Тойво Китвель. Психолог, историк авиации, биограф

Узнав о смерти Тойво Китвеля, я планировал написать небольшой памятный материал, поделиться своими воспоминаниями о нем. Но обращение к его биографии и изучение сделанного им открыло его по-новому. Научные интересы и гражданские ценности Китвеля нашли отражение в цикле его социально-психологических и социологических исследований, в серии книг по истории авиации и ряде работ биографической направленности. И в целом сделанное Тойво Китвелем позволяет говорить о нем, как о серьезном, оригинальном ученом, отыскавшем свое уникальное исследовательское пространство и оставившего нам богатое многогранное наследие.
29 декабря 2024 года ушел Тойво Китвель (1938-2024), многолетний друг, человек многих талантов и широкой эрудиции, большой труженик. Блестящий собеседник, обладавший прекрасным чувством юмора. Никто не знает, с каким предназначением приходит человек в мир. Тойво Китвель рано осознавал свои интересы и ценности, и стремился следовать им. И тем самым исполнил свое предназначение.


В некрологе на эстонской части Википедии сказано, что Китвель был психологом, социологом, публицистом и, редчайший случай, историком авиации. Его русский был совершенным, с легким эстонским акцентом, В 50-е он работал в русской среде, и в отличии от многих своих коллег успешно преподавал как в эстонских группах, так и в русских. Кроме того он знал немецкий, английский, финский, польский, думаю, что читал и на нескольких других языках. Встречи с ним всегда были интересными и обогащающими. По-моему, он не был интровертом, но был бесконечно сосредоточен на своем деле. Ниже – o начале нашего знакомства, а сейчас – несколько более общее вступление.
Около 20 лет назад, начав изучение современной истории российской социологии, я ввел и обосновал концепцию поколений российских социологов. Согласно этому построению, к когорте III относятся те, кто родился в интервале 1935 – 1946 гг., таков процесс становления социологии в России, советской и постсоветской. Я не изучал направленно историю развития социологии в Эстонии, но, в моем понимании, лестница поколений, предложенная для России, не в полной мере распространяется на становление эстонского социологического сообщества. Однако важно сказать, что родившиеся в указанном временном промежутке – или несколько раньше, позже – эстонские социологи формировались как ученые при активной поддержке ленинградских и московских специалистов. Назову имена тех, с кем я был знаком, и укажу города, где они готовили и защищали диссертации. Москва: Юло Вооглайд, Марью Лауристин, Микк Титма; Ленинград: Пээтэр Вихалемм, Ассер Мурутар, все они – исследователи, известные за границами Эстонии. Так что нет ничего необычного в том, что и Тойво Китвель защищал кандидатскую диссертацию в Ленинграде. Необходимо также напомнить, что в те времена  социология в СССР не признавалась самостоятельной наукой и степени по социологии не присуждались, потому соискатели готовили социологические по своему характеру работы в рамках смежных научных дисциплин – философии и психологии, истории и экономики, педагогики и филологии.


Отмечу еще одну специфику эстонских социологов – они не стремились к получению степени доктора наук, из названных выше ученых лишь М.Титма – обладатель этой степени. Даже многолетний руководитель коллектива, в котором работал Китвель, Эрки Ранник, защитивший кандидатскую диссертацию по юридическим наукам в 1953 году, не работал над докторской, хотя в 70-е занимался актуальными вопросами использования свободного времени. Судя по всему, в Эстонии и в советское время фактически действовала принятая в США и ряде Европейских государств одноступенчатая система научных степеней.   
Среди более 200 респондентов, рассказавших в интервью с ними о своей жизни, в том числе – 49, принадлежащих к третьему поколению, никто не начинал свою жизнь так трудно, как Тойво Китвель. В России на детство, юность и молодость представителей первых трех когорт социологов пришлась война и время восстановления народного хозяйства, лишь самые старшие осознанно пережили массовые предвоенные репрессии и борьбу с «врагами народа». Их эстонские ровесники пережили трагические годы вхождения Эстонии в СССР, войну и сложный, болезненный процесс освоения эстонским государством и населением императивов социалистического  общества и стандартов русской культуры.   


Мой биографический рассказ о Тойво Китвеле – это мои воспоминания наших многих бесед и информация, любезно сообщавшаяся мне в процессе этой работы старшим сыном Тойво – Кристианом Китвелем, с которым мы очень давно знакомы. Уверен, что в ряде случаев ему приходилось советоваться с мамой – Эви Китвель, экономистом, доцентом Таллинского технического университета, гостеприимной хозяйкой их дома. Знаком я и с их младшим сыном – Олевом.
Отец Тойво, который до 1940 года работал начальником пограничного отряда на эстонско-латвийской границе, был завербован немцами во время Второй мировой войны, ранен в бою и лечился в немецком госпитале. Мама Тойво, Элли, во время войны то ли сама решила покинуть Эстонию, то ли была угнана в Германию с совсем маленьким сыном. Согласно сохранившимся в семье документам, в декабре 1944 года она с Тойво, которому было 6 лет, находились в концлагере Дахау. Мама решила вернуться в Эстонию, и они летом 1945 года, вскоре после окончания войны добрались до Таллина. Здоровье Тойво было серьезно подорвано из-за недоедания, и эти болезни преследовали его на протяжении всей жизни. Он смог пойти в школу лишь в 8 лет.


Из литературы, возможно, из рассказов старших родственников, многие легко представят, какие трудности пришлось преодолевать Тойво и его маме, Элли, по возвращении в Эстонию. Так, потребовались годы и немалые материальные затраты (долгие годы практически вся зарплата Эви Китвель уходила на выплату ссуды на приобретение дома, полученной в банке), чтобы семья Тойво смогла полностью вернуть себе свой дом, построенный его дедушкой и бабушкой в 1930-х годах. Около трех десятилетий семье Тойво  принадлежала лишь небольшая комната на втором этажа дома, внизу сначала жили советские офицеры, затем – известный в Эстонии писатель и деятель культуры Александр Тасса.
Все наше общее, дружеское, скорее всего, зародилось в 1972 или 1973 годах, когда я обнаружил в своем почтовом ящике небольшую книжку с анализом особенностей различных коэффициентов связи. Книга была без конверта, значит ее автор, не знакомый мне Тойво Китвель, был у моей квартиры, но постеснялся позвонить в двери. В книгу был вложен листок с адресом и телефоном Китвеля.


В то время социологи и социальные психологи начинали осваивать математические методы обработки измерений и тема анализа тесноты связи между переменными была весьма актуальной. Мне она была хорошо известна, так как я несколько лет занимался ею еще в студенческие и аспирантские годы на математико-механическом факультете ЛГУ, а в 1970 г. защитил кандидатскую диссертацию по психологии на смежную тему. Не помню, написал ли я Китвелю письмо, но книга была весьма содержательной.   У Тойво было инженерное и психологическое образование: он закончил Таллинской Политехнический институт и приобретал знания по психологии в Тартуском университете и в аспирантуре факультета психологии в ЛГУ. 


В начале 1970-х эстонская социология и социальная психология развивались в сотрудничестве с ленинградскими коллегами, и между нами существовали тесные профессиональные и человеческие контакты.  Несмотря на географическую близость Ленинграда и Эстонии, я никогда там не был, и вот зимой 1972-73 годов  мой руководитель, молодой, но уже известный социолог Андрей Григорьевич Здравомыслов командировал меня в Тарту и Таллин для знакомства с практикой использования эстонскими социологами математических методов и ЭВМ, там, действительно, было чему поучиться. Замечу материалы известного социологического и социально психологического исследования В.А. Ядова по диспозиционной теории личности, опубликованные в 1979 году в книге «Саморегуляция и прогнозирование поведения личности», обрабатывались в Тарту. Огромные рулоны распечаток доставлялись из Тарту в Ленинград водителями рейсовых автобусов.


Приехал я в Тарту, меня никто не знал и я никого не знал, но после звонка Здравомыслова кто-либо должен был встречать меня. Не срослось, мы разминулись. Однако проблем с поиском здания Тартуского Университета, в котором потом я бывал многократно, не возникло, впереди и позади меня шли девушки и юноши в студенческих фуражках. Я нашел социологическую лабораторию и познакомился с ее руководителем Юло Вооглайдом, молодым, с огнем в глазах социологом. Юло мечтал изобразить на простыне коэффициенты корреляции между десятками признаков и понять социальные явления. В годы перестройки Юло стал одним из политических лидеров Эстонии и как депутат советского парламента объяснял один на один Горбачеву в его кабинете планы Эстонии на независимость.
Наш разговор с Юло перебил запыхавшийся высокий парень, который должен был встретить меня. О чем они говорили, я не понимал, но потом я хорошо знал его – Яак Тамм. В конце 70-х он защитил в Ленинграде кандидатскую диссертацию по типологическому анализу в психологии. Если мне не изменяет память, автобус привез из Эстонии большую «группу поддержки» Яака и бочку пива. Мы с трудом ее закатывали по доскам, положенным на лестницу, в социологическую лабораторию В.А.Ядова. Тогда она располагалась в помещении старого лабаза на Апраксином переулке. В 1992-96 годах Яак Тамм был мэром Таллина.


Завершив дела в Тарту, я приехал в Таллин, поселился в какой-то небольшой гостинице и сразу позвонил Тойво Китвелю, мне что-то отвечал женский голос по-эстонски. В рецепции мне помогли, позвонили и сообщили, это – мама  Тойво, что вечером он будет и пригласила приехать. Не знаю, как сейчас, тогда Кивимяэ  был ближним пригородом Таллина. Потом я бывал там в разную погоду, но та первая прогулка до дома Тойво по зимней дороге запомнилась мне навсегда. Простейшие ассоциации переносили меня на Карельский перешеек, в Комарово, где в первые 50-е  проходили мои школьные зимние каникулы, а затем студенческие зимы.   
Я быстро нашел нужную улицу и вскоре был у дома Тойво. Я ничего не знал о  нем, скорее всего немногим больше он знал обо мне. Меня встретил очень высокий и быстрый в движениях мой ровесник – потом я узнал, что Тойво был тремя года старше меня, и я не помню какой-либо заминки даже в самом начале нашего общения. Мы оба в то время интересовались перспективами использования математических методов в социологии, а область его социально-психологических исследований – отношение к труду, была мне неплохо знакома. Я работал с социологами А.Г. Здравомысловым и В.А. Ядовым – первооткрывателями этого направления в СССР, и сотрудничал с профессором ЛГУ Е.С. Кузьминым – руководителем диссертационных поисков Китвеля. Мама Тойво приготовила добротный ужин, было немало выпито и много наговорено. Все было сразу ясно, мы – «одной крови».


Вскоре, в начале зимы 1974 года или, наоборот, в декабре Тойво пришел ко мне с авторефератом, толстым томом кандидатской диссертации «О социально-психологических проблемах удовлетворенности трудом» и бутылкой Vana Tallinn – модного тогда сладкого и крепкого ликера. Не знаю, как его пили в Эстонии, но в Ленинграде – как и другие виды алкоголя, немалого размера рюмками. Кафедра Е.С. Кузьмина, под руководством которого Китвель делал свое диссертационное исследование, утвердила меня оппонентом. В неспешной дружеской беседе Тойво рассказал о целях работы и о том, что удалось сделать. Мне оставались лишь пролистать автореферат и написать отзыв. Замечу, в то время и оформление диссертации, и структура автореферата, и форма отзыва были не так пронизаны бюрократическими предписаниями, как сейчас.
Работа была по-настоящему серьезным социально-психологическим исследованием с глубокий методологической проработкой. Первым оппонентом был В.А. Ядов, и мы разделили с ним направленность наших выступлений. Он освещал результаты Китвеля по удовлетворенности трудом, я – трактовку Китвелем вопросов и методов анализа связи между переменными. Думаю, Тойво волновался, докладывая итоги диссертации, однако я волновался не менее его. Я впервые выступал на этом Совете в качестве оппонента, но меня еще помнили по защите собственной диссертации. 
Я был крайне удивлен и обрадован, когда Кристиан написал мне, что в архиве отца обнаружил мой отзыв на его диссертацию. Как на машине времени я вернулся на полвека в прошлое. Конечно, многое забылось, но перечитав написанное мною десятилетия назад, мне стало понятно, почему Е.С. Кузьмин предложил мне оппонировать Китвелю и чем его исследование было интересно в то время и значимо сейчас.


В начале 70-х использование методов многомерного факторного анализа в социологии и психологии было нечастым, но Китвель успешно применил его при изучении удовлетворенности трудом. Моя диссертация, защищенная в 1970 году, касалась истории и методологии факторного анализа, потому Е.С. Кузьмин, следивший за моими работами, предложил мне оценивать сделанное его диссертантом. Сегодня диссертация Китвеля, отраженная в его монографии «О социально-психологических проблемах удовлетворенности трудом» (Таллин, 1974), интересна по-новому. Это представительный документ по истории разработки советскими учеными важной в те годы тематики.
Перечень и содержание публикаций Тойво Китвеля указывает на то, что социологические и социально-психологические проблемы труда и взаимоотношений людей в процессе трудовой деятельности всегда оставались в его поле зрения, вместе с тем, его интересы как исследователя и публициста охватывали весьма широкие области научной и общественной жизни Эстонии.
Ознакомление с публикациями Китвеля и перечитывание давно написанного мною отзыва на его диссертацию подвели меня к неожиданному обобщению. Оказалось, что несмотря на наше нечастое общение в прошлом, а в последние 30 лет моей жизни в Америке мы не только не виделись, но обменялись лишь небольшим числом писем, динамика наших научных интересов оказалась во многом сходной. Похоже, что она базируется на общности критериев, детерминировавших наши интересы, и на разрешении себе следовать им. На что далеко не все решаются.


Поясню сказанное. Как-то в середине 70-х я приехал к Тойво днем, наверное, сразу с поезда. Посидели немного, поговорили, и он предложил пойти в сауну: разве можно возражать на такое предложение? тем более, что сауна – в нескольких минутах ходьбы неспешным шагом. И вот в сауне или уже в буфете при сауне, когда мы освежались пивом и сырным салатом, Тойво, не припоминаю, почему, рассказал об одном странном методе интервью. Он не помнил, в каком психологическом журнале он прочел о  нем, но суть была ясна. Метод был задуман для изучения реакций респондентов на чувственные, деликатные (sensitive) вопросы, и – главное – при этом снижалась тревожность отвечающего по поводу его ответа. Интервьер фиксировал ответ человека, но он не знал, на какой из нескольких (двух, трех...) вопросов тот отвечал. Далее специальная математическая процедура давала возможность определить вероятность ответа группы (не отдельного респондента) испытуемых на каждый из задаваемых вопросов.
Понятно, что после горячей сауны и нескольких бокалов пива серьезного обсуждения сложной процедуры интервью не могло быть. Мы быстро переключились на что-то более простое, обыденное, и к этой тебе более не возвращались.
Через год или два, при регулярном ознакомлении с новыми поступлениями в Библиотеку Академии наук я наткнулся на статью в одном из американских математических журналов, в котором рассматривалось нечто похожее на прием, описанный Тойво в сауне. Я не помнил о той беседе, но метод заинтересовал меня, ибо я работал над книгой о надежности измерения в социологии. И если Китвеля привлекли возможности метода при измерении установок респондентов, то меня заинтересовали математические обобщения моделей опроса. Оказалось, что простейшая схема – с двумя дихотомическими вопросами – была предложена S.L.Warner в 1965 году, и за прошедшее к тому моменту десятилетие,  определилась ниша использования этой схемы интервью, а алгоритм обработки информации получил серьезное развитие. В 1979 году я изложил некоторые модели опроса в книге «О надежности измерения в социологии», а в 1985 году все эти разработки анализировались в докторской диссертации.


Получается, что я работал не по «наводке» Тойво, а переоткрыл для себя этот метод интервью. Что-то в нашем восприятии нового метода удивило нас обоих, а удивление подтолкнуло к анализу теоретических и прикладных аспектов этого  «странного» приема изучения установок. В последние 30-40 лет я не следил за публикациями по Randomized Response Model, а сейчас Google показал, что метод не забыт, развивается и используется.
Второе исследовательское направление, которому Китвель отдал годы самозабвенного и кропотливого труда – история эстонской авиации, понятно, это непростая многоаспектная тема. В моих историко-социологических поисках ничего подобного мне не встречалось, никто из известных мне социологов не работал по истории техники, хотя здесь социальный и социально-психологический аспекты явно прорисовываются. 
Ниже я расскажу, что изучение истории авиации имело для Китвеля очень личностное происхождение, но мой крайне ограниченный опыт позволяет утверждать, что эта тема привлекательна во многих отношениях, в частности – встречами с весьма интересными биографиями. В 2018 году я сделал небольшой рассказ «Пионер русской авиации Г.В. Алехнович» http://proza.ru/2021/10/14/110 и, знакомясь с его судьбой, а я знал его вдову, прочел немало о летчиках той далекой поры. Все они были глубоко образованными людьми, влюбленными в самолеты и небо и бесконечно мужественными. Каждый полет с высокой вероятностью мог закончится трагически.
То, что Китвель серьезно занимается историей авиации, я сразу понял 23 апреля 2017 года, приведу фрагмент моего письма, отправленного ему в этот день: «Тойво, не могу очухаться... пришел почтальон и вручил мне толстенный пакет... открыл... мама рОдная... фундаментальная работа... неужели в истории эстонской авиации осталось еще что-либо не описанное вами? Об оформлении я и не говорю... это какая же кропотливая работа? надо было все найти, перефотографировать...  наверное, музеи техники в Эстонии, технические университеты радуются таким пополнением своих библиотек...  думаю, что мировая история авиации заметно пополнилась этой книгой... поздравляю тебя и твоего соавтора с завершением этой работы... (вижу, 2015 год)... Как называется книга... вижу, что нечто вроде истории эстонской авиации 1918-1940 годов...»
[1].


Я не знал, как Тойво окунулся в авиационную тематику, но помог Кристиан, 7 января он написал мне: «Мой отец заинтересовался историей авиации в начале 1990-х, вероятно уже в 1990», причина простая – интерес к жизни своего дяди, брата отца – Ханса Китвеля, который был высокого ранга авиационным офицером. Он занимал различные командные посты и в 1940 году был арестован НКВД и отправлен в Вятлаг – один из крупнейших лагерей в системе ГУЛАГ. Осенью 1942 года вместе с группой офицеров Генерального штаба он был осужден к смертной казни, и вскоре приговор был приведен в исполнение.
После того, как архивы были открыты, Тойво работал в них много часов, чтобы узнать о своем дяде и написать книгу о нем. Книгу он отправил своему двоюродному брату (сыну Ханса Китвеля, тоже Хансу), который жил в Торонто. Весной 1991 года Тойво и Эви были у него в гостях, а в 1993 году Ханс-младший и его жена гостили в семье Тойво.
Так, изучение биографии Ханса Китвеля-старшего, знакомство с его сыном постепенно привели к  тому, что Тойво погрузился в историю эстонской авиации и вместе с еще несколькими историками авиации опубликовал четыре книги. И в этой команде он был главным.
Мне представляется, что исследования Китвеля по истории авиации выходят за рамки этого направления истории техники, речь идет, конечно, о вкладе в историю науки и военной промышленности, в общую историю Эстонии.


И опять, в чем я вижу сходство, близость динамики наших с ним научных интересов. В годы работы Тойво над историй авиации моим делом было изучение двухвекового становления методологии и практики опросов общественного мнения в Америке, а затем, на протяжении двух десятилетий – современной истории советской / российской социологии. И здесь общность, о которой я говорю, заключается, во-первых, в том, что проекты Китвеля и мой – исторические по своему содержания, а значит, в  любом случае мы искали ответы на родственные историко-научные вопросы. И второе, нас объединяет интерес к биографиям людей: у Тойво – летчиков, у меня – социологов.
Укажу еще один аспект сходства природы наших исторических исследований, я имею в виду почти тождественность одной из составляющих мотивации наших поисков. Тойво входил в историю авиации в процессе ознакомления с жизнью своего дяди – Ханса Китвеля. Мои исследования по истории социологии в значительной степени стали развитием моего многолетнего интереса к исследованиям историка науки эпохи Возрождения и физики первой половины XX века Бориса Григорьевича Кузнецова, автора десятков книг. Он был моим двоюродным дядей, и я неоднократно встречался с ним в 60-е – начале 80-х, правда, когда не занимался собственными историческими разработками.


Теперь, нельзя не сказать еще об одном направлении историко-биографических поисков Китвеля, здесь нет напрямую продолжения его социально-психологических исследований и не видна явная связь с историей авиации. Однако в этой работе, как и в «авиационной» проявляется его глубокий интерес к истории и культуре Эстонии, а также – к  биографии незаурядного человека. И что крайне важно, вновь отчетливо видно стремление Китвеля к разнообразию своих исследований, другими словами, смелое следование своим научным интересам.


При первичном знакомстве с очерком о Тойво Китвеле в эстонской Википедии я задержался на словах: “... Ivan Narodny (1869–1953) biograafia,” и без перевода ясно – биография человека с русским именем. Русская Википедия внесла некую ясность: «Ян Янович Сибуль или Иван Иванович Народный (10 (23) ноября 1869—29 сентября 1953) — российский революционер эстонского происхождения, мистификатор, авантюрист, писатель, журналист, литературный и музыкальный критик». В статьях русских исследователей жизни Ивана Народного акцент делается на его революционной деятельности и фактах его биографии, которые можно трактовать как авантюризм и склонность к мистификации. Однако, зная Тойво многие годы, я понимал, что эти аспекты жизни Яна Сибуля не могли заинтересовать его настолько, что он, уплотнил график других своих дел и начал собирать материалы для книги об Иване Народном. И в этом случае опять помог Кристиан Китвель. По его представлениям, отец, занимаясь историей эстонской авиации, наткнулся на не знакомое ему имя и заинтересовался судьбой этого человека. Конечно, хотелось знать больше, но как? Начал читать разные материалы об Иване Народном, и мне кажется, непосредственно у Тойво нашел истоки его интереса к этому человеку. В его статье об Иване Народном отмечается: «В 1909 году Народный стал первым эстонцем – писателем-фантастом. У него вышел сборник рассказов “Echoes of Myself: Romantic Studies of the Human Soul”(«Своё собственное эхо: Романтические исследования человеческой души»). Один из опубликованных в этом сборнике рассказов вышел в 1911 году в эстонском переводе, и его можно считать первым эстоноязычным произведением искусства, связанным исключительно с авиацией» [2]. Статья Китвеля была опубликована в 2017 году, в это время он активно исследовал становление и развитие авиации в Эстонии, и, естественно, не мог не заинтересоваться биографией автора статьи. А там было и чему удивиться, и о чем рассказать, по-видимому, Тойво «открыл» эту нескучную жизненную история не только для себя, но и для широкого круга эстонских читателей.


В начале своей журналистской карьеры Народный объявил в «Петербургском вестнике», что он приехал из Америки с тем, чтобы найти здесь невест для ожидающих за океаном женихов. Девушкам, набежавшим в редакцию газеты, пришлось, к сожалению, убедиться, что они оставили без внимания тот факт, что объявление было датировано 1 апреля.
В 1912 году Народный пишет пьесу “Fortune Favors Fools” («Дуракам везёт»). И если ранее публиковал в американских газетах преимущественно статьи о своей богатой приключениями жизни, то теперь начинает сотрудничать с единственным в стране журналом, пропагандирующим серьёзную музыку - “Musical America”, и вскоре становится известным как критик и специалист по искусству. Его ближайшим другом из американских писателей стал Марк Твен.


Живя в Америке, Иван Народный следил за европейскими и российскими событиями, обусловленными Первой мировой войной. Так, составители книги “The Defenders of Democracy” доверили ему представить солдатам США их русских союзников в сражениях немцами. В этом сборнике Анатоль Франс поместил рассказ, который должен был помочь понять французскую душу, Джон Голсуорси, Габриэле Д’Аннунцио и другие европейские писатели придумали рассказы о своих соплеменниках.  Народный приоткрывал читателям загадочную русскую душу. Точно так же, в дни Второй мировой войны он участвовал в подготовке книги “Our Soviet Ally” («Наш советский союзник», 1942), инициаторами которой были английские социалисты. Народный подготовил для этого сборника обзор экономики СССР.
В целом, Иван Народный показан как талантливый литератор и серьезный музыкальный критик, человек глубоких либеральных, антифашистских убеждений, патриот Эстонии.


Столетия назад возникло убеждение в том, что настоящий мужчина должен построить дом, воспитать сына и посадить дерево. Тойво все сделал: вернул семье родовой дом, воспитал двух сыновей и посадил не одно дерево. 

1. Toivo Kitvel ja Arvo Lennart Vercamer (koostajad). "P;hjakotkad 2.Eesti lennukid 1918. aastast kuni 1940. aastani". Tallinn: K;lim, 2015.
2. Тойво Китвель. Яан Сибуль / Я.Талуне / Иван Народный. Очерк // Новые облака. 1-2/2017 (77-78) 23.08.2017, Таллинн, Эстония.