Проклятие Цинтена. Глава 12. Раскол

ПРОКЛЯТИЕ   ЦИНТЕНА.  ГЛАВА   12.  РАСКОЛ.

          Ласковой душе –  железное платье.
          Кровью на песке – "Все люди братья".
          Мне больше не нужны Твои тайны бытия.
          Просто посмотри мне в глаза и скажи, что это воля Твоя.

          Б. Г., внесён Минюстом РФ в реестр иностранных агентов

          Девять лет счастья, много ли это? Чтобы ответить, нужно вспомнить о двух моментах. Человеческая жизнь до обидного коротка и в наше время. Что уж говорить о её продолжительности три с половиной века назад? Но кое-что сказать стоит. Удельный вес насильственных смертей несоизмерим. Да и предназначена ли наша земная юдоль для счастья? Или это всего лишь эксперимент над душою человеческой перед жизнью вечной? На этот вопрос каждый отвечает по вере своей.

          Поначалу Андрею Ионовичу пришлось нелегко. Виданное ли дело, за считанные годы сделать из охотников, воинов и язычников, затерявшихся в давно ушедших веках, земледельцев и христиан. И ничего у него не вышло бы без помощи самих галиндов. Люди давно хотели выйти к свету из дремучего леса, этой своеобразной резервации, чуть не ставшей для племени могилой. Роль жреца Альвы и его сына Имана, теперь отца Алексия и отца Илии, в христианизации новокрещенов невозможно было переоценить. Тяга настоятелей собора  Покрова Пресвятой Богородицы к свету Истинной Веры передалась их соплеменникам. Храм был открыт всегда, и всегда пытливые люди могли получить ответ на свои иногда наивные, а иногда - и сложные для осмысления вопросы. Частенько в храм заходил и сам патриарший стольник, послушать отцов-настоятелей. К обрядам он, бывший лютеранин, всегда относился с прохладцей, но постижение сути Учения Спасителя, которому ревностно посвятили себя Альва с Иманом, не оставляло его равнодушным.

          Очень быстро фон Йершов оценил, насколько благоволил ему Местоблюститель Патриаршего престола, когда послал к нему в вотчину своего дьяка, Ивана Алексеевича. Иванов был не только одним из образованнейших людей своего времени и все науки превозмог. Деловой хватке патриаршего дьяка позавидовали бы судьи многих Приказов. В считанные месяцы к приходу вотчинной церкви Андрея Ионовича были приписаны триста душ мужского пола с семьями. Знать галиндов испоместили в патриаршей области, всё честь по чести, никого не забыли. Другое дело, что кому-то досталось пятьдесят душ, а кому-то – десять, но всё обошлось без обид и распрей. Себя хитрый управитель тоже не обошёл. Упросил Хайнца испоместить его в Костино. Это была крохотная деревенька на берегу Москва-реки с четырьмя русскими дворами. Туда хозяйственный Иван Алексеевич приписал двадцать семей галиндов и построил своими силами, видимо, на честно наворованные в Крутицкой митрополии деньги, маленькую, но ладную деревянную церковь Воздвижения Креста Господня. С новоиспечённым боярином-вотчинником дьячина искренне сдружился. Тот вполне оценил прямоту этого внука думского дьяка. Иван Алексеевич, и в правду, не был похож на своего деда, одного из самых выдающихся интриганов Московии. А в науках Иванов смыслил столько, что Хайнц постоянно зазывал его к себе в Ватулу. Частенько они проводили вечера за неспешной беседой. Особенно патриаршего стольника интересовали математика, всякие инженерные премудрости и законы Московии, а уж тут Иван Алексеевич был настоящим знатоком.

          Отец Мишки-Лацита, Никита Михайлов, так и остался жить в Ватуле со своей ненаглядной Вентой. Именно благодаря этому мужику удалось в очень короткие сроки научить галиндов возделывать землю. Тороватый купчина был расторопен и ловок во всём. Казалось, что в Рузском уезде он знал каждого человека. Никита указал патриаршему стольнику крестьян, которые не просто были умельцами в своём деле, но могли научить других. Потомков таких людей назовут в конце XIX века кулаками, они составят становой хребет русского крестьянства. Андрей Ионович не жалел денег и вывез в Ватулу и деревни новоиспечённых помещиков много таких русских семей. Голяди он наказал слушаться их пуще хозяев. Уже на пятый год во многих местах лес был сведён, поля - распаханы, возделаны и давали вполне сносный урожай.

          С большим удивлением Хайнц обнаружил, что вовсе он не был рождён воином. Никто из людей воином не рождается. Даже в Германии, где тебе с раннего возраста объяснят, что убийство незнакомого и ничего лично тебе не сделавшего человека – всего лишь почтенное и всеми уважаемое ремесло. И чем большим профессионалом ты в этом ремесле станешь, тем больше общественное признание и почитание. Даже в Московии, где ценность личности и самой жизни человеческой стремится к нулю, а во главе угла всегда ставилось, чтобы Демон Московского государства, веками пожиравший всё вокруг себя, всё, до чего могла дотянуться его пасть допотопного монстра, постоянно насыщался и не оставался голодным. А Демон голоден всегда. Скалится он полудиким конём из бесплодной монгольской степи. Веет от него во все стороны жаром пыточных горнов и пожарищ, исходит от чудища смрад разлагающихся тел, человеческого мяса, крови, неубранных нечистот, перегара скверной местной водки. Вылупя вертикальные зрачки, Демон гулко, свирепо и ненавидяще рычит. В его рёве – гул огня и плач бесчисленных вдов, крик детей, живьём сгорающих в церквях, вой посаженных на кол и запарываемых кнутами, стоны умирающих от ран.

          Впрочем, нет ничего хуже привычки. И если большую часть своей жизни ты был профессиональным убийцей, - это уже не вытравить. Любой помещик должен по первому зову являться на смотр служилых людей конный, одоспешенный, оружный и с боевыми холопами. С конями, мечами и боевыми холопами у новоявленных помещиков хлопот не было. Фон Йершов не был настолько богат, чтобы снабдить новых патриарших детей боярских и их слуг доспехами и огнестрельным оружием. Однако он возился с ними несколько лет и учил их рейтарскому строю. К 1673 году патриаршая область могла выставить на смотр рать, из которой можно было составить вполне сносно обученный рейтарский плутонг.

          Через несколько лет Хайндрих почувствовал себя прирождённым хозяином на своей земле. Всё здесь ему было по нраву. И этот дремучий лес между верховьями Рузы и Москва-реки, и старая крепость Ватула, и эти люди, которых ему приходилось ценой огромных усилий вытаскивать из глубины веков в настоящее, откуда лежала уверенная дорога в будущее. Нравилось ему, что можно было говорить с ними на языке, который он знал ещё мальчишкой у себя в Ливонии. Настоящую радость доставляло ему обустраивать собственную вотчину и окрестные поместья. К русским мужикам, учившим галиндов крестьянствовать, он относился с искренним уважением, а общение с отцами-настоятелями и крутицким дьяком доставляло ему истинное наслаждение.

          Но ни в чём Андрей Ионович не был настолько счастлив, как в своей семейной жизни. Говорят, нет ничего сильнее любви с первого взгляда. Это довольно спорное утверждение автор преданий рода фон Йершов готов отстаивать с пеной у рта. Но скажем просто и кратко: патриарший стольник неожиданно встретил свою половинку, и не было никого счастливее на этой земле Хайнца-Андрея и Вельны-Елены. Очень скоро старый Дзидра стал дедом пяти горластых, долговязых и красивых девок. Все они в мать пошли, что обещало превращение Ватулы в ближайшем будущем в место, где живут пять сказочных красавиц на выданье. Счастливый отец не особенно помнил, какие имена были даны дочкам при крещении, и величал их, как жена положила - Айна, Астрид, Миа, Лайма и Яунвельна. Никаких иллюзий по поводу своей родовитости и боярства Хайнц не испытывал и предполагал, что его девчонки станут жёнами соседних помещиков. Можно было, конечно, попробовать выгодно пристроить их в Москву на Кукуй, но отец в них души не чаял и не желал отпускать далеко от себя.

          Единственно о чём сокрушался фон Йершов вместе со своим тестем, так это о том, что всё нет и нет наследника. Дзидра даже поругался с дочерью и заявил ей: «Не дочь ты мне, Дьяволица. Сама - ведьма, от лесного духа родившаяся, и мужу своему выводок ведьмежат наплодила». Неизвестно что повлияло на Елену Дмитриевну, может, и отцовские укоры, но в 1670 году появился на свет мальчик Йохан, Иван Андреевич, о котором, к моему глубокому сожалению, в родовых преданиях практически ничего не сказано. Известно только, что стал он офицером во 2-м Московском выборном полку солдатского строя, позже названном Бутырским пехотным полком, и провоевал всю Северную войну, дослужившись до майора. А жаль, времена ему выпали тяжёлые, но интереснейшие. Впрочем, мы несколько опережаем события.

                … … … … … … …

          После рождения малыша Йохана, Андрей Ионович с полным правом мог сказать, что он – самый счастливый человек на земле.  Патриаршая служба при Местоблюстителе престола Митрополите Павле, Патриархах Иоасафе Втором и Питириме не сильно утруждала Хайнца. Вся она сводилась к простым действиям – отвезти в какую-нибудь епархию или монастырь важную патриаршую грамоту да поучаствовать изредка в Церковном Суде от лица Предстоятеля. Впрочем, один из судов навсегда врезался в память стольника и послужил, как бы, прологом дальнейшим событиям.

          В начале августа 1667 года фон Йершов получил указ от Патриарха Иоасафа Второго доставить в Кремль на суд Большого Церковного Собора отлучённого от церкви суздальского попа Никиту Пустосвята, находившегося в заточении в Угрешском Николаевском монастыре.

          Историю пишут победители. Именно благодаря им священник из Суздаля Никита Константинович Добрынин известен нам, как Никита Пустосвят. Только немногие узкие специалисты по той эпохе знают, что и в Суздале, и в Москве, и до извержения из сана, и после люди называли страдальца за веру истинную Никитой Златоустом. При Патриархе Иосифе Никита Константинович активно участвовал в работе Кружка ревнителей благочестия, вместе с батькой Аввакумом Петровым, протопопом Лазарем и Стефаном Вонифатьевым исправлял церковные книги. Правда, напечатанные Кружком ревнителей благочестия книги сразу были подвергнуты новому исправлению, как только Владыко Никон стал Предстоятелем Московской Церкви. В 1659 году Никита Добрынин добрался до Москвы и подал донос об уклонении от православия на архиепископа Суздальского и Юрьевского Стефана, одного из основных ставленников Патриарха Никона. Оправданный церковным следствием Стефан отрешил Никиту от сана и грамоту об этом повелел дьяку читать на главной площади Суздаля. Златоуст изорвал грамоту, избил дьяка, публично проклял Стефана, как еретика, и написал Алексею Михайловичу челобитную, в которой подробнейшим образом расписал преступления архиепископа против Церкви. Свидетели подтвердили многие показания Никиты. Сам Владыко Стефан, вызванный в Москву на Церковный Собор 1660 года, во многих грехах сознался. За что и был прощён, но переведён со своей кафедры в Москву «для архиерейских священнослужений». Никиту же Собор не освободил от прещений, наложенных на него Стефаном. Тогда Златоуст принялся за сочинение богословской полемики под названием «Челобитная». Когда церковные иерархи узнали о её существовании в конце 1665 года на допросе с пристрастием дьякона Кремлёвского Благовещенского собора Фёдора Иванова, одного из Пустозёрских страдальцев, они конфисковали её со всеми ещё не разосланными копиями и поручили написать на неё опровержение Митрополиту Газы Паисию Лигариду и тайному ставленнику иезуитов Симеону Полоцкому. Лигарид славянских языков не знал, читал «Челобитную» только в латинском переводе Симеона Полоцкого и составил против неё 31 «отражение». Сам Симеон написал полемику «Жезл правления», где рассмотрел взгляды Никиты в 30 «обличениях». Мнение Симеона Полоцкого было всецело принято Церковным Собором 1666 года, на котором прочли в присутствии Добрынина его «Челобитную» с возражениями на неё. Прямо на Церковном Соборе «попытались вразумить» Златоуста – иерархи Церкви жестоко избивали его ногами. Никита вынес все побои и остался непреклонным в своих взглядах. Архиереев же жестокой критикой изобличил в невежестве и незнании Священного Писания. Такого отцы никонианской ереси пережить не могли, Добрынина расстригли, отлучили от церкви и бросили в кандалы в каменный мешок Угрешского монастыря, отпустив ему на питание в неделю два фунта ржаного хлеба и три кружки воды.

          Крепкие люди жили в ту эпоху. Крепкие, прежде всего, в вере своей. Богатыри – не мы. Семь месяцев прожил Никита Златоуст в леденящем холоде каменного мешка при таком щедром рационе. Но и этот стоик вряд ли протянул бы год. Спасло Добрынина то, что на глаза вечно метущемуся Алексею Михайловичу попалась его «Челобитная». Прочтя это выдающееся богословское произведение, царь задал вопрос Иоасафу Второму, что стало с попом-расстригой после суда. Узнав, что заточён Пустосвят в Угреше и скоро присоединится к сонму небесных обвинителей царя, попустившего на Московии  никонианскую ересь, повелел Государь провести повторный Церковный Суд над Добрыниным, уже в его присутствии.

          Вёз Андрей Ионович расстригу в Москву на телеге. Кандалы приказал со страдальца снять. После отдыха в Угрешском монастыре отец Никита не то, что сбежать, стоять не мог. Поразили Хайндриха глаза заключённого. В этом исхудавшем до костей и почти уже безжизненном теле всё ещё, благодаря Духу Святому, гнездился несгибаемый воин за Веру Христову. Обращался Златоуст к патриаршему стольнику смиренно и ласково, без злобы и вражды. Когда, уже выехав из монастыря, с раскольника сняли по приказу Хайнца кандалы, под ними были рубцы по живому ещё мясу. Много смертей и жестокостей видел фон Йершов за десять лет войны, но, увидев такие страдания за веру, поцеловал мученику руку и тихо сказал:

          - Вижу, отче, что свят ты. Помолись за меня и мою семью, и не будь мне мечом карающим на Страшном Суде.

          Повторный суд над Никитой Златоустом состоялся в Кремле «26» августа 1667 года в присутствии Алексея Михайловича. Был на этом суде и патриарший стольник Андрей Ионович фон Йершов. Снова зачитали «Челобитную» Никиты Добрынина. Снова зачитали «Жезл правления» почти явного иезуита Симеона Полоцкого с его тридцатью «обличениями». Бить Пустосвята в присутствии царя архиереи остереглись. Снова попытались его вразумить, и снова отец Никита спокойно и аргументированно показал им, как далеко они в ереси своей ушли от христианства, и как глубоко извратили суть Московского Православия.

          Обсуждать было нечего. Ждала Никиту Пустосвята (а для истинно русских людей – Златоуста) дорога в сонм Пустозёрских страдальцев вслед за батькой Аввакумом, отцом Лазарем, благовещенским дьяконом Фёдором Ивановым и соловецким иноком Епифанием. Но неожиданно заговорил молчавший до этого царь Алексей:

          - Измудрствовались вы, Владыки. Сами измудрствовались, и меня, грешного, попутали. Ничего уже понять не могу. Дозволь мне, Владыко Иоасаф, простого и бесхитростного человека послушать.

          В зале повисло напряжённое молчание. Неожиданно Алексей Михайлович обратился к мало кому из архиереев знакомому патриаршему стольнику:

          - Ты, Андрюша, всё слышал. И ты вёз Никитку из Угрешского монастыря. Стало быть, видел, какие жестокости претерпел человек за убеждения свои. Вот и скажи, что ты об этом думаешь, кто прав?

          Хайндриха словно молния ударила. Он встал, поклонился в пояс сначала Патриарху, потом царю.

          - Великий Государь! Одиннадцать лет я верой и правдой служил тебе в боях, от невзгод и ран не прятался, всех друзей, что привёл из Швеции, похоронил. И тебе, Владыко Патриарх, служу не за страх, а за совесть. Дозвольте рассказать вам, что стало с моей Землёй Отцов, когда не на жизнь, а на смерть пошли друг на друга лютеране с католиками. Не зря война эта называлась Тридцатилетней. Обезлюдела Германия, вряд ли половина народа в живых осталась…

          - Ты чего нам, немчура, про свою Неметчину талдычишь? – надменно прервал его Симеон Полоцкий. – Задал тебе вопрос Государь – так отвечай прямо, не юли.

          - Прости, Владыко, юлить я не собираюсь, иезуитскому зломудрию не обучен, - по зале прокатился зловещий шёпот. – Опустела Германия после Тридцатилетней войны. И я не хочу, чтобы моя новая Родина, где я корни пустил и полил их своей кровью, так же опустела. Не праведно Вы судите, Владыки! По-вашему получается, что кто не принял новин Никона, - тот еретик и смерти подлежит. А вот один из вас, архимандрит Чудова монастыря, говорил мне, что православное христианство – учение о любви к ближнему своему, а вовсе не руководство, кого, как и за что резать и жечь. Негоже богословские споры решать заточениями, да казнями. Вы мою новую Родину до раскола довели. А коли до религиозной бойни доведёте, - не взыщите и не гневайтесь. Хоть и сказал Господь: «И Аз воздам», но мзду свою вы не от него получите…

          Речь патриаршего стольника прервали негодующие крики.

          - Ты что, гнида ничтожная, забылся совсем?! – воскликнул сам Патриарх.

          - Да он ученик матушки Феодосии Прокофьевны! В Пустозёрск его! – кричало сразу несколько архиереев.

          - Окстись, Андрей Ионович! Что ты возомнил о себе, что Священному Церковному Собору указывать вздумал?! – такого от архимандрита Иоакима Хайнц не ожидал.

          Конец всеобщему негодованию положил Государь Алексей Михайлович:

          - А ну-ка, цыц, гусаки! Ишь, разгоготались! Любого заклевать насмерть готовы! Слушайте моё, Государево, решение по суду. Приказываю: Никитку Добрынина немедленно освободить. Возвращение в сан ему запрещаю, но разрешаю остаться в Кремле и подъедаться при Благовещенском соборе. Разрешаю ему на паперти проповедовать, и сам буду приходить его проповеди слушать.

          Архиереи замолчали, недовольные и поражённые. Но, видно, крепко они доняли Государя. Он продолжил, обращаясь непосредственно к Патриарху:

          - Владыко святый! Послушай меня и запомни хорошенько, что я скажу. А чтоб лучше запомнилось, говорю во всеуслышание при всех предстоятелях московских. Рейтара сего доблестного и в тяжких сражениях израненного я знаю уже четырнадцать лет и никогда из ока своего не выпускал. Ценю его не только за доблесть и за преданность Царству моему, но и за ум и прямоту. Если узнаю, что Андрейка мой пострадал от гнева твоего, - спрошу. И той же мерой отмеряно будет. Каждый месяц докладывай мне, как служится патриаршему стольнику под крылом твоим милостивым. Я всё сказал, почтеннейшие Владыки.

                … … … … … … …

          С тяжёлым сердцем возвращался тогда Хайнц в Ватулу. Мало что докатывалось до рузской и можайской глуши, бывшей ещё не так давно медвежьим углом Литвы. Но и туда доходили разговоры о расколе и о том, что Никон и его последователи своими книжными справами испоганили древлее православие. А коренная Московия клокотала.

          Маленький червячок никонианских книжных справ и следования благочестивым грекам заполз в яблоко Московской Православной Церкви и выхолостил его изнутри, превратив в гнездо дьяволово. Очень быстро никонианская ересь выросла в цезарепапизм, а вслед за ним потянулось на Москву украинство с его вечным тяготением к униатству. Братья иезуиты не остались в стороне, видя, что гибнет древлее благочестие, и засунули в некогда чистый источник свои грязные лапы.

          Не зря в 1664 году архимандрит Чудова монастыря, будущий Патриарх Московский и всея Руси Иоаким, активнейший и идейный сторонник никонианской ереси, сказал своему наивному другу Андрею Ионовичу: «Новой державе – новую веру. И новую Церковь, обновлённую, выстроенную, как полк перед боем. Чтобы была она главной опорой Государю, той силой, которая позволяет в жизнь воплотить все его задумки». У Дьявола много соблазнов. Не зря искушал он в пустыни Спасителя: «Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю её; итак, если Ты поклонишься мне, то всё будет Твоё». Но мудрый Христос ответил: «Отойди от Меня, Сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи».

          А у Алексея Михайловича, столь много сделавшего   для превращения Московии в ведущую европейскую державу опережающей модернизации, мудрости не хватило. Прельстила его возможность превращения Православной Церкви в ведущую силу и один из основных институтов Московского государства. Захотел он Церковь новую, обновлённую и выстроенную, как полк перед боем. Возжелал он возрождения Византии под своим скипетром. Вот и попал, несмотря на все свои добрые устремления, в дьяволовы сети. Забыл Государь, что Церковь Христова – не от мира сего и князю мира сего не должна быть подвластна.

          Маленький червячок никоновской ереси постепенно превратился в кинжал, поразивший в самое сердце древлее благочестие, а потом и в меч, разрубающий напополам народ и страну.

          Впрочем, Андрея Ионовича в его хрустальном рузском захолустье все эти раздумья бередили и мучали только пока свежи были воспоминания о страдальце за веру истинную Никите Златоусте. Покуда не наступил проклятый 1674 год.

                … … … … … … …

          «19» апреля 1673 года отошёл в мир иной слабый, болезненный, вечно метущийся, заступавшийся перед царём за боярыню Феодосию Морозову и её сестру княгиню Евдокию Урусову Патриарх Питирим. Ещё во время его патриаршества всеми церковными делами управлял Митрополит Новгородский и Великолукский Иоаким, бывший настоятель Чудова монастыря. При немощном Патриархе Питириме и стареющем и  выжившем из ума царе (а чем ещё объяснить его женитьбу на «достойной» представительнице поганого рода Нарышкиных?) Митрополит Иоаким сосредоточил в своих руках такую власть, что «26» июля 1674 года фактически самолично возвёл себя на Патриарший Престол. Титуловался он не иначе, как «Милостью Божиею Патриарх царствующего великого града Москвы и всея России и северных стран». Сама скромность во плоти, что сказать…

          А в начале августа 1674 года Иоаким прислал в Ватулу гонца с короткой грамотой: «Верное чадо моё духовное, Андрей Ионович! Предстоят нам дела сложные, тяжёлые, но великие. Повелеваю тебе, не мешкая, прибыть ко мне в Кремль. При себе имей верных ратных людишек десятков пять, конных, одоспешенных и оружных. Любящий тебя, твой крёстный отец, милостью Божиею Патриарх царствующего великого града Москвы и всея России и северных стран Иоаким».

          Наивная Вельна, после того, как Хайнц прочёл ей послание, отреагировала со всей свойственной ей непосредственностью:

          - Вот какой у меня муж! Не простой боярин, а крёстный сын самого Верховного Жреца русов! Скоро будет он в Московском Царстве…

          - Дурька ты, дурька! Мудрая ты моя птица Дурында! – Хайндриху вовсе не интересно было знать, кем он скоро станет в Московском Царстве. – Ивана Петровича Савёлова, брата моего названного, храброго офицера и истинного христианина, спасая которого мой родной брат Калев погиб, нет уже давно. Есть Патриарх Московский и всея Руси Иоаким, милостью Божиею. А сей зверь лютый готов всю Московию в религиозную войну ввергнуть и кровью залить. Вот так-то, мудрая моя птица Дурында! Подальше бы нам держаться от таких родственников.

          На счастье Андрея Ионовича в день, когда прискакал гонец от Патриарха, гостил в Ватуле его шурин Валт, тот самый Василий Дмитриевич Стольников, с которого начинаются поколенные росписи этого столбового дворянского рода. Он как раз стращал племянниц и маленького Йохана, изображая медведя, когда Хайнц отозвал его в сторону.

          - Брат, скачи, не медля, по всем поместьям. Передай всем, кроме Ивана Алексеевича, чтобы явились ко мне в Ватулу на исходе третьего дня конны, одоспешены, оружны, со всеми своими боевыми холопами и с провиантом на месяц.

          - Что-то случилось, брат Андрей?

          - Сказать «случилось» – ничего не сказать. Ты собирайся тщательней всех. Будешь моей правой рукой. Да вот ещё что… Первым делом скачи в Костино и передай Ивану Алексеевичу, что его жду у себя уже сегодня вечером. В поход ему – не собираться, но у меня пусть будет ещё до заката солнца.

                … … … … … … …

          Вечером того же дня в зале, где раньше проходили советы племени, за кувшином медовухи собрались патриарший стольник, его тесть Дзидра и бывший патриарший дьяк Иван Алексеевич Иванов.  Хайнц протянул Алексеевичу грамоту Иоакима. Тот прочёл её вслух и присвистнул:

          - Дела! Ох, боюсь я, Андрей Ионович, что Ирод этот новоявленный пошлёт тебя Соловецкий монастырь усмирять!

          Изрядно постаревший за эти годы Дзидра, неплохо выучивший русский язык, промочил горло медовухой и спросил бывшего патриаршего дьяка:

          - Ты говори так, Алексеич, чтобы и я понимал. Что такого страшного в этой грамоте? Что за Соловецкий монастырь и где он находится?

          - А тут и понимать нечего, батюшка Дмитрий Фёдорович. После Тринадцатилетней войны воев не осталось. А кто уцелел к Андрусовскому перемирию, тех решили под Чигирином добить. Это ещё спасибо надо сказать Иоакиму окаянному, что он тогда Хайнца вытащил, а то и ему где-нибудь в Литве местечко в сырой землице нашлось бы. Царь под старость из ума выжил. Как Марья Ильинична, голубушка, преставилась, Царствие ей Небесное, он на бл@ди нарышкинской женился, она теперь им и верховодит, не до Царства ему. Чую, скоро она его ухайдачит. И змеёныша уже родила – наплачемся мы ещё! А страной всей Иоаким теперь управляет. Ему бы пример со старых патриархов и митрополитов брать, в милосердии изощриться, да куда?! Патриарх Никон, что в заточении сейчас в Ферапонтовом монастыре, разорение в Церкви и стране по тупости своей да по великому своему чванству наделал. Иоакима же тупым никак не назовёшь. Знает, сатанинское отродье, что творит, умён не в меру. Страну в религиозную войну ввергает. А воевать-то уже и некому. Святые старцы на Соловках взбунтовались против никоновской ереси. Пять лет их увещевать пытались – они ни в какую. А теперь этот антихрист Иоаким настоящую власть получил, вот и решил их извести по-настоящему. Ты, Дмитрий Фёдорович, спрашиваешь меня, где эти Соловки находятся? На севере они, на Белом море. Туда добраться и оттуда вернуться – уже остаться бы живым. А служилых людей, ни по отечеству, ни по прибору, уже нет, последние остатки доскребают под Чигирин. Вот я и боюсь, не пришлось бы твоему зятю соловецких старцев усмирять. Монастырь тот – крепость мощная. И дух у монахов крепок – будут за истинную веру стоять до последнего.

          Старый Дзидра от такой истории только за голову схватился:

          - Ну, а ты, сынок, что молчишь? Скажи нам что-нибудь.

          - А что говорить, отец? На одного Бога теперь уповаю, - от волнения Хайнц перекрестился по-лютерански, слева направо. – Может, от Соловков Он меня и убережёт. Но, сам пойми, милостью Божией Патриарх, чай, не на блины меня зовёт. Поэтому, слушайте меня, отцы, и ты, тестюшка, и ты, Алексеич. Не выполнить Патриарший приказ я не могу, такова моя служба. Но бывают такие приказы… Я всё же воин, а не каратель. А коль не исполню службу – тут и конец моему боярству. И на Алексея Михайловича теперь рассчитывать нечего. Прав Алексеич, великим он был Государем, да к концу своего правления головушкой скорбен стал.

          - Ты уйдёшь в поход, а нам с Алексеичем и с Вельной что делать? – совсем сокрушённо спросил Дзидра.

          - Сразу после того, как я выступлю с отрядом, ты, Иван Алексеевич, принимай управление хозяйством всей патриаршей области. Ты, батюшка, ведьмочку и ведьмежат моих береги. Да посмотри, что со старой крепостью, не надо ли где подлатать. Если я за два месяца от сего дня не вернусь, - собирай всех оставшихся в вотчине и в поместьях галиндов и русских, кто держать луки да мечи может. А Лацита в Рузу пошли. Если придёт войско Ватулу воевать, он успеет предупредить. Лучше, отец, со славою пасть, чем жить на коленях.
   
                … … … … … … …

          Поместная конница патриаршей области вышла из Ватулы «08» августа, сам Хайнц, восемь патриарших детей боярских и пятьдесят боевых холопов. Погода стояла отменная, кони бежали резво. К исходу второго дня отряд вошёл в Кремль. Когда фон Йершов допустили в Патриарший дом, и он поднялся в Крестовую палату, Иоаким, с которым они не виделись со времён суда над Никитой Златоустом, диктовал дьяку послание царю.

          - Которые раскольщики Святой Церкви противятся, и хулу возлагают, и в церковь и к церковному пению и к отцам духовным на исповедь не ходят, и святых тайн не причащаются, и в дома свои священников со святынями и с церковной потребой не пускают, и меж христианами непристойными своими словами чинят соблазн и мятеж, и стоят в том своём воровстве упорно: и тех воров пытать, от кого они тому научены, и сколь давно, и на кого они станут говорить, тех оговорённых людей имать и расспрашивать и давать им меж себя очные ставки, а с очных ставок пытать; и которые с пыток учнут в том стоять упорно ж, а покорения Святой Церкви не принесут, и таких, за такую ересь, по троекратному у казни допросу, буде не покорятся, жечь в срубе и пепел развеять. Записал, Федька?

          Дьяк подобострастно кивнул головой.

          - Пиши дальше. А буде кто у казни обратятся и принесут к Святой Церкви повиновение, и обещаются с чистым намерением так не делать: и таких посылать в большие монастыри и держать их в тех монастырях под началы, в великом бережении и за крепким караулом, и давать им хлеба и воды по мере, и приставливать к ним добрых и искусных старцев, и велеть их приводить в церковь Божию ко всякой церковной службе, также и к келейному правилу, и смотреть за ними со всяким прилежанием, каково тех противников к покаянию обращение, и совершенно ли они церкви Божией повиновение приносят, и нет ли в них какого лукавства, чтоб они лукавством своим и лестным обращением от заточения не отбывали, и потому что многие притворством своим и лукавым обращением выманивались и уходя из монастырей в иные места чинили противности горше первого; и буде которые совершенно от той злобы отстанут и Святой Церкви приобщатся истинным намерением и чистой совестью, и таких, по подлинному свидетельству, из-под началов свобожать; а буде которые из них похотят постричься, и их постригать в тех же монастырях; а буде которые постричься не похотят, а жен и детей у них нет, и тем быть в тех же монастырях до кончины живота своего неисходно, чтоб они, вышед из тех монастырей, с прелестники в сообщении не учинились и на прежнюю злобу не обратились; а у которых есть жены и дети, и тех давать на поруки, чтоб им впредь такой прелести не держаться, и с раскольщики не знаться, и учения их не слушать, и в дома к ним не входить, и к себе не пущать, да над ними того ж всего велеть надсматривать отцам их духовным; а буде они были в тех монастырях, или вышед из монастырей из-под начала, объявятся в прежней своей злобе, a покорение у казни приносили лестно, и таких казнить смертью. Которые прелестью своей простолюдинов и их жен и детей приводили к тому, чтоб они сами себя жгли: и таких воров, по розыску, за то их воровство, что от их прелести люди жглись, жечь самих. Всё записать успел?

          - Всё, Святейший Патриарх.

          - Чтоб письмо сие завтра же утром было у Государя Алексея Михайловича в Коломенском.

          Дьяк проворно выбежал из Крестовой палаты. Патриарший стольник подошёл пол благословение.

          - Благослови, Владыко Святый!

          Патриарх Иоаким благословил его так высокомерно и напыщенно, что Хайнц не сумел себя сдержать:

          - Вот уж никогда я и в мыслях не держал, что рейтар моей учебной роты станет милостью Божиею Патриархом царствующего великого града Москвы и всея России и северных стран!

          Иоаким пропустил эту шпильку мимо ушей, а, может быть, в величии своём и не слышал собеседника.

          - Хочу я, Андрей, чтобы ты мне службу сослужил сложную, почти невыполнимую. Да не знаю теперь, можно ли тебе доверять?

          - Отчего же нельзя, Владыко Святый? Всё, что поручали мне на службе Патриаршего престола, исполнял я в точности, всегда делал несколько больше, чем от меня требовалось.

          - Не понравилось мне слово твоё на суде церковном над Никиткой Пустосвятом. Если бы не ты, сидел бы он сейчас в земляной яме в Пустозёрске. Но сказал ты измышленное прельстительное слово Царю, а Государь тебя послушал. Вот Никитка и смущает до сих пор Москву. Уж не знаю, чем он Алексея Михайловича приворожил. Сам-то ты ещё в раскол не подался?

          - Я верный сын Матери-Церкви и твой крёстный сын, и Государю нашему служу не за страх, а за совесть. Повелевай, Владыко, - выдавил из себя Хайнц, видя, что дело принимает скверный оборот, а в голове пронеслось: «Господи, на всё воля Твоя, только не на Соловки!»

          - Хорошо. Дам тебе случай исправиться. Но учти, не сослужишь службу эту – лучше сразу прямиком в Ливонию свою поганую отправляйся.

          - Исполню всё и даже больше, чем можно исполнить.

          - Тогда слушай, сыне, и запоминай крепко. В девяноста верстах на юго-восток от Москвы местность лежит, что Гуслицами прозывается. Заселены эти Гуслицы редко. Всего там сорок шесть сёл да деревень. Самые крупные из них – Ильинский погост, Селиваниха, Равенское, Шувоя и Хотеевичи. Как начался раскол, потекли туда еретики поповского согласия из Москвы. Возглавил их беглый монах Иосиф из Ново-Спасского монастыря. Он неподалёку от Хотеевичей скит основал, а себя игуменом объявил. Так и называется сей разбойничий вертеп – «Иосиф на камне».

          Много куда раскольщики бегут – и на север, поближе к Соловкам, Олонцу да Обонежской пятине, и в Верхневолжский край, на Керженец, и на Дон с Тереком, и на Камень, и за него уже забрались. А эти решили под самым стольным градом обосноваться. Перебить бы их всех разом за такую дерзость, а их лжепопов со лжеигуменами – в срубах сжечь. Да незадача приключилась. Слишком много их в этих Гуслицах набралось. И ладно бы туда одни простолюдины бежали. Много туда подалось еретиков из боярских родов после того, как показал Алексей Михайлович на боярыне Морозовой с княгиней Урусовой, что от кары великой проклятых двоеперстцев ни свойство, ни родство не спасёт.

          И всё бы ничего, если бы недавно к гуслякам сам Рюрикович не пожаловал. Пришёл туда князь Пётр Петрович Мышецкий. С собой привёл целую сотню дворян своих да боевых холопов. Ты сколько, Хайндрих, с собой служилых людей прихватил?

          - Восемь патриарших детей боярских и пятьдесят боевых холопов. Все на конях, при доспехах и оружны мечами, луками и пистолями. Все обучены рейтарскому строю и кирасирскому.

          - Сам лично обучал?

          - Семь лет обучал, Владыко. Из них хороший плутонг получился бы.

          - Ну, раз сам, думаю, справитесь. Я к тебе своего благоволения не утратил и считаю, что ты один из лучших кавалерийских офицеров Московии. Слушай и запоминай, что прикажу. Из Москвы выступайте немедленно, сегодня же. Иди прямо в Хотеевичи. Рядом с ними найдёшь этот скит раскольничий, «Иосиф на камне». Всех, кто будет в нём, - пленить и ко мне в Кремль на Патриарший двор для суда привести. Это в перворядь. Вслед найдёшь, где княжонок Петрушка Мышецкий обитает. Сколько ты людей из его рати побьёшь – Божий промысел, хоть всех иссеки. А самого князя Рюриковича, Петра Петровича, - в кандалы, да на Государев суд за воровство. Коли службу эту справишь, Андрей свет-Ионович, - снова при Патриаршем престоле в фаворе будешь.

          - Не сомневайся, Владыко Святый, - Хайнц подошёл под благословение, поклонился в пояс и вышел из Крестовой палаты.

          На этот раз в Чудовом монастыре ночевать не пришлось – приглашения не было. Пришлось рати Андрея Ионовича приютиться на постоялом дворе в Земляном Городе.

                … … … … … … …

          Ох, и не обрадовался настоятель церкви Благовещения Пресвятой Богородицы в Хотеевичах, поп Паисий Васильев, когда под вечер на его двор въехал большой отряд конных вооружённых людей, разговаривавших меж собой на странном и непонятном ему языке.

          - Здрав будь, отче! – обратился к нему один из них, весь в латах и в чуднОм невиданном шлеме. – Я – патриарший стольник Андрей Ионович фон Йершов, а это отряд мой, патриаршие дети боярские. Как жену-то твою звать?

          - Матушка Анастасия, - ответил совершенно опешивший священнослужитель.

          - Вот, пусть матушка Анастасия покажет помощнику моему, сыну боярскому Василию Дмитриевичу, где лошадей напоить, а людей моих на ночлег разместить. Мы люди не гордые, и в сенях, и на дворе спать можем.

          Сам же Хайнц слез с коня и зашептал на ухо Валту по-галиндски:

          - Ты, брат, вокруг поповского двора караулы поставь. И чтоб люди на караулах глаз не смыкали, не то – перережут нас здесь, как поросят.

          А вслух обратился к отцу-настоятелю:

          - Как звать тебя, отче?

          - Отец Паисий, сын Васильев.

          - Пойдём-ка мы с тобой, отец Паисий, в святую церковь, помолимся вдвоём по-братски.

          Тут настоятель понял, что смерть пришла к нему с этими железными всадниками, неминуемая и лютая. Хорошо, если просто зарубят, но, скорее всего, лёгкого конца не жди, предстоит ему купель огненная. Ещё десять лет назад был он рукоположен возле самых стен Земляного Города, в Воротниках. Новины никоновы молодой поп терпел и пытался подстраиваться под них до самого Большого Московского Собора, наложившего клятвы и анафемы на старые книги и обряды, а заодно объявившего всех их сторонников еретиками, смерти повинными. Погрузил отец Паисий на телегу свои нехитрые пожитки, посадил на неё матушку Анастасию с тремя маленькими ребятишками и отправился в Коломну. Слухи о гуслицкой вольнице ползли уже тогда по Москве.

          Добравшись, беглый поп упал в ноги епископу Коломенскому и Каширскому Мисаилу, только что назначенному Большим Московским Собором на долго вдовствовавшую после первомученика за веру истинную, епископа Павла, кафедру. Пришлось врать Паисию безбожно. Наплёл он Владыке Мисаилу, убеждённому никонианцу, что сбежал он из Воротников не из-за приверженности к старым обрядам, а из-за гонений стрелецкого Головы, в ведении которого эта московская застава находилась. И сам напросился в Хотеевичи, где стояла деревянная церковь Благовещения Пресвятой Богородицы. Новоиспечённый епископ Коломенский артачиться не стал – в проклятых Гуслицах почти все церкви стояли без пения, попов, служивших по новым книгам и новым обрядам, местные жители избивали и изгоняли. А тут молодой дурачок сам напросился.

          Отец Паисий ввёл патриаршего стольника во храм. Андрею Ионовичу бросилось в глаза: все иконы – старого письма, восьмиконечный крест и древние требники  на солее.

          - Как Крестные Ходы свершаешь, отец Паисий?

          Поп уже смирился  со своей участью и приготовился к мученической кончине за веру истинную, поэтому ответил твёрдо и прямо:

          - Посолонь, вестимо, боярин. Мы за Солнцем, за Христом идём, а не супротив Него.

          - Только за эти слова, да за крест восьмиконечный на амвоне должен я тебя взять в кандалы и доставить на Патриарший двор в Кремль. А новый  Патриарх на расправу лют – гореть тебе, отче, в срубе. Но есть одно препятствие…

          Хайндрих истово осенил себя двумя перстами на икону Богородицы слева от Царских врат. Остолбеневший поп посмотрел на него ничего не понимающими глазами.

          - Я, отец Паисий, никоновской ереси не приемлю. Святое крещение принял по древлему обряду, его и держусь. Но и ты меня пойми. Я служилый немец, на Москву много лет назад пришёл. И воевал за Государя и за веру православную девять лет. Честно воевал, от вражеских мечей да пуль не прятался. Но сам пойми, куда мне податься? У меня только и есть, что эта служба. А возвращаться из Московии  мне некуда. Я бы мог начать стращать тебя, ибо власть мне дана великая. Только не стану, не по-божески это. Помощь мне твоя нужна. Пособишь?

          - Коли брат ты мне во Христе, - помогу. Поклянись.

          Хайндрих снова осенил себя крестным знамением двоеперстно.

          - Что тебе нужно, боярин? Разобьюсь, а помогу.

          - Знаешь ли ты, отче, благочестивого князя Петра Петровича Мышецкого?

          - А не предашь, боярин?

          - Вот те крест святой.

          - Все Гуслицы знают князя Петра, помогай ему Господь. Он наш заступник перед властью антихристовой. Что тебе от него надобно?

          - Мне нужно с ним встретиться, отец Паисий. Встретиться один на один, где-нибудь рядом с Хотеевичами.

          - Не простую службу ты мне задал, боярин. Но для брата во Христе всё сделаю.

          - Сколько тебе времени понадобится, чтобы нас свести?

          - Выйду завтра засветло. На исходе третьего дня жди.

                … … … … … … …

          На следующий день Хайнц с Валтом прихватили с собой выросшего и возмужавшего Мадара, Макара Дмитриевича Ганцова, и отправились купать коней. Неподалёку от Хотеевичей река Нерская, быстрая, узкая и обрывистая, широко разливается и замедляет своё течение. Яро жарило августовское солнце, белоснежные облака, изменяясь на лету, плыли, как кораблики, в мечту. Пряный воздух был круто замешан на травах, пёстрым ковром покрывавших прибрежный луг. Лошади, замученные слепнями, блаженствовали в прохладной воде Нерской, а основатели родов фон Йершов, Стольниковых и Ганцовых вели неспешный разговор на русском языке. В галиндском не было тех понятий, о которых они говорили. Затеял его Мадар, отличавшийся любопытством и болтливостью:

          - Хочу спросить тебя, брат. Вот, жрец Альва говорил…

          - Не жрец Альва, балбесушка, а отец Алексий.

          - Ну, да. Отец Алексий говорил, что правильно креститься по старому обряду, ибо не Святая Живоначальная Троица искупительную жертву за всё человечество на Кресте принесла, а Господь наш Спаситель. Ты как думаешь, Хайнц?

          - Я, Мадар, прочёл всё священное писание, и Ветхий Завет, и Новый. И нигде там о Святой Живоначальной Троице ни слова не сказано. Прав здесь отец Алексий. И не случайно в двоеперстии средний палец, а он у всех побольше будет, чем указательный, - человеческая природа Христа, а указательный – Божественная.

          - А вот ещё. Отец Алексий говорит, что Крестный Ход проводить в противосолонь – кощунство, ибо за Спасителем идём, а не супротив Него. А Христос есть наше Солнце.

          Андрей Ионович усмехнулся, вспомнив вчерашний разговор с отцом Паисием:

          - Да ты у меня, братик, готовый раскольник! Хотя по уму именно так и получается.

          - А ещё отец Алексий говорит, что дело не в обряде, а в том, чему приходил учить Спаситель.

          - Отец Алексий – один из самых мудрых людей, коих я знал. Христианство без понимания Учения Христа – это уже не вера, а обрядоверие.

          - Во, разговорились, два умника, старый да малый, - вставил своё веское слово Валт, которому Хайндрих точно обозначил цели их похода на Гуслицы. – Ты лучше расскажи, Хайнц, как ты собираешься патриаршую службу справить.

          Андрей Ионович задумался надолго.

          - Помнишь, Валт, я тебе сказывал, каким человеком был Иван Петрович Савёлов, пока в церковные иерархи не подался? Страшная это штука – власть. А тут не просто власть, власть духовная. Корёжит она человека, извращает и предаёт в лапы Дьяволу. Разве мог я когда помыслить, что из моего брата названного Ваньки, доблестного офицера и истинного человеколюбца, такое чудовище получится? Но люди меняются со временем, и меняются страшно. Попомни мои слова, если на Московии дойдёт до войны между старообрядцами и никонианами, - это чисто Патриарха Иоакима заслуга. Патриарх Никон – тупой и необразованный поп из-под Нижнего. Груб, чванлив и властолюбец. Сам в ничтожестве своём не понял, что сотворил. Митрополит Крутицкий Павел – хороший был пастырь и добрый человек. Иоасаф Новоторжец – всего лишь один из помёта Никона, а имя им – легион, больше нечего о нём сказать. Патриарх Питирим – Иуды Искариота потомок, да Бог его покарал ещё на земле. А Иоаким – страшный человек. Деятелен, образован и умён. Вот, только ум у него сатанинский и на сатанинские свершения настроен…

          - Это всё слова, Хайнц, - перебил шурина Валт. - Делать-то что собираешься? У тебя выбор невелик. Исполнишь службу – сам себя поедом сожрёшь потом. А не исполнишь – тут не только без вотчины, без головы можно остаться.

          - Всё правильно понимаешь, братец. Только ведь и я не просто так языком чесал. Трудно человеку выйти на поединок с самим Сатаной. А я уверен, что Дьявол в Иоакима вселился и им верховодит. Изначально обречён человек на поражение в этой схватке своей бесхитростностью и простотой. Ну, где тягаться с изощрённым и умудрённым супостатом, перевирающим правду, добавляющим в свой сосуд истину по каплям и получающим в конце чудовищное, но убедительное враньё. И уж конечно, главной частью этой алхимии будут безупречные и стройные доводы. Но вот ведь беда! Я обязан в этой схватке победить. Не сдюжу – конец и мне самому, и Вельне с детьми. А тебе с Мадаром, если удача сильно улыбнётся, ничего, кроме участи боевых холопов, не светит. Поэтому придётся мне стать хитрее и мудрее Сатаны, а во лжи его превзойти. Не знаю, простит ли меня Господь. Но если не выпутаемся из беды этой лютой, - сам себя не прощу.

                … … … … … … …

          Отец Паисий обернулся быстро, уже к исходу второго дня. Путь ему, видать, выдался нелёгкий.

          - Ну, что, отче? Нашёл князя Мышецкого?

          - Князь Пётр согласен встретиться с тобой. Только на встречу он с оружными людьми придёт. Не такой он легковерный, как я. Сказал, что слугам антихриста доверять нельзя. Лесть и ложь – их главный меч.

          - Прав княже. Так оно и есть. Я же пойду на встречу один. Отведёшь меня?

          - В полночь пойдём, боярин.

          На эту встречу Хайндрих делал большую ставку. Клан князей Мышецких был привержен старой вере, подвергался гонениям и казням, вотчины их конфисковывали. Доступ князьям на царёву службу закрыли. Кто-то из них в Литву подался, кто-то возглавил шайки разбойников. Но были среди верховских Рюриковичей и последовательные идейные борцы с никонианством и утвердившейся в последние четыре года на Московии системой государственного террора. Князь Пётр Петрович был самым известным из них. Славился он своим благородством, чуткостью к бедам простого люда, непокорностью и непримиримостью. Хайнц твёрдо решил идти один и пешим. Из оружия он взял с собой только рейтшверт, одоспешиваться не стал.

          Вокруг Хотеевичей испокон веков рос протянувшийся на много вёрст вокруг девственный сосновый бор. Сосны-исполины росли прямо на песке, а песок был покрыт, как персидским ковром, толстым слоем мхов. Через каждый шаг под ногами слышался сочный хруст – боровики сидели на мхах россыпью. Силуэты вековых деревьев, светлячки, неясные тени ночных птиц да августовское чёрное небо, всё усеянное мириадами звёзд, - вот и всё, что было видать. Хайнц дивился, как в этом полуночном царстве отец Паисий безошибочно выбирает нужную тропу. Наконец, поп привёл его к глубокому оврагу, склоны которого поросли исполинскими соснами. Внизу овраг раздавался в полянку. Посреди неё горел большой костёр, вокруг него на упавших стволах сидело с десяток вооружённых людей, в стороне спали, пофыркивая, стреноженные кони. Искры костра взмывали в ночное небо и смешивались с яркими августовскими звёздами.

          Отец Паисий подвёл патриаршего стольника к одному из сидящих вокруг костра:

          - Вот, князь Пётр, тот самый странный немец, что по твою душу пожаловал.

          Фон Йершов с достоинством поклонился:

          - Здравствуй, князь Пётр Петрович. Просил тебя о встрече один на один, а ты с собой людей привёл. Воля твоя. Я пришёл сам-перст, без доспехов. Разговор у меня к тебе важный. Всё же прошу тебя говорить без лишних ушей, разве что отец Паисий пусть при нашей беседе присутствует.

          - Ну, мил человек, негоже людей ночью от костра прогонять. Давай, в сторонку отойдём. Гляжу, у тебя рейтарский меч на боку. Ну, так и я – при сабле.

          Они отошли на край полянки и присели на сосновые чурбаки. Мышецкий испытующе посмотрел на Хайндриха:

          - Ну, мил человек, назови себя да поведай, что сюда привело.

          - Зовут меня Андрей Ионович фон Йершов. Я служилый немец из Ливонии, патриарший стольник. Пришёл в Гуслицы с отрядом патриарших детей боярских в шестьдесят человек. Имею приказ от Патриарха Иоакима.

          - Подожди, подожди… Словами сыпешь, что горохом. И все слова твои сомнительны. Если ты ливонский немец, почему на нашем языке говоришь лучше меня? Что-то никогда я не слыхивал, чтобы служилые немцы при дворе Патриаршем подвязались. Как это объяснишь? Коли знаешь, кто я такой, и по имени отчеству меня величаешь, зачем рассказываешь о приказе Иоакима Окаянного? Смерти ищешь? Да вот ещё отец Паисий сказывал, что ты не просто нашей веры, а древлего благочестия держишься. Что-то я не встречал среди немчуры, которой много на Московии развелось, истинно православных людей. Ты уж объяснись, чтоб не брать мне грех на душу.

          Хайнц и сам понял, что своим рапортом поставил Мышецкого в тупик.

          - Сомнения твои, понимаю, княже. Да, видно, судьба у меня такая, с коленцами. Слушай. Был я шведским рейтарским лейтенантом. В 1650 году вместе с несколькими ротмистрами своего полка сбежал на Московию от утеснений, которые шведы ливонским немцам чинили. Сбежал, и весь свой плутонг с собой привёл. Определили меня в рейтарский полк Исаака ван Бокховена учебной ротой командовать. Там и познакомился с Патриархом Иоакимом. Он тогда простым рейтаром был, можайским дворянином Иваном Петровичем Савёловым. Тринадцатилетняя война началась. Меня командиром эскадрона, майором, в рейтарский полк Филиппа Исааковича Фанбуковина…

          - Знаю этот полк, - прервал Хайнца князь Мышецкий. – Нет ему среди рейтар московских равного по доблести.

          - Ваньша Савёлов, побратим мой, тогда капитаном служил в солдатском полку Юргена фон Гутцов. Под Шепелевичами полк сей геройский совсем погибал под литвинскими ударами. Я и бросил свой эскадрон ему на помощь. Ваньшу-то удалось спасти, кто теперь знает, к добру, нет ли. Да в той контратаке брат мой родной, Калев фон Йершов, голову сложил. И не он один. Друзья мои, Берндт фон Виззен, Лембит и Меелис Сеппы, Фриц Берг, там же легли. Большое душевное потрясение, княже, я тогда пережил. Вот и крестился в православие по старому обряду. А знаешь, кто у меня крёстным отцом был?

          - Так диковинно поёшь, боярин, что и предположить боюсь. Неужто  сам наш Государь, Алексей Михайлович?

          - Не угадал, Пётр Петрович. Крестным отцом у меня – капитан Иван Савёлов.

          Князь Мышецкий аж присвистнул.

          - А ты не удивляйся, княже. Он тогда совсем другим был – праведным, верным, человеколюбцем. Сатана его взял в оборот после того, как он в 1655 году в иноки подался. Взял в оборот, да и вселился в него окончательно. А я провоевал десять лет, и мне бы в сырой литовской землице место бы нашлось, если бы в 1664 году Патриарх Иоаким, он тогда ещё был архимандритом в Чудовом монастыре, из этого ада меня не вытащил.

          - Чудны дела Твои, Господи! Как тут не поверить, что неисповедимы пути Твои! Кажется, становится понятно, как ты в патриаршие стольники попал. И всё же, Андрей Ионович, поведай, как ты предстоятельские службы правил.

          Пришлось Хайнцу и о последних десяти годах своей жизни рассказать в основных моментах. И о крещении голяди, и о церковном суде в присутствии царя над Никитой Пустосвятом. Когда фон Йершов закончил, князь Пётр Петрович  молвил ему уже с доверием:

          - Немыслимо, чтобы по промыслу Божьему судьба человеческая такие коленца выписывала. Никогда бы я не поверил тебе, боярин, да своим людям приказал бы тебя убить. Видать, Бог послал тебе ангела-хранителя на таких опасных излуках. Никита Златоуст его зовут. Теперь понятно, о каком праведном воине земли германской Хайндрихе он на папертях московских церквей проповедует, когда о своём суде рассказывает. Так и говорит, что если бы не ты, - быть ему в земляной яме в Пустозёрске вместе с батькой Аввакумом и другими страдальцами. Теперь верю тебе. Ну, сказывай, Андрей Ионович, с какими приказами тебя Иоаким Окаянный в Гуслицы послал.

          - Должен я, княже, скит раскольничий «Иосиф на камне» найти, скит – сжечь, а всех насельников его на патриарший суд в Кремль привести. Тебя, Пётр Петрович, должен я изловить, всех твоих воинских людей перебить, а тебя самого в кандалах на Государев суд доставить.

          - Пугаешь ты меня своей прямотой, боярин. Видать, на войне с ляхами и литвинами совсем смерти бояться перестал. И как же ты мыслишь эти приказы исполнить?

          - Смерти я, князь Пётр, как раз очень страшусь. Жизнь постаралась веру мою расшатать, да и не думаю я, что в сонме праведных окажусь. Да и нельзя мне пока умирать – детишек у меня шестеро. Без  меня – пропадать им. Поэтому просьба к тебе великая. Не гневайся, а постарайся её осмыслить.

          - Ну, мил человек, я, чай, не князь Тараруй-Хованский. Умишком Боженька не обидел, как порох не вспыхиваю. Говори.

          - Если Патриарху что-то втемяшилось в голову, он это просто так не оставит. Деятелен и настойчив. Судьба Гуслиц предопределена. Пришлёт он сюда большой воинский отряд. Чтобы своё самолюбие и гордыню потешить, соберёт полка два стрелецких и сотен пять поместной конницы, которых сейчас под Чигирином не хватает, а цели своей достигнет. И что остаётся тебе? Всем ты известен, как заступник простого люда православного. Стало быть, сложишь голову со своими дворянами за Гуслицы. Другого исхода не вижу.

          - Да, голову свою хотелось бы ещё поносить, а никонианцам окаянным крови бы попортить. Что ты предлагаешь?

          - Забирай, княже, всех своих воев и другой люд, что с собой взять нужным посчитаешь, и иди, ни дня не медля, на Керженец, к заволжским старцам. Там сейчас оплот истинной веры. Нескоро туда Москва руки свои дотянет. Там ты со своей сотней немало пользы ещё народу православному принесёшь. Голову-то сложить – дело нехитрое. Служить гонимым и угнетаемым – гораздо сложней.

          Князь Мышецкий долго взвешивал слова Хайнца.

          - А ведь прав ты, боярин. Так и поступлю. Истинное спасение всем нам на Керженце. Говоришь, не медля выступать надобно?

          - И недели у тебя на сборы, князь Пётр, нет. У меня к тебе ещё малая просьба будет.

          - Говори, странный немец.

          - Христом Богом тебя молю, возьми с собой отца Паисия и семью его. Простой он человек, совсем бесхитростный. Когда пришлёт сюда Иоаким карателей, его голова первой под секиру попадёт.

          - Нравишься ты мне, Андрей Ионович. Исполню просьбу твою. Прав Никита Златоуст, говоря о тебе. А я уж думал, после того суда  он со страху слегка умом тронулся. И к тебе у меня просьба есть. Исполнишь ли?

          - Не сомневайся, княже.

          - Знаешь ли ты, боярин, что такое гарь?

          - Не ведаю.

          - Поветрие пошло среди людей, которые себя за новых учителей выдают. В основном, в этом беглые монахи преуспели. Внушают они народу тёмному, что Конец Света уже пришёл. Слуги антихриста страдальцев за веру истинную в срубах жгут. А эти талдычат своим приверженцам, что не надо ждать кары никонианской, ибо огненное крещение есть преддверие жизни вечной и Царствия Небесного, как крещение водой – преддверие жизни земной. А по мне, так их гари – жесточайший из грехов, ибо люди добровольно отрекаются от великого дара Господнего, от жизни. И никакое это не огненное крещение, а тяжкий грех самоубийства. Ты говорил про скит «Иосиф на камне». А самопровозглашённый игумен Иосиф как раз из таких умников. Как видишь, боярин Андрей, людоедов и среди последователей  древлего благочестия хватает. Прослышал этот лжеучитель Иосиф, что ты со своим отрядом пришёл в Хотеевичи Гуслицы усмирять, решил устроить гарь в ближайшие дни. Не допусти этого, патриарший стольник, предотврати, не дай погибнуть душам христианским.

          - Где, княже, этот скит находится?

          - Подойдёшь из Хотеевичей к Нерской и направишься налево по левому берегу через бор. Недалеко идти, вёрст шесть. Скит на самом берегу стоит, мимо не проскочишь. Прошу тебя, не мешкай, возвращайся к своему отряду и сразу выступай. Не должен Господь попустить такому злодейству свершиться.

          - Постараюсь, княже, засветло выступить. Ты-то мою просьбу исполнишь?

          - Не сомневайся, боярин. Соберемся быстро. Прямо на Керженец и пойдём.

          - Ну, храни тебя Господь, князь Пётр Петрович. Помни, что у униженных и гонимых другой защиты, окромя тебя, нет.

          - И тебя храни Господь, праведный воин земли германской Хайндрих. Всегда за тебя молитвы возносить буду.

          Князь и патриарший стольник обнялись и троекратно по русскому обычаю облобызались.

                … … … … … … …

          Над прекрасной, как невеста в подвенечном наряде, русской землёй, которую веками пытаются изничтожить свои же сильные мира сего и лжеучителя, вставало солнце. Хайнц растолкал крепко дрыхнувшего Валта:

          - Вставай, брат! Поднимай людей. Через час выдвигаемся. Полный сбор. Сюда мы больше не вернёмся. Пусть полностью одоспешатся.

          - Что-то случилось, Хайнц?

          - Нет времени на разговоры, по дороге расскажу.

          От Нерской отряд Андрея Ионовича свернул налево и скоро углубился в вековой бор. Вдоль левого берега реки шла тропка, по которой мог проехать только один всадник. Пришлось растянуться в цепочку. То и дело вглубь леса, заслышав фырканье коней, убегали стада ланей и семейки кабанов. Солнце ещё не взошло высоко, и в первозданном лесу царил полумрак. Лошади ступали чуть слышно, утопая копытами в густых мхах. Тропа сначала шла полого, но постепенно забиралась всё выше и выше, справа виднелись крутые обрывы Нерской. Неожиданно после очередного холма дорога пошла резко вниз, и пришлось пробираться через не слишком топкое болотце. Следующий подъём, саженей в двадцать, встал на пути почти стеной. Кое-как вскарабкались на него и увидели страшное. Где-то в полверсте за рядами сосен свирепствовал огонь.

          - Эх! Опоздали! – в сердцах крикнул Хайндрих и скомандовал: - Галопом, марш!

          Через несколько минут бор перемежился широким лугом. Прямо к невысокому здесь берегу Нерской прижался сосновый частокол в человеческий рост. Внутри ограды стояло десять изб и небольшая деревянная шатровая церквушка. Церковь полыхала, огонь дошёл уже до венчавшего её восьмиконечного креста.

          - Всем спешиться! Ворота тараном ломай! – вне себя заорал Хайнц.

          Быстро нашли подходящий ствол и вышибли не вызывавшие доверия створки. Сосна – это тебе не дуб. Перед тем, как вышибать дверь шатрового храма, произошла заминка. С тараном, которым сладили с  воротами, у церкви было не развернуться. Пока искали ствол поменьше, начала рушиться кровля. Дверь всё же высадили и успели вытащить несколько человек в белых саванах, лежавших у самого притвора. В это время пламя сделало своё злое дело, шатёр рухнул, погребая под собой всех сгоревших в храме людей. Огонь взмыл так высоко, что показалось, он уносит в небеса души участвовавших в гари.  Но в небеса ли?

          Хайндрих вытащил из притвора девочку лет десяти. Она была уже мертва, угорела, как и все, кого удалось достать из огненной купели. Стольник положил её на землю и долго всматривался в мертвеющее личико. Она, как две капли воды, была похожа на Астрид, которую Хайнц среди всех любимых дочерей выделял особо. Андрей Ионович поднял лицо к небу и завыл, как кричит волк-отец, когда обнаруживает, что охотники добрались до маленьких волчат. Вой этот поверг в ужас всю поместную конницу патриаршей области. Только Валт осмелился подойти к нему:

          - Не наша вина. Мы сделали всё, что могли, и так быстро, как смогли.

          Фон Йершов ничего ему не ответил, он только твердил тихо и иступлённо:

          - Прокляты будут! Прокляты будут! Прокляты будут…

          Не скоро ему удалось взять себя в руки. К этому времени церковь уже потеряла свои очертания и представляла собой гигантский костёр, от которого несло горящим человечьим мясом. Андрей Ионович построил свой отряд.

          - Всех, кого удалось из церкви вытащить, похоронить на отшибе, подальше от этого проклятого места. Похоронить по-христиански. В скиту всё сжечь. Избы, амбары, частокол, словом – всё, чтобы один пепел тут остался. Не мешкать, работы много. Здесь ночевать не будем. Сегодня же выступаем в Москву.

                … … … … … … …

          Иоаким не мог прийти в себя от изумления, когда к нему в Крестовую палату ровно через десять дней после отбытия заявился патриарший стольник фон Йершов:

          - Ай, да ухарь! Ай, да хват! Не сослужив службы, ты вернуться не мог – чай, не юродивый. Это что ж получается, ты мне за десять дней Гуслицы усмирил?

          - Усмирить не усмирил, Владыко Святый, он указы твои исполнил.

          - Если б не знал я тебя раньше, как ты голядь крестил, не поверил бы. Ну, рассказывай.

          - Сначала, Владыко Святый, о воровском гнезде «Иосиф на камне» доложу. Только пепел от скита остался, а всех его насельников во главе с их лжеучителем я в их еретическом храме сжёг.

          - А не много ли ты на себя взял, Андрей Ионович? Я же приказал всех их на мой суд привести. А ты самолично всем распорядился.

          - Не вели казнить, Великий Патриарх, обстоятельства так сложились. Стало мне доподлинно известно, что на помощь насельникам скита из  Ильинских лесов целая разбойничья ватага выдвинулась. Да не просто ватага, а полчище. Тысяч шесть человек. Каждый мой воин из поместной конницы пятидесяти воров и разбойников стоит, да со всеми не совладать, смяли бы нас. Вот и пришлось всех раскольщиков проклятых жечь.

          - Сколько же ты их пожёг?

          - Лжеигумена Иосифа, с ним ещё четверо беглых монахов было, да сорок душ мужского пола, да тридцать баб. С ними двадцать детей.

          - И что же тебе, ребятишек-то не жалко стало? – хитро усмехнувшись, спросил Патриарх.

          - А что их жалеть, змеёнышей? Выросли бы, стали бы взрослыми гадюками, врагами Церкви Святой и Царству Московскому.

          - Вот за это хвалю тебя, стольник. Правильно всё понимаешь.

          - В этом же скиту, Владыко Святый, я сжёг попа из Хотеевичей, Паисия Васильева, с семьёй. Обманул он, поганец, епископа Коломенского Мисаила, прельстил его байками, что установленные Большим Московским Собором обряды в святости блюдёт. А сам в Хотеевичах богомерзкий раскол развёл. Верещал поп, просил семью пощадить, кричал, что от раскола отойдёт. Только у меня еретикам веры нет.

          - Ай, молодец, Андрей Ионович! Считай, что я тебе своё патриаршее благоволение возвращаю. А что за воровская ватага из Ильинских лесов? Я так понимаю, что ею как раз княжонок Мышецкий и верховодит?

          - Нет, Владыко Святый. От упыря Мышецкого мы надолго избавились. За две недели до моего прихода в Гуслицы отправился он со своей сотней за Олонец на север. Вишь ты, на помощь соловецким монахам пойти убоялся. А за Олонцом раскольщикам проклятым не жить. Там и зверю дикому выжить тяжело.

          - Как же ты дознался, куда Мышецкий ушёл? – недоумённо спросил Иоаким.

          - Я в разных местах Гуслиц выведал четырёх человек, которые с ним хороводы водили. Пытали мы их страшно, дыба раем покажется. Все независимо друг от друга одно и то же показали.

          - Ай, да хват ты, Андрюша! Ума у тебя – палата, а вторая – непочата. Куда же ты этих четверых дел?

          - Опять не вели казнить, Великий Патриарх! Ноги нам оттуда в спешке уносить пришлось. Я этих четверых вместе с насельниками скита сжёг.

          Милостью Божией Патриарх царствующего града призадумался.

          - Хвалю тебя Андрей. Всё ты правильно сделал. А как полагаешь, сколько воры-раскольщики людей выставят, если Гуслицы по-настоящему усмирять?

          - Полагаю, Владыко Святый, до десяти тысяч они смогут выставить. Отребье, конечно, да чтобы совладать с ними нужно хотя бы три стрелецких полка, полторы тысячи человек, и пять сотен поместной конницы, человек четыреста.

          - Эх, незадача! – пригорюнился патриарх. – Нам сейчас под Чигирин да на усмирение Соловков посылать некого. Придётся год-полтора обождать. А что, Андрей Ионович, когда испрошу у Государя войско, возглавишь поход против еретиков? Коли усмиришь Гуслицы, - быть тебе царским окольничим.

          Тут Хайнц бухнулся Патриарху в ноги:

          - Не вели казнить, Владыко Святый, но освободи меня от службы!

          - А что так?

          - Помираю я, Иван Петрович. Самое большое полгода мне осталось.

          Так случается, что иногда у самого лютого и забубённого злодея воспоминания о прошлом бередят остатки добра в душе, даже если остатки эти совсем на донышке.

          - Встань, Хайнц! Что приключилось с тобой?

          - Ох, Ваньша, началось это три  года тому. Стали у меня приступы приключаться. Вроде дышу я грудью, а воздух внутрь не идёт. Свищу, что твой соловей. Синею весь, задыхаюсь. А когда совсем уж подыхаю, часа через три, возьмёт да отпустит. Беда в том, что сначала эта хворь раз в два месяца приключалась, а теперь, почитай, каждую неделю. И всё чаще и чаще. Я год-то уже и не думаю протянуть, мне бы до Крещения доскрипеть. Вспомни нашу старую дружбу и побратимство, Патриарх Великий, отпусти меня на покой.

          Иоаким неподдельно был сокрушён.

          - Совсем, Хайнц, со службы патриаршей не отпущу. Кто будет за голядью да моими рузскими владениями смотреть? Возвращайся к себе в Ватулу. Последний свой поход ты провёл справно. Распоряжусь, чтобы дьяк тебе сорок рублёв выдал. Ну, а как будешь совсем отходить, пошли гонца ко мне. Лично приду тебя исповедовать и причастить. И отпою в церкви, что ты в вотчине своей поставил. О семье своей не беспокойся. Я слышал, мальчишка у тебя родился. Как назвал?

          - Иоанном нарекли.

          По щеке у Патриарха Иоакима поползла слеза.

          - Ступай, сыне милый, и не беспокойся ни о чём. Как преставишься, возьму Ивана Андреевича под своё крыло.

          Получив патриаршее благословение от Иоакима и кошель с сорока рублями от дьяка Фёдора, фон Йершов вышел. Больше когда-то закадычные друзья и побратимы не виделись. Следить, жив ли его бывший ротмистр или опочил, милостью Божией Патриарху царствующего града Москвы и всея России и северных стран было недосуг. Его ждали великие дела, усмирение и искоренение раскола, в который по разным подсчётам ушло от четверти до трети населения страны, и возведение на Царский Престол нарышкинского змеёныша, поднявшего Россию на дыбу.

                … … … … … … …

          На Троицу 1681 года преставился старый и мудрый отец Алексий. Его оплакивала вся рузская патриаршая область, повсюду разносились рыдания. На его отпевание в соборе Покрова Пресвятой Богородицы и похороны собралось столько людей, что только четверть из них могла вместиться в храме. А поминки напомнили старые застолья голяди, на которые собиралось всё племя. Мало было витиеватых речей. Да и к чему они, когда над Ватулой повисла светлая скорбь по человеку, выведшему своих соплеменников из тьмы и невежества и указавшему им не только дорогу в будущее, но и путь в жизнь вечную.

          На следующий день после похорон и поминок рядом со свежей могилой с восьмиконечным крестом сидели сын усопшего, отец Илия, и Андрей Ионович. Фон Йершов и не пытался сдержать свою скорбь. По его щекам одна за другой ползли скупые мужские слёзы. Иман приобнял владетеля Ватулы за плечо:

          - Не плачь, Хайндрих. Не предаваться унынию, а молиться и радоваться надо. Когда истинный праведник идёт на Страшный Суд, это всего лишь означает, что закончились его земные испытания и муки. А мзду свою, которую он в мире нашем грешном не собирал, он в Царствии Небесном получит. Мы же, оставшиеся в юдоли, должны помнить о нём и стараться нашу память не осквернять грехом. Тогда скоро встретимся там, где нет ни горя человеческого, ни жестокости, ни лжи хозяина мира сего.

          - Ох, Иман, как русы говорят, твои слова – да Богу в уши.

          - Дозволь спросить тебя, Андрей Ионович. Показалось мне, что в последние годы ты веру утерял. С тех пор, как вернулся из похода на Гуслицы, в церковь Божию ходишь только по праздникам, да и то не всегда. А молишься так, словно тебе всё равно. Я поначалу думал, что ты на нас с отцом гневаешься за что-то…

          Хайнц прервал его:

          - Как я мог на тебя и на Альву гневаться? Вы всегда были моими ближайшими друзьями, учителями и помощниками. Но глаз у тебя зоркий, отец Илия, ничего от него не скрыть. После Гуслиц я всё время Евангелия читаю, пытаюсь понять, что же на самом деле Спаситель говорил и чему Он учил. А к церкви я, и правда, охладел. Я ведь рассказывал тебе, что на Родине моих Отцов было, когда лютеране пошли на католиков, а католики – на протестантов. Вот и у русов теперь творится то же самое, если не похлеще.

          - Что ты Хайнц, Господь с тобой! Разве может за то, что глупцы творят, Церковь в целом отвечать?

           Андрей Ионович посмотрел отцу Илие  прямо в глаза, и в глазах у него  был гнев и бунт.

          - Церковь, говоришь? Отвечать? При Иване Грозном на Стоглавом Соборе порешили: кто не крестится двоеперстно – да будет проклят и от Церкви отлучён. На Большом Московском Соборе постановили: кто не крестится тремя перстами, возглашает сугубую аллилуйю, утверждает, что не Святая Троица на Кресте искупительную жертву принесла, а только Спас, Крестные Ходы по солнцу проводит, а не против солнца, тому – анафема, потому как он есть враг Святой Церкви и государства, еретик, и смерти достоин. А я тебе так скажу, Иман, не от соборов церковных, а от самого себя. Кто Учение Спасителя о любви к ближнему своему обрядоверием подменяет – да будет проклят во веки веков!