом мама снова позвала батюшку. Тот причастил и благословил покормить чем-то очень легким. Мама об этом даже не знала. Вот о чем она постаралась написать в "Простые чудеса". Но тот, кто взломал компьютер и почту, перехватил их письмо и написал им от якобы неё, что она живет в Крыму. Но она не растраивалась: волосы выпадают, зубы, она в свои пятьдесят с чем-то выглядит на семьдесят. Говорить трудно, в доме беспорядок, давно не было ремонта. Хотя она так хотела, чтоб прилетел повар Максим с программы и приготовил тот необычный борщ с рыбой, который он готовил, когда "СПАС" приехал к нашим бойцам и был концерт. Это видела Мария, пока батюшка не запретил смотреть передачи. Совсем все передачи. Ей так хотелось попробовать тот борщ. Но совсем некуда принять приехавших с передачи. А взломщики, даже не подозревая, помогли.

Она стала отпаивать себя целебными травами, чему её научил примером и отданными ей травами уже почивший схиархимандрит Георгий (Савва).

Сын стал больше готовить. Живот и внутри органы пострадали всё-таки. Но она этими чаями с алтайскими травами смогла помочь себе. Сын иногда даже доставку готовой еды заказывает, на два дня хватало. Он больше не замыкается и больше с ней говорит, с готовностью помогает.

Я второго сыночка успела покрестить тайно Николаем, Владыка Марк об этом знает и подтвердил крещение. И из-за психической болезни, хотя отец его не ставил на учет, почему то считая, что психическая болезнь обязательно вызывает слабоумие ( с чего он так решил?)и не поверил Елене Пичковской, что сын склонен к самоубийству. Владыка отпел его сам. Заочно. Он ведь психически был неустойчив, меланхолик, а его использовали в давлении. Заставляли звонить ей и обвинять, то в краже денег, то, что она забрала их квартиру, и что будет, когда она помрет. К 18 годам сын о чем-то понял и стал приходить к ней домой и в храм. Но злобы и ненависти в ее сердце нет, но и любви, только молитва за них и желание, чтоб пришли к Господу. А связи с некоторыми полицейскими у них имеются. Господи, помилуй их. Помилуй нас.

С настоятелем Мария нашла способ помириться: на Яндексе в отзыве про храм Воскресения Христова она написала отзыв, как рада их увидеть, особенно батюшку, - да, батюшку настоятеля, чью черную бороду посыпало серебром.

***

Из песни "Воскресение" (исполнитель Илья Кореев):

Перед рассветом не смей
Потерять
Это веру и эту надежду,
Они держат тебя, как канат

Над обрывом,
Над манящей бездной.
Ухватись молитвой покрепче
Во спасение.

Воскресение!
В самый поздний час
Перед рассветом, ухватись покрепче -
Во спасение!