Время и поступь

Поляризация. Размежевание. Обособление. Состояние осажденной крепости. Кругом враги. И только мы одни, такие все из себя светлые и праведные, собрались в одном месте. Чтобы противостоять вероломству и подлости внешних. Но и внутри нас самих очень много еще неразберихи. Инакомыслящих. Их тоже всех нужно к ногтю. Выявить. Вычленить. И каждого в камеру. Чтобы знал свое место.
Это может быть состоянием и мироощущением одного конкретного человека, давно уже не молодого и от которого уже достаточно смердит... Землей, гнилью, старостью и злобой.
Но это может быть и состоянием отдельной территории, конкретной земли, отгороженной сторожевыми вышками, пограничными патрулями. Земли – одетой в старый, еще дедовский ватник, в котором тот прошел и лагеря, и время амнистий. Земли облаченной в тулуп государственности. Обреченной, изношенной, разворованной, изнахрапленной и поруганной. Обезображенной враньем, бесстыдством, цинизмом, и самой низкой уголовщиной.

И теперь такая концентрация в одном месте. И в одно и то же время. Пока что живой, но уже дряхлый импотент, помышляющий о бренности жития и ухмыляющийся своей прошлой верткости, хитрости, мерзости. И нелепым сочетанием событий вдруг ставший паханом и чуть ли не господином всей этой изношенной, растоптанной, разворованной страны. Подошедшей к последней черте. И вставшей едва ли уже и на самом краешке своей могилы. И земля эта кишит старческой завистью, взаимным недоверием, и нет того, кому бы требовалась свежесть, кто бы хотел какой-нибудь другой доли.

Старение страшно для каждого отдельного человека. Особенно, если он сам – редчайший экземпляр лживости, бесчувственности и беспринципности. Но еще страшнее это состояние для огромной территории, где уже всё сотни раз поделено, обобрано и украдено, где то, что назначено для благоустройства, оно постоянно ломается по причине изношенности, ветхости и ненадежности. И каков же здесь выход?
А выход – один. Как и во все века. На свалку. Истории.

Для "ЧЕРНОГО ЯГЕЛЯ"

В других краях, где солнце ласкает плодородные земли, а реки несут свои воды в безмятежные моря, люди забыли о многих богах. Их пантеон был так же многолик, как и их желания, и каждый день приносил нового покровителя, новую молитву, новую жертву. Память их, подобно мягкому песку, была размыта тысячелетиями удовольствий и праздности, и древние сущности, некогда внушавшие трепет, превратились в пыльные легенды, забытые в шелесте шелков и звоне золота.
Но не здесь, в суровой, первозданной тундре. Здесь каждый рассвет – это битва, каждый закат – это передышка. Здесь жизнь – это упорство, сопротивление, огонь, который нужно поддерживать, дыхание, которое нужно выдыхать. Это закон, одинаково суровый для человека, для зверя, для птицы, для травы, для мха, для лишайника. И потому люди Севера знают, что такое Качура.
Они знают, что это не бог из мифов, не идол из золота. Качура – это воплощение гнева, который копился в глубинах земли, запертый в шахтах и рудниках, прокаленный в плавильных печах, заточенный в тесных городских квартирах. Это гнев, рожденный отчаянием, унижением, поруганием. Это протест против бесчувствия тех, кто шевелится и промышляет, не видя боли земли, не слыша ее стонов. Это горечь земли, обида за ее ничем не оправданные страдания. Это всепожирающее пламя от переполненной чаши терпения.
Качура не имеет цвета, ибо он – сама пустота, поглощающая все оттенки. У него нет рук и ног, ибо он движется не по земле, а сквозь нее, сквозь время, сквозь души. Вместо глаз – дыры безмолвия, в которых отражается лишь страх. Но запах у него есть – сладкий и противный одновременно. Иногда он тонок, как дымок от папироски, проникающий незаметно, а иногда липок, как дерьмо, прилипшее к подошве, оставляющее след отвращения.
И когда Качура начинает свое мрачное шествие, тундра замирает. Он идет по городам и поселкам, по холмам и впадинам, в озера и реки, по горам и по небу. Он проникает в любой чум, в любой дом, неся с собой холод и отчаяние.
Стойкость цивилизации, построенной на упрямстве, заносчивости и властолюбии, хрустнула, как яичная скорлупа. Ненасытность алчных явила себя грязным, разорвавшимся от нечистот пузырем. И черви, явившиеся из него, напитались ухмылкой, и в самое короткое время наполнили обмякшее тело того чудовища, что еще недавно называли человечеством и неким сообществом.
Темная и смутная глубина жизни вывернулась и выплеснулась наружу. И в этой вывернутой глубине, в этой обнаженной боли, люди Севера видели лишь отражение Качуры, который шел, неся с собой не возмездие, а лишь неизбежность. Не наказание, а лишь следствие. Следствие того, что в других краях забыли, а здесь, в тундре, помнили всегда. Помнили, что земля жива, и ее гнев, если его долго игнорировать, может стать самым страшным богом.
. Последствия преступной и шизофренической войны неизбежно умертвят или парализуют все отрасли.  Какое-то время пустая оболочка государства еще покрасуется, но затем и она сдуется и отпадет.