Бархатная память

Долгожданная весна сорок пятого. Ясноглазый май, наполненный ароматом цветущих садов и вкусом той самой победы, где смешались горечь, радость, боль и тоска по родным. Чужой город вражеского народа. Хотя скорее это вражий стан жестокого безумца, навязавшего свою волю… Но что теперь об этом. Победа. Позади – тысячи и тысячи километров дорог, разрушенные города да чудом оставшиеся села, бессонные ночи и до глухоты тихие поля сражений уже после. Всё осталось позади. Вернее надо оставить раз и навсегда.
Военфельдшер Гариф уверенным шагом шел с двумя санитарами в сторону здания, где, по их предположениям, была больница, а значит, там возможно найдётся перевязочный материал. Двухэтажное светлое здание с высокими арочными окнами, широкой лестницей и большой дубовой дверью. Гариф уверенно вошел внутрь. Бойцы-санитары держали винтовки наготове. Но, похоже, в этих освещенных солнечным светом, просторных коридорах с цветной плиткой на полу никого не было. Быстро обойдя покинутое помещение, Гариф понял, что здесь, скорее всего, был жилой дом или гостиница. Ничего, кроме, пары белоснежных простыней, мыла и бритвенных принадлежностей они не нашли. Когда они решили вернуться в часть, молодой красноармеец заметил стоявший за дверью одной из больших комнат сундук, открыл его и ахнул. «Гляньте, товарищ старший лейтенант, сколько одёжи-то! Эх, кабы матушка да голубушка моя такое увидали!» - не скрывал Фёдор восторга. Гариф подошел к нему и увидел, что внутри дорожного сундука с выпуклой крышкой и кованными углами, на которых можно было увидеть какие-то вензеля в готическом стиле, были женские платья из шелка, батиста, крепдешина и бархата, вероятно, сложенные в спешке. Верно, хозяйка всех этих нарядов просто не смогла забрать всё это с собой. Гариф взглянул на Фёдора и сразу понял его желание. «Нельзя,» - сказал он.
-Товарищ старший лейтенант, дык мы ж не отбираем, и хозяев-то нет, - робко бормотал Фёдор. – Это ж…потом…оно этак всё равно пропадёт. А я б токмо для матушки да своей…шёлка бы этого…
-И то верно, - поддержал его ефрейтор-санитар Ахметов. – Они не церемонились с нами!.. И прав Федя, мы ведь не воруем. А то, выходит, одни шрамы в трофеи нам достались…
Гариф понимал бойцов, а потому спорить не стал. К тому же, ведь его сестры и жена, с которой судьба его свела именно здесь на фронтовых дорогах, едва ли могли позволить себе такие красивые одежды…
Наиля была одной из тех, чей муж навсегда останется молодым, отдавшим свою жизнь за родные земли и нашедшим покой под покровом малоизвестной высоты, а может, на окраине небольшого села, за которое он принял последний бой, не отступив ни на шаг. Она с грустью посмотрела на чуть пожелтевшую фотокарточку, надела бархатное платье темно-лилового цвета и вышла.
Брат Наили подарил ей это платье, вернувшись с победой. Он прошел всю войну от самого начала и до лета 1945-го. О том, что он пережил все эти долгие четыре года, Гариф говорил редко и скупо. Лишь пару раз он поделился воспоминаниями о спасенных бойцах, освобождении польских городов и с некоторым стеснением поведал историю найденного его боевыми товарищами сундука с женским нарядами.
Наиля направилась в небольшой хлебопекарный цех. Там она надеялась получить какую-нибудь работу после своего приезда в этот небольшой город спустя несколько лет скитаний по селам во время войны. Когда она вошла в крохотный кабинет заведующей цеха, та внимательно оглядела её с ног до головы. Конечно, женщина не могла не заметить это платье: приталенный покрой с достойной длиной, а главное глубина цвета и благородная ткань
Заведующая, когда ей сказали, что к ней пришла просить работу вдова погибшего, приехавшая недавно из села, только вздохнула. Таких было немало. Строгая начальница пекарни решила принять посетительницу и ожидала увидеть перед собой  очередную обездоленную в полинявшей юбке или немолодую селянку в платке. Но вопреки ожиданиям в её маленький кабинет вошла невысокая светлолицая женщина в бархате необычного цвета. Ее голубые глаза смотрели уверенно, а мягкий акцент при разговоре внушал доверие. Заведующая видела перед собой не просто одну из многих, а сохранившую достоинство молодую, хотя и с поседевшим сердцем, хранительницу памяти о непростом времени. «А встречают и правда все же по одёжке,» - мелькнула мысль у Наили, когда она получила работу.
В послевоенное время люди научились довольствоваться тем, что есть, и с особым трепетом относиться к редким подаркам судьбы. Собственно, не только лишь после войны, но еще с предшествовавших лет это изобретательное поколение умело перешивали одежды старших для младших, виртуозно штопали, перелицовывали пальто,  красили ткани, подбивали стоптанные ботинки... Всего ценнее была ведь сама жизнь и возможность трудиться, дороже и вкуснее хлеб, а уютнее – крыша над головой под мирным небом. Остальное, хотя и было желанным, но чаще казалось роскошью, или чем-то второстепенным.
Но как бы там ни было, человеку важны не только самые насущные потребности. Иной раз особенно нужно не забывать о красоте, своей неповторимости и важности яркой искорке чего-то особенного. И здесь это самое поколение из малого создавало что-то необычное, простое и по-настоящему ценное.
Подаренное скорее случайно, нежели с каким-то намерением бархатное платье Наиля надевала не часто, но не потому что берегла его или жалела. Просто редко выпадали дни, в какие можно было забыть о тревогах и, посмотрев в зеркало на свое отражение, увидеть не вдову с малыми детьми, а другую себя…
Нет, это платье, с неведомой для нее историей, не делало её лучше других. Неизвестно кем сшитое и кому принадлежавшее оно нисколько не прибавляло ей достатка, как и не избавляло от повседневных забот. Однако стоило ей окутать свою стройную фигуру в него, слегка расправить складки и привычно повязать косынку, что-то незримо менялось. И дело было не только в бархате. Ведь достоинство не связано с дорогими нарядами или редкими украшениями. Дорогие ткани или серебро, уникальный покрой или жемчуг лишь подчеркивают то, что дано природой. И если нет этого внутреннего света, то и остальное меркнет. Может, потому иногда прохожие обращали внимание на Наилю. И видели они не дорогое платье, а ту, которая, пройдя через трудности, не позволила бедности стать частью своего характера.
Прошли годы, и Наиля подошла к тому возрасту, когда её перестали волновать и платья, и кольца, и вся эта внешняя суета, хотя именно сейчас ей стали доступны многие вещи. Как-то раз, перебирая свой сундук, где по старинке хранились ткани и дорогие подарки, она вдруг нашла то самое платье. Уже много лет Наиля даже не вспоминала о нем, а потому вместе с нахлынувшими воспоминаниями о возвращении брата с фронта, сложном периоде привыкания к городу, она с удивлением подумала, что ткань хорошо сохранилась. В тот же вечер она показала свою находку взрослой дочери.
-Помнишь? – спросила она с улыбкой.
-Конечно! – ответила Рашида, которая, как и её дядя, посвятила жизнь медицине. - А оно все такое же мягкое, - добавила она, проведя рукой по ткани.  - Стоит дать ему вторую жизнь.
Через несколько дней некогда темно-лиловое платье из бархата перевоплотилось в изысканную бархатную юбку цвета безлунной ночи. Она придавала образу Рашиды то спокойное, немного строгое  благородство, в котором угадывалась вещь, созданная на долгие годы, а в мягких складках и редком достоинстве была не нарочитая, но естественная красота. Но и в этом случае, эта вещь лишь дополняла ту внутреннюю созидательную силу и укрытую немногословной строгостью доброту своей владелицы.
В большом современном торговом доме, сверкавшим множеством спотов под лившуюся из большой колонки современную мелодию, располагалось небольшое ателье. Молодые, но опытные швеи брались за заказы с энтузиазмом и знанием дела, будь то пошив наряда на торжество или изменение небольшой  детали.
Рашида зашла в это ателье вместе с дочерью практически случайно. Когда она выложила на большой швейный стол кусок темного бархата, швея привычным движением коснулась ворса ткани и спросила: «Итальянская ткань?» «У этой вещи есть своя история», - ответила Рашида. Швея с интересом выслушала её и не без волнения ответила: «Ох, теперь я начала немного переживать. Так важно сохранить не только саму старинную ткань, но и её энергию.»
Спустя неделю Рашида держала в руках элегантную бархатную блузу, отделанную кружевом, что была предназначена для её дочери. Изменилась форма, стиль и нынешняя хозяйка этого бархата, но его красота и богатая событиями жизнь продолжали свой путь.
Так вот, иногда письма прошлого могут лежать не в конвертах и порой они не написаны чьей-то рукой. Иногда это вещь, которая, пережив своих мастеров-создателей, забыв первых владельцев, перейдя границы, пройдя сквозь сложные перипетии и даже войну, сменив несколько поколений, продолжает служить человеку. И дело вовсе не в самой вещи, как таковой, а в её дыхании – не музейном, но том живом продолжении жизни и том, что в тонкой материи её невидимой памяти может храниться история одной семьи и целой эпохи. А ещё эти безмолвные свидетели человеческой жизни могут невидимыми нитями связать не только поколения, но и целые народы.
На старинной мануфактурной фабрике Северной Италии пожилая женщина – наследница семейного ремесленного дела, наставляла своего юного ученика, задумчиво стоявшего перед старинным станком:
- Луиджи, запомни, наша семья веками хранит секреты венецианского ткачества, а потому, при всех имеющихся новых технологиях, ты первым делом обязан освоить тот самый метод изготовления бархата. Твой прапрадед и прадед работали за этим жаккардным станком.  Сотни, тысячи метров ткани расходились по всей Европе. Отец всегда говорил мне, что мы создаем не просто вещь, а эпоху… Ах, знаешь, я нисколько не удивлюсь, если где-нибудь далеко сотканная именно здесь лет этак 80-90 назад ткань до сих пор служит, радуя своих владельцев… Показать меньше