Закрытые пейзажи. Глава 22. Сумеречный портал

   Прежде чем поднять на него взгляд, капитан милиции долго что-то сверял, черкал и ковырял в своих бумагах, после чего, скривившись, артистично вздохнул и вперился в Артура с тем самым выражением, когда при большей возможности испепелил бы одним махом – дабы не отвлекал от делишек куда посерьёзнее.
   — Ну сидел бы передо мной «свисток» лет пятнадцати, ещё безмозглый и без понятий, это хоть как-то можно ещё втиснуть в какие-то рамки: зелень чумная, в башке неисправный микшер, и не соображает, куда вляпался… Но тебе уже давно пора мозги в порядок привести, за тридцатник давно, поди, перевалило, ведь так? Так. И с какого же тогда перепуга ты ввязался в этот аттракцион? С сосунками вандализм устраиваешь, всё подряд на улице выворачиваешь! Все ограды, скамейки, урны по пути раскорячили и опрокинули, ущерб нанесли такой, что мамы-папы ваши дедушками и бабушками сделаются, расплачиваясь за своих последышей. А теперь что – на каждого в отдельности акт составлять? Да на это столько времени уйдёт, что состаримся раньше срока, покуда всё оформим да примем меры!..
   
   Безусловно, волна благородного возмущения накатывала внутри Артура подобно штормовой, хотя и старался он всеми возможными потугами её приостановить. Этот избитый и, надо признать, пошловатый приём многих сотрудников охраны правопорядка – брать на арапа – был ему хорошо известен с незапамятных «челночных» времён, когда потенциальных нарушителей торговых операций пихали в кутузки пачками, дабы выудить из них любыми тяжкими и неправдами часть выручки за служение Гермесу. Тенденция сия, надо признать, мало претерпела изменений со временем, и тем, кто некогда мотался по барахольным клоакам, хорошо знакомы подобные штучки-дрючки со стороны власть предержащих, и не только подобных тем, что сейчас проводили содержательную беседу с вероятным, по их мнению, лидером и духовным наставником разнузданного и неразборчивого в целях и средствах скопища безмозглых юнцов. Основания для такого предположения были: Артура вызвали сюда для проникновенной беседы одним из первых и держали уже более получаса, задавая вопросы несколько иного плана, нежели остальным «посетителям», коих, кстати, долго не задерживали. Как он и предполагал, в особенности служители Фемиды оживились, когда узнали, что гражданин Балашов уж полгода как безработный; разумеется, сей факт подтасовали в нужную для себя колею и с соответствующей протокольной пометкой «нигде не работающий».
   Поначалу Артура даже забавляла эта гоголевщина, и он не без иронии созерцал тот образец служебного рвения, что иногда принимает карикатурные формы в подобных случаях; ведь блюстители и впрямь казались теперь со стороны усердными службистами, на плечи коих взвалено нечто сверхсерьёзное и требующее исключительного профессионального мастерства. Но спустя некоторое время раздражение стало подступать всё сильнее и ощутимее, особенно когда стало отчётливо заметно, что ему попросту «клеят масть», дабы отчитаться перед вышестоящим руководством (которое, безусловно, и слышать не желало о грамотности и объективности в ходе расследования).
   
   — И сколько времени уже болтаемся без определённого рода занятий? – продолжил капитан рытьё подкопа в Артурову сторону. Кажется, он начинал понимать, что перед ним не совсем то лицо, коего ожидали в надежде, однако давать задний ход процессу значило собственный престиж если не ронять в грязюку, то уж собственноручно обмазать оной и дать как следует подсохнуть: неизвестно ведь, когда похожая ситуация выявит себя столь удобно.
   — Если имеется в виду, когда уволился с последнего места работы, то было это в конце мая, – стараясь говорить ровно и без признаков досады, ответствовал Артур, глядя капитану в глаза.
   — Место работы? – быстро поинтересовался тот.
   — ЭМЗ, инструментальный цех. Трудовая книжка находится по месту жительства.
   — Это легко проверить, – как-то чересчур бодро и даже с наигранной весёлостью заметил капитан.
   — Не спорю, – пожал плечами Артур. – Могу по первому требованию дать ключ от квартиры и указать место, где она лежит.
   — А что… Заодно познакомимся с бытом вожаков-оппозиционеров.
   Артур вздохнул и медленно покачал головой:
   — Не могу понять, для чего вы вбиваете себе в головы, что я прямо-таки должен, обязан взвалить на себя руководство над этим оголтелым сопливым курятником, у которого и мыслей-то в головах, что в куриной: накудахтаю в один присест – авось петушок и сделает фавориткой.
   
   Капитан и сидевший здесь же за компьютером и с лейтенантскими погонами довольно немолодой мужчина не то чтобы многозначительно, но как-то со стороны понимающе переглянулись.
   — Красиво изъясняемся, не на уровне сопливых. Чувствуется этакая подкованность, умение работать с такими вот «заглотышами», у которых и понятия о том, что творят, взаправду на петушином уровне. Так ведь они-то как раз и составляют главную ударную силу ваших провокаций – безмозглые марионетки, которые сами по себе ни черта не представляют. Особенно каждый по отдельности: кого ни спросишь, чего добивался, лишь фыркают да хохмят в ответ, причём настолько плоско, что оскомина пробирает. А вот те, кто ими манипулирует, направляет, так сказать, ход этой гикающей толпы – этих и вычисляем, ага. Сами-то они редко на передок лезут, не тот склад натуры, да и конспирация не помешает…
 - Тогда, стало быть, я – героическое исключение, раз пойман ведущим за собой на вражеские редуты своих несмышлёных, но исполненных отвагой бойцов невидимого фронта, – с усмешкой произнёс Артур, устало глядя в зарешечённое окно кабинета. – Какие у вас доказательства, что я есть тот самый мозговой центр или, на худой конец, из младшего командного состава той организации, что замутила вчерашнюю операцию под кодовым названием…
  — Так, хватит ёрничать тут! – резко оборвал его капитан. – Не водевиль репетируем, а если так не терпится острых ощущений, то организуем без проблем. Посидишь в «аквариуме» с недельку, нюхнёшь все ароматы камерной бытовухи – вся тяга к шутовству отвалится. Нам с тобой тоже нет резона хаханьками заниматься, и без того делишек по горло.
  —  Стало быть, на мне висит признание в том, чего не вытворял, а как только завизирую подписью свой акт предательства Родины, всё станет на свои места…
  — Я тебе щас устрою такой акт, только не предательства, что покажется не только много, но и совсем-совсем хреново! – взорвался блюститель, слегка приподнявшись со своего стула и выпучив на Артура взор главаря низкопробной блатной группировки. – Разыскался тут, понимаешь, острослов-народоволец, в оппозицию со скуки решил поиграть! В Коми вас всех, пустозвонов, годков на пять каждого, не меньше. «Лобзиком» на лесосеке пошуруете как следует, лагерной баланды отведаете, «дуняшками» уркам послужите, – тогда уж точно вся охота куролесить во благо так называемой демократии напрочь отвалит.
 
   «Не представляет себе, что жрато подобного уже столько, что несварение вызывает, – сморщившись, подумал Артур. – Видать, по мне и в самом деле скажешь, что птенчик из гнилой интеллигентской прослойки, раз такие вот горлодёры пытаются взять на понт дешёвыми наездами. Может, и вправду в дурачка свалять, гордо заявить, что без «присутствия адвоката» и так далее…»
  — Уже не помню, в который раз тут талдычу, но в толпе этой оказался случайно, на Космонавтах добирался пехом к вокзалу, транспорт не ходил, а до этого провожал домой девушку, адрес и телефон которой я уже указал, – упрямо заявил он. – Можете позвонить и даже вызвать её сюда – она подтвердит…
  — Я тебе могу показать даже в письменном виде, что у половины всех гавриков, что замели сюда вместе с тобой, – насмешливо перебил его капитан, – в точности такая же стандартная отмазка: был с подружкой неподалёку, нежно попрощались, а в круговерть ту залетел, можно сказать, в силу гравитации. Да и сами подружки при случае тут же не откажут в любезности своим хахалям и клятвенно заверят их алиби. Вы бы хоть кто-нибудь фантазию, что ли, проявили, а то у всех отмазы как из одного и того же файла сдуты, разве что стиль изложения отличается.
  — Прямо-таки каждый второй был провожатым у своей избранницы? – немного с удивлением поинтересовался Артур, покосившись на собеседника. – А потом все они чисто случайно оказались в одном месте, и им подсунули в руки самопального хлама, а они даже не попытались от него избавиться, разве только при встрече с представителями закона забросать тех…
  — Опять дурку гонит… – Капитан с усталой досадой отвалился к спинке стула. – Зинченко! Проводи этого революционера назад в «аквариум», пусть гоношит там хоть до третьих петухов. У нас нет времени на светские беседы с каждым из этих гаврошей. А если оно и появится, – он многозначительно вскинул глаза на поднявшегося Артура, – то кое-кому будет оч-чень горестно и неуютно за собственную дурость. А покамест шуруй-ка ты, острослов хренов, назад к своим сопливым соратникам и продувай им макароны, которые собираешься на уши цеплять, а уж мы своё времечко по ветру тут рассеивать не собираемся. Топай давай!
   
   Артур на этот раз не счёл нужным рассусоливать и толочь в ступе всю эту заезженную дребедень в расчёте на его испуг и недальновидность. Он спокойно поднялся со стула и двинулся к выходу из кабинета в сопровождении немолодого старшины, который чуть ли не по-матерински взял его под локоток. Раздражённый капитанский взгляд ощущался на себе почти физически; так и подмывало оставить за собой последнее словцо в их содержательной беседе, но благоразумие подсказывало, что ситуация требует не дразнить лишний раз этих и без того издёрганных последними событиями служителей опущенного закона. Ведь он-то в его теперешней ситуации как раз для них и есть наиболее удобный объект для подставы, на которого можно свалить очень многое и сфабриковать кое-что сверх того. А разве нет? Именно в такие вот времена смут и срабатывала карательная машина фарисейского правосудия, сажая и убирая людей пачками, дабы отчитаться перед вышестоящим и, пользуясь ситуацией, сделать шажок в карьерно-иерархической многоступенчатой колее собственного, чаще всего недолгого, благополучия. И чем времена нынешние по сути могут отличаться в этом плане от какой-нибудь Хованщины или сталинизма? Разве что со ссылками на якобы более демократичные методы ведения процессов, да и то не везде.
   Но с другой стороны, до чего тошно было бы заискивать перед этими нагловатыми дознавателями и божиться, что не имеешь ничего общего с оболваненной ура-патриотизмом молодёжной тусовкой и уж тем паче даже предположить не мог, чего они добивались. А вот поди ж ты: их-то, скорее всего, помурыжат здесь для острастки и отпустят в худшем случае с «телегами» по местам учёбы или работы; чего же ожидать ему, Артуру, – похоже, одному Богу и ведомо…


   — Ну как? – приветствовал его Лосось по возвращении в «аквариум». – Не завербовали ещё в заштатные сотрудники?
   — А что, на меня похоже?
   — Не в том дело, просто у них для новичков это первая заповедь: запудрить кому-то башку ужастиками, а потом как бы между прочим, от фонаря ненавязчиво предлагают оказывать им подмогу в бескорыстных целях. Короче, постукивать на родных и близких время от времени. Взамен на отпущение грехов.
   — Это не заповедью называют, а стратегией, – хмуро заметил Артур, присаживаясь на краешек деревянного выступа, на котором сзади развалилось ещё несколько демонстрантов. – Это когда с внедрением, применением и наблюдением. Только в новички ты зря меня записал. Нанюхался ещё в те времена, когда ты памперсы на качество испытывал.
   — Так я же не тебя имел в виду, – поморщился Лосось. – Хотя, конечно, и не производишь ты впечатления бывалого.
   — И на том спасибо…
   — А вообще-то, их тоже понять можно, – продолжал развивать тему словоохотливый собеседник. – Сейчас, когда от криминала не продохнуть, идут на всё и любыми способами, лишь бы какого-то процента раскрываемости достичь. Вот и вербуют налево и направо кого попало, а те…
   — Слышь, заткнись там, анализатор недоспелый, – устало перебил его один из возлежащих, бритый на лысо детина. – И без твоих разносолов вся эта ботва как на ладони. Здесь хреново другое: виноват ты или нет, только если попал в общую молотилку – с разборками будет совсем туго. Даже и не пытайся рыпаться: только себе навредишь, если хоть сделаешь попытку трепыхнуться. Закатают в бараний рог. Так что сиди себе тихонько, морда валенком, – а там глядишь и плюнут на тебя без всяких накатов. Разве что отметелят без свидетелей где-нибудь в одиночке или сортире, чтоб на будущее не зарился митинговать.
   — А что, было и такое, чтобы с радикальными методами? – поинтересовался один из его соседей. – Я имею в виду «метель».
   — А ты думал! Это разве в стареньком кино они все честные и неподкупные. Одного моего кореша в больницу с сотрясением отвозили после залёта в опорняк. По бумажкам выходило, будто оступился по пьяни и рухнул плашмя на такую твердынь, что коробочка не выдержала, да и не только она. Почки и селезёнка тоже присоединились.
   — И этому бреду поверили?
   — Неправильно вопрос ставишь, амиго. Вера тут не играла никакой роли, важно было грамотно ксиву состряпать, а там уже никто не рыл под неё. Кому охота в чужих помоях барахтаться? Тем более, что кореш и не рыпался, чтобы какую-то правоту на свет божий вытаскивать. Смысла не было. Да и накладно, если в башку всё-таки втемяшится: самый задрипанный адвокатишка за комариную услугу такой счёт накрутит, что по новой в больницу загремишь. Только по другому диагнозу…
   — Вот потому и отвалузили клиента за здорово живёшь, что не стал ихнюю политику хавать, вербовку проигнорировал, — попытался не сдаваться Лосось. – Заодно и профилактику согласно прейскуранту услуг не забыли оформить, да ещё и плату, небось, взяли. Без квитанции, в условиях полной анонимности.
   — И конфиденциальности, – вставил кто-то.
   
   Все, кто слушал, одобрительно заржали, даже лысый верзила не остался в долгу…
Пожалуй, давно уже Артур не оказывался в ситуации глупее. Принимать за истинное положение вещей всю эту трепотню было несерьёзно, хотя горькая доля правды в ней и подтачивала мысли о скорейшем освобождении из этой кутузки, где по воле стечения идиотских обстоятельств он вынужден был прохлаждаться и почему-то не без усилий доказывать свою лояльность существующим порядкам. Ему и в голову не могло прийти, что при создавшейся ситуации, когда правопорядок утратил свою фактическую значимость и сделался эластичным и податливым материалом в руках далеко не официальных его представителей, способы и методы ведения борьбы с нарушителями будут принимать соответствующий окрас. И потому пребывание здесь в компании с далеко не лучшими представителями ура-патриотического движения, дающего повод для некоторых размышлений о константном и в то же время преходящем в политических интрижках, большинство из которых есть по сути разве что варение в собственном соку мелко-авантюрного тщеславия, убедительно доказывало, насколько при шаткой системе управления могут стать амбициозными устремления приноровившихся к ней. В самом деле, разве откровенные намёки и циничные посулы допрашивавшего капитана не отдавали низкопробной провокацией, целью коей было заставить Артура сделать ложное признание? И кто знает, развяжи тому руки (в переносном смысле), куда бы в этом случае повернули рельсы правосудия, которым в последнее время стали манипулировать те, кому оно некогда было в тягость…
   Здравый смысл подсказывал, что в данной ситуации, если хочется развязаться с этим делом как можно скорее, следовало бы при повторной беседе (а она, безусловно, состоится и наверняка уж при иных обстоятельствах) не особо корчить из себя недотрогу и слегка поиграть в компромисс. Только не по части сотрудничества, упаси Боже! просто где-нибудь промолчать и с чем-нибудь согласиться, если зайдёт речь о, скажем, его пассивном участии в несанкционированном митинге в честь либо в защиту-протест (неплохо бы уточнить у кого-либо мало-мальски сведущего из сокамерников, пока их отсюда не разогнали по домам, что за цели преследовала их содержательная по накалу страстей акция). Ну а в качестве кого он там красовался или чьи интересы представлял, то подобные факты уже без фундаментальной проверки, требующей определённых затрат и времени, им весьма трудно будет ему инкриминировать, – опять же в том случае, если он милостиво позволит себе «дать им сесть ему на шею и свесить ноги», т.е. пойдёт на какие угодно уступки, лишь бы выпорхнуть из этой клетки. Только вот дальнейшие последствия во втором случае могут действительно свернуть на такие рельсы, что никакому современному автору детективных бестселлеров не угнаться…

   
   Повторная приватная беседа с задержанным Балашовым состоялась сутками позже, когда почти всех юных любителей бесшабашно помитинговать развели с применением к оным всевозможных административных взысканий – от сообщения на работу родителям до прославленного с незапамятных времён 15-суточного бесплатного труда во благо муниципальных властей и благоустройства родного города. На сей раз визави представлял «человек в штатском» – субъект не старше тридцати пяти с очень проницательными глазами и вкрадчивым голосом. И здесь, признаться, Артур, не ожидавший проявления к своей персоне этакого не совсем академического интереса, был действительно ошарашен. Отлично понимая, что теперь он может влипнуть в такую передрягу, что никакими святыми впоследствии не отмыться, он в то же время никак не мог уяснить, с каких это «заслуг» попал в столь пристальное поле зрения спецслужб. Ведь не брать же всерьёз весь этот бред о его возможном причастии к ультраправой организации непонятного толка, учинившей акт вандализма на улицах города! Уж его-то, тихоню-полуотшельника, который и в былые застойные времена считался конформистом, заподозрить чуть ли не в организации политического движения, – да все знакомые животы надорвут, услышав подобное!..

   Разговор поначалу вёлся односторонне: Артур сидел напротив и хмуро внимал неторопливому монологу собеседника, который, несомненно, обладал даром убеждения, ибо его речь и впрямь с самого начала вызывала некоторое расположение и представляла полную противоположность словам и интонациям предыдущего.
   —  Очень хотелось бы, чтобы вы правильно и непредвзято отнеслись к моим словам. – Спокойно и оценивающе разглядывая Артура, собеседник, казалось, старался не касаться свершившегося инцидента, и в то же время ощущалось, что именно на него будет он всё время негласно опираться, тем самым давая понять, в какой степени позиция Артура зависима от того, что произошло. – Вы человек неглупый, я это говорю не из стремления подольститься и завоевать доверие, а просто потому, что кое-что о вас знаю. Что поделать, так уж заведено почти в каждом мало-мальски опирающемся на законность государстве: на каждого человека имеется специальное досье, и полагаю, для вас это не новость. И вовсе не от хорошей жизни приходится этим заниматься порой до тошноты – ворошить грязное бельё и пытаться вникать в чью-то душу, особенно если там и впрямь потёмки. То, что сейчас происходит в стране, а значит, и в наших умах, есть причина и следствие нашего нежелания способствовать хоть какому-то восстановлению нарушенной инфраструктуры. Отсюда и полнейший разброд практически во всех сферах нашей деятельности.
   Но как-то уж слишком академически, словно зачитывая ранее припасённый текст, говорил он, – вроде бы и непринуждённо, и в то же время старательно подбирая необходимые слова и фразеологию. Во всяком случае, подумалось Артуру, с прочими демонстрантами, ежели и впрямь кто-либо из оных был удостоен особого внимания спецслужб, едва ли беседа велась в подобной манере. Стало быть, раз его, случайно затесавшегося в этой оголтелой тусовке, привели сюда отдельно и, по всему чувствуется, вызывают на откровенность, значит, его персона представляет определённый интерес не только с момента задержания. И у него теперь внутри зашевелилось нечто похожее на дразнящий страх, если можно так назвать дрогнувшую струну обывательской ксенофобии, вибрация от которой разнеслась по всему нутру: свежи предания, не к добру все эти говорильни, от которых за версту тянет холодной бездной и жутким наследием не столь давнего исторического прошлого. Чего же, в конце концов, от него потребуют, и в обмен на какую услугу? Просто за освобождение из этих стен?..
   — Наш дурацкий расейский менталитет, – продолжал собеседник, – со своими оголтелыми негласными условностями и необъяснимым внутренним сопротивлением почти всему, что приходит извне, наносит нам куда больше ущерба, чем конфликты и междоусобицы в течение нескольких столетий. Далеко за примерами бегать не надо: многие знают и видят, что происходит у них под боком, в том числе и преступления в их чистом виде. И своим обывательским равнодушием как раз и способствуют тому беспределу, что пустил корни не только вокруг, но и внутри всех нас. Многих, конечно, можно понять: во-первых, из страха за собственную шкуру, и это проявление инстинкта самосохранения вполне естественно. Во-вторых, а это уже камень в наш огород, мало кто живёт теперь с ощущением социальной и правоохранительной защищённости, и этот фактор заставляет ещё меньше доверять официальным службам, которые погрязли в коррупции и стали далеки от насущных проблем. Но только вот эта упорная, едва ли не патологическая неприязнь к службам правопорядка, осевшая с незапамятных времён в нашем подсознании, стала на сегодняшний день не просто комплексом патологического неприятия легитимных мер, но и, если хотите, бичом всей нашей внутренней политики. Многие вообще считают, что исправить всё это уже невозможно. И такой брутальный нигилизм может принести ещё больше бед, чем волна терроризма, что сейчас прокатилась по стране. Как ни банально это звучит, а всё-таки равнодушие превращает людей в ходячие манекены, оно и есть то самое оружие возмездия, которое охватило нас и будет теперь подкашивать, – уверенно и злорадно. А разве мы уже не ощущаем на себе его последствий? Я допускаю, что в немалой степени виноваты здесь горе-политики недавних лет, не сумевшие грамотно контролировать державу в непростой период с её мощной, пусть и не идеальной инфраструктурой, но всё же по-своему прогрессивной и на оч-чень многое способной. Только ведь как-то слишком примитивно было бы всё на руководство сваливать, не так ли? Разброд в умах и породил всё то, что произошло впоследствии.

   Кажется, он ждал, когда Артур начнёт подавать первые признаки какой-либо реакции на его поучительный и вместе с тем достаточно тривиальный на сегодняшний день монолог: ничего как будто нового, и в то же время нельзя не согласиться. Однако тот продолжать безмолвно внимать речи сотрудника госбезопасности, словно прилежный абитуриент консультировавшего его репетитора. Выказывать неодобрение каким-либо жестом или мимикой было в данной ситуации верхом неблагоразумия: ещё чего доброго упекут в этом каменном мешке на неопределённый срок: качай, манифестант, в четырёх стенах права сколько влезет. Однако и выражать согласие в виде поддакивания и частых кивков было бы уже не просто стремление произвести благоприятное впечатление и тем самым убедить официальное лицо в своей непричастности к уличной потасовке с властями; это могло значить и определённую, под воздействием сложившихся обстоятельств, готовность слушающего данную прелюдию к сотрудничеству на добровольных началах. Явление, характерное не только для авторитарного режима, но и где угодно, – с претензиями на индустриальную развитость и многоступенчатую демократичность, насколько это возможно при сложившихся там общественно-политических условиях.
 
   Кое-какие наблюдения и случаи из жизненного опыта наглядно подтверждали, что практически в любой мало-мальски деятельной и уважающей себя (а также уважаемой другими) структуре, будь то фирма-посредник куплей-продаж или же научно-исследовательский институт, будет фигурировать некое лицо, чаще всего официально-должностное со всеми атрибутами скромного трудяги, ничем особым не выделяющегося. Вот только именно подобная неброскость, порой граничащая с безмятежностью, чаще всего и настораживали, словно бы подтверждая расхожую поговорку о тихом болоте.
Трудно сказать, было ли то некое шестое чувство, или же срабатывал инстинкт самосохранения, но почти каждый раз ему удавалось безошибочно в разные годы и в разных местах распознать в том или ином лице тайно завербованного спецслужбами заштатника-осведомителя, часто не по «зову сердца» капающего на коллег и соседей за те или иные  мелкие и несущественные грешки, а вследствие обыкновенного шантажа со стороны упомянутых инстанций за совершённое (часто в далёком прошлом) непростительное деяние, и теперь всеми тяжкими зализывающего следы оного, аки верноподданный пёс-служака, случайно нагадивший в неположенном месте.
   А иногда никакого шантажа и не требуется: всегда во все времена существовала особая людская порода, для коей не могло быть лучшего духовного наслаждения, кроме как с трепетом в душе информировать куда следует (впрочем, и куда не следует тоже) о том или ином деянии либо словопрении, представляющем для адресата профессиональный интерес. Доносительство как определённая и своеобразная форма самовыражения охотно принималось во внимание не только органами госбезопасности и правопорядка; любой мало-мальски здравомыслящий руководитель той же самой производственной либо коммерческой структуры не преминет воспользоваться бескорыстными услугами некого лица, выказывающего свою преданность и усердие подобным способом. А если ещё принять во внимание, что очень многие используют данное явление в качестве средства для выслуги или карьерного роста, то удивляться не приходится, насколько актуально подобная тема стала притчей во языцех с незапамятных времён. Как тут было не вспомнить петелинский клан в альянсе с бывшими соседями по местожительству!
   И то был далеко не единственный пример благоразумного фискальства, с которым Артуру довелось столкнуться в своё время. Всплыл образ рядового Клепика, ротного скромняги-стукача, когда Артур тянул армейскую службу в Забайкальском военном округе (тогдашний Советский Союз любил засылать молодых парней подальше от родного порога); невесть каким путём старослуживые разузнали о тайных визитах Клепика в кулуары особого отдела, в результате чего рядовой был вскорости комиссован из рядов Вооружённых Сил с черепно-мозговой травмой и повреждённой селезёнкой, а расследование, тянувшееся месяца полтора, едва ли выявило в полной мере всех причастных к факту преждевременной инвалидности солдата. Троим воинам-дембелям, правда, вкатали для острастки по году дисбата, но то был скорее акт показной, направленный в русло назидательного толка: не совершай, дескать, противозаконного – и не испытаешь на себе всех прелестей отечественного карательного жёрнова.
   
   Да и впоследствии не раз доводилось сталкиваться в различных местах с лицами, так или иначе причастными к подобному роду деятельности, причём во многих случаях фискальства служили не во благо общественной безопасности, а скорее алтарю собственных амбиций и удовлетворения оных. Всё это заставило тогда Артура крепко призадуматься о возможных причинах и следствиях, когда цель, к примеру, не только оправдывает средства, но и становится этаким абстрактным идолопоклонничеством, чаще всего таящим в себе ту предсказуемую опасность, на какую способна личность разве что ограниченная, тщедушная и неразборчивая в собственных взглядах на жизнь (за редким исключением). Такие не представляют сколько-нибудь интереса, они скорее просто банальная неизлечимая человеческая язва, в чём-то схожая с алкоголизмом или проституцией, разве что фактор снова-таки амбициозный позволяет не обременяться идейно-нравственной составляющей, а в отдельных случаях даже возвеличивает собственное эго в собственном же лице над окружающими. Подобная концепция, как показывает история, редко кому впоследствии сослужила во благо, особенно если учесть, что на Руси-матушке никогда не жаловали-миловали подобных деятелей, и присловье «доносчику – первый кнут» не потеряло со временем остроты, о чём красноречиво свидетельствовало множество всплывших фактов как в среде народной, так и в официальных информационных источниках (хотя, надо признать, не всегда достоверных, ибо шаткость как политической, так и социальной систем ставила под сомнение не только домыслы, но и факты, – для большинства, как это нередко бывает, непонятно из какого источника выявленные).
   И всё же в определённых условиях и при некоторых весомых обстоятельствах без таких вот анонимщиков бывает порой весьма туго, если не плачевно, рассуждал про себя Артур, продолжая попутно слушать визави, который, несколько увлёкшись, углублял тему, видимо, всерьёз рассчитывая привлечь в ряды тайной канцелярии очередного возможного нью-Искариота. Стоило отдать ему должное: лавируя от одной идейной позиции к другой, вполне убедительно выказывал аргументы, свидетельствующие о взаимовыгодной пользе сотрудничества «на общественных началах», но при этом с тактичными нотками отеческой строгости намекал, насколько недопустимо было бы, словно Артур уже встал на стезю информатора, использовать подобную деятельность в корыстных целях:

   — Находятся, разумеется, и такие, что извлекают выгоду в своём положении: хитроумно, по их разумению, начинают подтасовывать некоторые обстоятельства, где-то манипулируя на человеческих слабостях, где-то, используя своё положение, потихоньку досаждать своим врагам или просто неугодным. И таких примеров было превеликое множество, достаточно вспомнить тридцатые и последующие годы. Уродливое зачастую шагает бок-о-бок с любым мало-мальски позитивным начинанием, и хочешь не хочешь – а пресекать подобное иногда просто невозможно без суровых мер. Отсюда и озлобления в адрес спецслужб, упорное нежелание идти навстречу, что иногда приводит к самым печальным результатам. Я, конечно, не утверждаю, что сами эти спецслужбы безгрешны, от ошибок никто не застрахован, да и в самой их среде затираются иногда приспособленцы и карьеристы (Артур подметил, что собеседник настойчиво избегает говорить от первого лица). Это лишний раз подтверждает, насколько все подвержены общим слабостям, и как сильные мира сего, так и простые люди от мала до велика, – все представляют собой ходячую мозаику противоречий, которые в различной степени и в зависимости от характера каждого влияли, искушали и подчиняли себе. А ведь многие сумели противостоять и даже победить в себе те искушения, что сулили им те преимущества и выгоды, в том числе и личного характера. Именно поэтому в общих интересах было бы заранее оговорить такие вот нюансы в качестве… профилактики, что ли, и если кто-либо из этих людей несёт в себе хоть какую-нибудь толику гражданственности, он впоследствии, несомненно, окажет немалую услугу не только обществу, в котором живёт, но и самому себе как… пусть это и банально звучит, но когда речь заходит о подобных вещах, по-другому будет звучать фальшиво и даже цинично… так вот, окажет услугу себе в виде сознания исполненного долга. Я понимаю, что чересчур ударился в патетику, не каждый будет слушать подобное, в наши дни звучит не то чтобы жалко, а, пожалуй, и трагикомично, особенно для юнцов, подобных тем, с которыми вас сюда доставили. Но дело в том, что как раз в вас я и вижу достаточно умудрённого, несмотря на сравнительную молодость, жизненным опытом человека, который не станет зубоскалить, если ему говорить о чём-то более возвышенном, чем простые истины.
  «Неужто с каждым, в ком он видит возможного потенциального стукача, ведётся такая целенаправленная и проникновенная идеологическая обработка, в атмосфере столь доверительного умиротворения? – размышлял Артур, продолжая молча внимать достаточно поучительному монологу чекиста. – Кстати, как он тут появился? Быть не может, чтобы меня пасли уже давно, и вот теперь воспользовались удобно подвернувшимся случаем, дабы огорошить своей профессиональной хваткой. Хотя, конечно, то столпотворение кое-кому весьма хотелось бы трактовать как политический акт. Лосось бы в каменное изваяние превратился, узнав, насколько тут всё оборачивается…» 
   
   Однако дальнейший ход конём в тактическом построении игры сотрудника госбезопасности, вероятно, уже заметившего, что его аргументация в пользу делового сотрудничества несколько ослабла, и в самом деле огорошил Артура, уже было решившего грешным делом, что предполагаемая вербовка будет проходить в несколько этапов.
  — Вы ведь, насколько известно, увлекаетесь живописью, – в интонации собеседника на этот раз уже появились оттенки некоторого нажима, как это бывает, когда вроде бы исчерпаны дипломатические подходы, и остаётся разве что нащупать слабые места другой стороны, – и, как большинство людей подобного рода занятий, конечно же, мечтаете о собственных выставках или что-нибудь в таком роде, о том, чтобы ваши работы были признаны если не широкой публикой, то хотя бы в среде знатоков и ценителей, – при условии, конечно, если они действительно представляют собой нечто значительное. А мне думается, что так оно и есть, интуиция подсказывает. Так вот, в какой-то степени ваши замыслы могут вполне материализоваться, и вам окажут немалое содействие в подобных мероприятиях, и даже сверх того: в дальнейшем сможете не только по творческой, но и по коммерческой части реализовать свои проекты. И это, поверьте, не пустые слова; можно назвать великое множество светил как искусства, так и шоу-бизнеса, которые в своё время сделали разумный выбор, дав согласие на то, что я вам сейчас предлагаю. Уж поверьте, в этих сферах куда больше внедрённых… то есть, как бы это поточнее выразиться… заштатных сотрудников, которые сделали себе карьеру во многом благодаря именно полезному для своих государств этому самому сотрудничеству, да-да. И наоборот, многие весьма талантливые люди не смогли себя как следует проявить, – по причине той мелочной гордыни, что засела в их подсознании. Вот только разобраться с этой гордыней почти никто из них себя почему-то не утруждает. В основном забивают себе голову тщеславными постулатами о чести и достоинстве, не давая себе труда объективно уяснить, что оба этих понятия существуют бок-обок и даже неразрывны с тем, о чём уже упоминалось: патриотизмом, гражданском сознанием, чувством исполненного долга, – перед державой, родными и близкими, перед самим собой в конце концов, что для начала тоже кое-что значит. Вот, собственно, всё, что мне хотелось бы вам здесь рассказать. И вопрос, который хочу задать, требует, несмотря на достаточно длинную прелюдию, полной категоричности. Надеюсь, вы понимаете меня?

   Постепенно оправившись от изумления, Артур медленно выпрямился на стуле и, слегка прокашлявшись, медленно произнёс:
   — Можете дать мне несколько дней, чтобы подумать?
   — Увы, нет, – жёстко ответил собеседник, немного подавшись вперёд и не сводя с Артура пытливого взора. – Мы и так слишком потеряли времени с этим делом, да и выискивать вас потом было бы не то чтобы канительно, а как-то глупо. Ведь вы сами к нам потом не явитесь, разве не так? Поэтому и приходится ставить вопрос таким вот образом, чтобы в дальнейшем все неопределённости и домыслы для обоих сторон были по возможности исключены. И кроме того, уступки и поблажки ни в какой степени не поддержат нашего с вами престижа, что в таких ситуациях чрезвычайно важно, не так ли?.. Поймите правильно, вас не запугивают и не ставят в безвыходное положение, и не потому, что наступили какие-то другие времена; у вас появилась возможность перестать ощущать себя жалким персонажем из бульварной книжонки, для которого мир заключён в тесных рамках собственного обывательского уголка, откуда, поверьте, далеко не каждому выпадает шанс вырваться.
   
   — А вырваться… куда? – тихо и с грустью поинтересовался Артур, опустив голову.
   Чекист, поджав губы, некоторое время внимательно разглядывал его, словно бы по-новому оценивая и раскладывая в голове, какой же на этот раз применить метод убеждения, и, по-видимому, несколько разочаровавшись в собеседнике и одновременно не оставляя попыток урезонить того с помощью выставленного козыря – ощутимой помощи в продвижении его творческого амплуа, пусть даже не бескорыстной, но всё же реальной и с перспективами на будущее, веско произнёс:
   — Честно говоря, я рассчитывал, что вы окажетесь не то чтобы благоразумнее, а по крайней мере не столь беспечны. Судите сами, кто вы есть на сегодняшний день? Какие у вас виды на будущее, в состоянии ли вы осуществить хотя бы частично то, к чему стремитесь, если ещё это у вас сохранилось? Живёте где-то на отшибе, постоянного заработка не имеете, даже от родных и близких отмежевались… Ну скажите, в чём смысл вашего существования? Я, конечно, не могу принять всерьёз всю эту бредятину насчёт экстремизма, что хотят вам прилепить здесь скорее для острастки, но и вы должны понять правильно: дыма без огня не бывает, и тот факт, что вас задержали вместе с исполнителями и кое-кем из зачинщиков инцидента, можно запросто трактовать как сопротивление властям при попытке… скажем, осуществления несанкционированного мероприятия, направленного на подрыв существующей власти. Почему бы нет, учитывая теперешнюю непростую ситуацию в стране? Разве подобное не впервые происходит, когда кому-то инкриминируют никогда им не совершаемое? Ложно обвинённых у нас пруд пруди, и большинство из них являются не целью, а средством, несправедливость тут как бы играет роль инструмента, с помощью которого вершатся дела более высокого ранга. Не спорю, методы далеки от гуманных, страдают невинные, вот только если у кого-то есть мудрые соображения на этот счёт – с удовольствием внемлем. Ведь одно дело критиковать да распекать на все лады, и совсем другое – создать хотя бы теоретически что-то действительно важное и конструктивное. Впрочем, мы несколько отклонились от нашего дела, давайте же решать его по существу. Я, надеюсь, разъяснил всё доступно и указал немало преимуществ и позитивных перемен в случае вашего согласия. Итак?..

   Последнее слово прозвучало уже в совершенно в иной интонации; после несколько отстранённых философских умозрений на тему средств и целей здесь ощущались требовательность и переход от прелюдии к непосредственному. Несмотря на сложность ситуации, у Артура почему-то не возникло трепетного осознания всей серьёзности момента и выбора. Это было, вероятно, от того, что, во-первых, сия продолжительная беседа не являлась неожиданностью, отчасти после услышанного в «обезьяннике», и потому не возымела того действия, которое, по-видимому, рассчитывал к нему применить, воспользовавшись удобным случаем, сидящий напротив. Ну, а во-вторых, не могли не прельщать посулы агента насчёт возможного творческого карьерного продвижения (а здесь можно было не сомневаться, не только досужие слухи, но и кое-какие факты подтверждали достоверность всего этого) при условии, естественно, что он, Артур Балашов, отбросит все сомнения и пополнит ряды «избранников», – так сказать, послужит верой и правдой не только отечеству в качестве бойца невидимого фронта – поставщика всевозможной информации в условиях полной анонимности. Нельзя сказать, что на этот счёт у него с незапамятных времён обосновалось твёрдое предубеждение относительно такого рода деятельности. Службы безопасности, особенно в современном нестабильном мире, во все времена использовали подобные, хотя и не всегда с точки зрения кодекса чести и гуманности, методы, что и снискало им во многих случаях недобрую славу плюс откровенную неприязнь в определённых слоях населения. Однако следовало бы признать, что весьма часто крупные и серьёзные преступления, военные и политические авантюры, не считая терактов всевозможного толка, были своевременно предотвращены как раз благодаря применению таких методов – успешного взаимодействия официальных служб безопасности с незаметным для посторонних контингентом лиц, гражданских и на первый взгляд никак не связанных с первыми. И потому здравомыслие, казалось бы, подсказывало, что вовсе не грех время от времени давать полезную информацию о… Вот только тут подступали настолько непролазные дебри с такими ухабистыми и скользкими тропками, что начинало слегка ломить в висках. Хотя, если поглубже копнуть, кое-кто из Артуровых хороших знакомых вполне мог бы представлять не только академический интерес; Ирина Злотникова как нередко выезжающая за границу турагентша или Галка Никитина в качестве талантливого вершителя оргвопросов, не считая диссидента-диссонанса Рубика и умудрённого кое-каким не только житейским опытом Вадима… Что и говорить, все они достаточно лакомые бутербродики для спецслужб, причём каждый по отдельности вполне может рассматриваться не только в качестве подозреваемых в чём бы то ни было, но и так же, как сейчас Артур – вероятных заштатных осведомителей «без отрыва от основного рода деятельности». Ну, а что касается остальных… Вот уж никогда и ни при каких условиях язык бы не повернулся вякнуть что-либо эдакое за спиной Рябова, Кешки, да и прочей в общем-то вполне нормальной жуковской братии – простецкой, грубоватой, порой иногда бесшабашной и непредсказуемой, но «своей в доску» и в чём-то даже родной, поскольку с ними нет и не может быть никакой многоликости в отношениях, не говоря уже о «целях и средствах», на которые так любят ссылаться те, которых они, можно сказать, взрастили и поставили на ноги… и ещё сделают это неоднократно.

   Нетрудно догадаться, что и посулы в виде содействия в творческой (и, вероятно, не только оной) карьере не могли не возыметь действия, дабы не оставить их без внимания. Что тут говорить, иногда просто челюсти сводило от бессилия и досадливого тика, когда приходилось видеть, насколько могут быть тщетными все попытки продвинуть свои работы хоть куда-нибудь, да и самому попутно хоть как-то сдвинуться с мёртвой точки, куда его, похоже, всерьёз и надолго водворила (а сели быть точнее – выдворила) существующая инфраструктура с её убогими и лицемерными потугами на выявление талантов, без коих отечество не сможет гармонично и всесторонне множить и оберегать своё культурное наследие. Объективная же реальность на поверку начисто опровергала данную сентенцию, отдающую старомодным идеализмом и примитивными понятиями о современных подходах к либеральным ценностям, в том числе служению искусству; снова и снова память возвращалась к студенческим временам, когда пришлось столкнуться с откровенными проявлениями ханжества и фарисейства, навеянных кланово-элитарным протекционизмом и кумовством. Тогда, осознав бессилие перед раздувшимся от спеси Молохом чистогана и приспособленчества, Артур с чувством как омерзения, так и облегчения прервал свою карьеру живописца, на тот момент видевшуюся ему беспочвенной и абсурдной. Теперь же, когда в его жизни некоторые приоритеты во многих отношениях претерпели качественные изменения и живопись обрела статус призвания, он, несмотря на вновь обретённые духовные позитивы, всё чаще с горьким осадком возвращался к тем самым убогим настроениям тех самых лет: не имея того самого подспорья, пробивать себе дорогу трудом и талантом дело почти безнадёжное. Сколько уже доводилось видеть ещё с незапамятных времён, как бездарные, заштампованные и на огромном расстоянии отдающие тривиалом прожектики (не обязательно творческие) имели уверенный ход и даже воспринимались на «ура». Умело организованные пиары, большинство из которых являлось делом рук «технологов», нанятых всевозможными способами, намётанному глазу со стороны ещё в большей степени раскрывали всю убогость и бездарность прежде всего самих создателей, прямо-таки излучавших свою фальшивую позолоту, – контрасты частенько усиливают истинное впечатление. А вот действительно талантливые и достойные творения, коих в последние годы искать доводится «с радаром за спиной и при этом отстреливаться», если и появлялись, то либо оставались без внимания широкой публики, либо оттирались на задний план теми самыми «вершителями» и небожителями. Перетирать данную тенденцию в кругах сотоварищей по ремеслу было равносильно выставлению кандидатуры в управление властью без документа, удостоверяющего её личность: бессмысленно и курам на смех.

   Вот почему выставленные контрразведчиком возможности в случае согласия поколебали в этом кабинете давно сложившиеся принципы. Некая тягучая усталость, преследующая Артура неумолимым грузом последние годы и нередко приносящая с собой такие же мысли о тщетности что-либо для себя изменить в лучшую сторону, раз за разом напоминала о том, кто он таков в этом бренном мире, где всё поставлено в угоду тем, кто давно и прочно держит в своих лапищах как материальное, так и духовное, подпуская к кормушке разве что приближённых или по каким-то причинам выгодных некоторое время лиц. И хотя накрепко усвоенная им не так давно концепция следованию раз и навсегда намеченным целям не утеряла своей значимости, приходилось всё же с горьким привкусом сознавать, что нынешние времена несут в себе далеко не созидательное кредо, а по причине стремления любой ценой урвать побольше сделались своего рода спешно запрограммированным насосным механизмом, движок в котором не успевает прогонять требуемый кубометраж. Как следствие этому – обилие рекламного сора, выставляемого где только возможно, и пиар-акций различных типов – от званых коктейлей до грандиозных топ-шоу; во обоих случаях всё поставлено в угоду массовой потребительской корзины, куда стали сваливать в кучу всё – вплоть до собственных амбиций. Масс-медийное оболванивание не способствовало хоть сколько-нибудь выявлению среди нагромождений бесталанных и пустопорожних, зато крикливо вознесённых до небес дешёвок, действительно чего-то самобытного и достойного, заниматься коим звёздному бомонду недосуг по той же причине: сделаешь попытку сотворить шедевр, а это требует времени и затрат, – быстро предадут забвению. А уж держаться на плаву можно и без особого напряга – целые механизмы запущены для раскрутки с изрядно натасканным штатом спецов, и что за смысл грести против течения – эдак и надорваться можно, и на дно булькнуть… Вот и подступись к такому маховику, рассекающему во всю мощь по дорогам и колеям с твёрдой убеждённостью в собственной непоколебимости и значимости, причём далеко не стремящемуся обновлять свои ряды кем-то из малоизвестных дарований, будь они хоть гениями во плоти. Это и канительно, и наверняка придётся тогда кого-то из своих куда менее одарённых потеснить, а то и вовсе низложить под любым предлогом, ибо смена поколений необратима даже при распределении благ. Разве что при этом качественного скачка как должного не происходит: снова-таки кумовство почти во всех сферах деятельности затмевает какие бы то ни было попытки иных прослоек созидать и воплощать, причём делает это с каждым разом всё заметнее и беспардоннее, словно вырвавшийся за пределы школы двоечник, которому позволили наверстать упущенное в счёт неудачных явлений внутри оной, и почему-то возомнивший, что это насовсем. За примерами бегать тут было не надо: по-прежнему делалось тошнотворно, когда вспоминались Галкины мытарства в её миссии по учреждению и развитию ассоциации, которая так и не ассоциировалась, – на радость правящим чиновничьим структурам, что в своё время довольно быстро оценили сложившуюся обстановку, после чего расхватали и поделили в хаосе 90-х лакомые должности и служебные кресла. Самому Артуру с недавних пор стало казаться, будто вся заваренная политическая шурпа канувших лет разве только для того и состряпана, как, собственно, и большинство подобных явлений, в угоду амбициям тех, кто в очередной раз взалкал и учуял близость земных благ. И что самое удивительное, почти все кругом это сознают, а вот что-либо предпринять в противовес не хватает то ли решимости, то ли веры в самое себя, то ли ещё чего… Так и приходится с умным видом наблюдать за коловращениями в верхах, тая внутри зависть и ощущение собственной малохольности: верно, твари мы дрожащие, не имеем права…
   
   И потому сейчас, в этом кабинете с неистребимой вонью плохо чищеных пепельниц и чересчур сосредоточенными лицами двух других следователей, якобы усердно занятых, на самом деле не пропускавших ни одного словца, Артура охватило некоторое смятение, как будто в предчувствии близкой крупной удачи, что было ему давно незнакомо. В самом деле, у кого бы не взыграло ретивое, окажись он в такой ситуации: не шарашкина контора предлагает содействие в продвижении по творческой линии, эти уж свои обещания, в отличие от большинства кандидатов на занимаемые посты, хорошо помнят, и разве что в случае проколов или некачественной работы со стороны заштатных фискалов всяческие содействия оным как в личной жизни, так и в официальной перестают оказывать. И в самом-то деле, до чего порой становилось муторно, видя, как серость и бездарность без особых усилий чествует самое себя на рампах и подиумах, в то время как куда более талантливые мастера прозябают на обочинах, поскольку не располагают средствами, либо не удостоены августейшего внимания считающих себя истинными ценителями, на деле лишь напичканными штампами деляг, для которых основным критерием в определении шедевра является и будет являться стремление извлечь материальную выгоду. Такая система для Артура не казалась абсолютно ущербной в плане антигуманном или приносящей вред искусству как таковому; в конце-то концов современная жизнь диктует всем свои приоритеты, далеко не способствующие улучшению духовности и любви к ближнему, а приспосабливаться к велениям цивилизации есть благо прежде всего для каждого в отдельности. И потому отказ от представившегося шанса улучшить и украсить себе будущее, пускай даже и с помощью таких методов, очень многие расценили бы как несуразную глупость. Ведь и в самом деле, какие могли раскрыться перед ним возможности не только продвинуть свои работы, но и сделать их средством (вернее – источником) доходов, что с незапамятных времён есть голубая мечта большинства творцов, из ложной скромности не дающих посторонним повода усомниться в их бескорыстии служению идеалам! Что там какие-то приватные сведения о том или ином лице, представляющем интерес для уже давно не столь грозной и зловещей службы, которая по большому счёту действительно печётся о безопасности сограждан! Разве его самого, Артура, в разные годы не подставляли и не копали под него? И что важно, без какой бы то ни было выгоды: ведь как благотворно потом ощущать себя истым благодетелем на фоне тех, кого подкузьмил…

   Однако довольно быстро вслед за кажущимися позитивными мыслями пришла и другая. Ведь можно было не сомневаться, что в случае его согласия на сотрудничество ему придётся далеко не по собственной инициативе выявлять что-либо «эдакое» у своих близких и знакомых. И, что вероятнее всего, никаких отсебятин кэгэбисты с его стороны не потерпят; наверняка будут давать конкретные указания в тех или иных ситуациях, направлять и в строгом порядке прослеживать его действия, а все данные скрупулёзно проверять и обрабатывать. Одним словом, служить ему на таком поприще исполнительной марионеткой, а не авантюристом-приспособленцем, как это наверняка пытаются делать многие светила, за всевозможные грешки угодившие в поле зрения спецслужб. А значит, коль он, Артур Балашов, таковым не является, стучать доведётся под жёстким контролем и без поблажек. На кого? Чёрт возьми, список небогат, зато весьма колоритен и, как говорится, представляет собой благодатную ниву для анализа и обработки. Разве что результатом такого «патронажа» едва ли можно будет гордиться впоследствии, – как собиравшему компромат, так и исследователям оного.

   …Уже ощущалось, что агенту уже давно опостылело это переливание из пустого в порожнее, и только сопутствующая обстановке деликатность всё ещё доминировала в его поведении. Однако по скрипу стула под ним и всё более частым вздохам чувствовалось, что досадливое нетерпение подступало уже вплотную. Артур лишний раз в этом убедился, быстро взглянув на него; губы у собеседника поджаты, брови сдвинуты, глаза медленно обводят помещение, словно запоминая некоторые детали, – одним словом, налицо признаки плохо скрываемого раздражения. Кажется, тот начинал понимать, что скорее всего понапрасну затратил столько времени. Артур опустил голову и медленно покачал головой, тихо промолвив:
   — Нет… Простите, но это – не моё… Не смогу.