Две Таньки

Аграфена подогнула под себя ноги, устроилась на диване с пристроившимся рядом тойчиком Гавнюшкой и взялась за телефон.
– Ну что ж, приступим, – тяжело вздохнула она, будто это был не телефон, а экзамен.
Муж только что позвонил с работы и сообщил радостную новость: фирма обновляет телефоны, и можно выбрать себе новый айфон. Радость была двоякой: получить усовершенствованную модель приятно, но переносить на нее всё старое барахло… Нет уж. Память сразу наполовину забьётся. Значит, сначала – генеральная уборка.
– Опять кучу места займут фотки и переписки, – буркнула она, открывая WhatsApp.
Первым делом – зачистка мессенджеров. Там, по её мнению, ничего вечного не водилось. С фотографиями было сложнее – их надо было просматривать внимательно. И вот, через полчаса прокрутки, она наткнулась на папку из поездки в Мичиган. Ах, как всё изменилось… Новые застройки, рестораны, торговые центры и парки, повзрослевшие дети знакомых. Остались кое-какие  места из воспоминаний, постаревшие родственники и  подружки…
Особенно две. Две Таньки.
В памяти сразу всплыли назидательные слова покойной свекрови:
– У нас с мужем была всего одна пара настоящих друзей – и то остались там, на Севере. Прекрасно прожили вдвоём. А друзья… Одни хлопоты.
Аграфене было тесно в этом «вдвоём». Ей нужна была связь – живая, настоящая, с беседами, поддержкой и сплетнями. Так уж вышло, что почти всех её американских подруг звали Татьянами. Сначала самой близкой была одна – интеллигентная, понятная, «на одной волне» – но она уехала в Бостон.
Остались две. Как она их про себя называла – Большая и Маленькая. Хотя по массе тела деление было условным: одна выше и суше, другая – пониже и пышнее. Обе – врачи по образованию, обе готовы прийти на помощь, даже когда их не просили. Это иногда напрягало ( « Что я сама не справлюсь?!»), но за самоотверженность Груня им прощала всё. В остальном женщины были совершенно разными.
С Танькой-маленькой Аграфена познакомилась вскоре после переезда – на курсах подготовки к пересдаче медицинских экзаменов. Курсы были скучные, зубрёжка – изнурительная. В перерывах русскоговорящие студенты собирались у шелковицы перед зданием: покурить, перекусить и потрепаться. Со временем несколько женщин, почувствовав симпатию, сбились в отдельную стайку.
Они говорили обо всём: о Советском Союзе, эмиграции, детях, мужьях, любви – и как можно меньше об экзаменах.
Танька-маленькая приехала на несколько месяцев раньше остальных, у неё были американские родственники, и она уверенно взяла на себя роль «знающей всё». Лихо раздавала советы: где оформить документы, как воспитывать мужей, в каком магазине покупать помидоры. За руль села сразу, гоняла по фривеям с невозмутимым лицом и говорила:
– В Америке бояться – вредно. Тут надо делать вид, что всё знаешь и умеешь. Даже если это не так. Особенно, если это не так.
Застенчивая Аграфена поначалу восхищалась её бесстрашием. Месяцы спустя она поняла: теория у Таньки частенько расходится с практикой.
Экзамены та так и не сдала. На каком-то этапе ей это надоело, и она пошла работать в госпиталь медсестрой. Муж её – Эдуард – был обаятельный, улыбчивый и вечно в поиске приключений. Даже как-то попытался обольстить и Аграфену, и Таню-большую. Получил от обеих отказ, но попытка была засчитана.
Дети у них были капризные и росшие в такой атмосфере вседозволенности, что остальные старались держать своих чад подальше, чтобы не копировали поведение. Воспитанием детей Танька с мужем не особенно занимались – им других забот хватало.
Эдуард, надо отдать ему должное, был недюженно способен и трудолюбив: приехав инженером, вечерами учился, пока не стал успешным финансовым консультантом. В доме он являлся нечастым гостем: забегал поесть, передать чек, сделать Таньке очередного ребёнка – и снова исчезал. Зато исправно платил за домработницу, садик и частную еврейскую школу.
Танька детей обожала – как концепцию. На практике ими занималась домработница, а сама хозяйка после работы отправлялась по магазинам, где проводила часы, как на службе. Возвращалась под вечер, готовила что-нибудь из купленных деликатесов, принимала гостей, раздавала детям подарки и чувствовала себя королевой своей маленькой хаотичной империи.
Готовила она и правда отменно. Устраивала приёмы по любому поводу – шведский стол, барбекю, шутки и легкая болтовня, визг и смех носящейся повсюду ребятни. Подруг одаривала едой «на вынос» и кулинарными советами.
С Танькой-большой Аграфена познакомилась позже – в общей компании.
Та приехала с мужем по имени Георгий по студенческому обмену и осталась. Муж осмотрелся и решил, что наука подождёт – и  открыл агентство по уходу за престарелыми.
Его сотрудники знали всех русских бабушек и дедушек в городе, а сам Георгий разбирался в Medicare и Medicaid лучше любого чиновника и быстро разбогател.
Жили они с женой на широкую ногу: бриллианты, ролексы, огромный дом в лучшем районе, путешествия.
Всё закончилось в одночасье: в агентство по наводке конкурентов пришла правительственная проверка в сопровождении автоматчиков, распугавших присутствующих бабушек и дедушек. Проверка длилась бесконечно долго. Особых нарушений не нашли, но бизнес разрушили.
Танька-большая поначалу наслаждалась жизнью жены и матери, вяло  готовясь к экзаменам. Она восхищалась Аграфеной, советовалась:
– Как ты всё успела? Я тут – как в тумане…
После краха бизнеса она взялась за учёбу, сдала все экзамены, прошла резидентуру и развернулась в полную силу. Настоящая некрасовская героиня:
«Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт…»
И не только войдёт – ещё и всех оттуда вытащит.
Выбрала одну из самых тяжёлых специальностей, доросла до руководителя клиники. Принимала пациентов, преподавала, участвовала в исследованиях.
– Ты вообще когда спишь? – спрашивала Аграфена.
– Между работой, школой и кружками. В машине. На парковке. Иногда.
Свободное время (если его можно было так назвать) она посвящала дочерям. Полностью. Без выходных и праздников. Слушала, решала, подвозила, поддерживала. В доме звучало фортепиано, валялись клюшки и ракетки, раздавались спортивные кличи, смех, слёзы – и всегда какая-то движуха.
Старшая – на футбол, младшая – на танцы. Конкурсы, турниры, репетиции, репетиторы, поездки.
– Я живу в дороге, – шутила Танька.
Муж от такой жизни ушёл в свою реальность, в которой семьи не существовало. Сосредоточился на фотографии – в основном артисток местного театра – таскался за ними по гастролям и изредка появлялся дома: передохнуть и стрельнуть деньжат у супруги. Танька не разводилась.
– Детям нужен отец, – твердила она как мантру.
– Какой он, к чёрту, отец? – возмущалась Танька-маленькая. – Разводись, пока не совсем старая!
– Хватит таскать девок по кружкам! – горячилась она. – Себя бы пожалела!
– Они сами просят – их никто не заставляет, – устало отвечала Танька-большая, закатывая глаза.
Позже, уже из машины,  по дороге звонила Аграфене:
– Пусть бы мужем своим и детьми занялась. Советчица…
Груня по привычке поддакивала и одной, и другой. Знала: к Хануке снова соберутся, будут жарить латкес, ругаться из-за соли и дарить одинаковые подарки детям.
Потом Аграфена переехала в Европу, и всё изменилось. Для неё. А у Танек всё шло по-прежнему. Только у Таньки-маленькой появились серьезные проблемы со здоровьем.
Танька-большая бросилась в бой: возила её по врачам, искала консультации – а та всё равно не упускала случая вставить очередной совет:
– Продавай дом! Хватит мучить детей танцами!
– А я тебе скажу: если она мне ещё раз позвонит со словом “развод”, я вообще трубку брать не буду. Лучше бы собой занялась. Ты не знаешь, как у неё дела? Со мной говорить не хочет…
– Ты же врач, – успокаивала ее Аграфена. – Ну сделай скидку. Ей тяжело.
– Ей всегда “тяжело”. С рождения, по ходу.
– А ты – будь умнее. Ну, пожалуйста. На праздники же опять соберетесь?
– Может, ты все-таки прилетишь? Ты ж думала насчет Танькиного шестидесятилетия? Давай лучше сейчас – не откладывая, а то, кто знает....
И вот они снова втроем в гостиной Тани-маленькой за накрытым столом со всякими вкусными и диковинными десертами.
– Ах, какие сладкие блинчики, – восхищалась Аграфена.
– Это потому, что я муку в итальянском магазине покупаю, а брусничное варенье – в новом магазине деликатесов. Он уже после твоего отъезда открылся, – с довольным видом отвечала Танька и подкладывала ей добавку на тарелку из неимоверно красивого чайного сервиза, отхваченного где-то на очередной распродаже. Сама она, как заметила Аграфена, ела мало. А в остальном все было как прежде.
– Когда ты прекратишь собаку дразнить?! Старик уже не знает, куда от тебя прятаться,– отругала Танька младшего сына и тут же добавила:
–Иди я тебе вкусненького наложу в тарелку.
Аграфена и Танька-большая переглянулись и привычно закатили глаза.
Лечение Таньке-маленькой помогло и жизнь постепенно вернулась в прежнее русло.
Звонки снова стали редкими. Разговоры – обычными: дети, родители, общие знакомые, новые болячки и старые обиды.
Танька-маленькая по-прежнему раздавала советы, а Танька-большая по-прежнему их игнорировала.
Казалось, так будет всегда.

Аграфена вдруг спохватилась:
– Что-то мы давно не общались…
Набрала короткое:
«Привет! Как дела?»
Телефон тут же пискнул в ответ:
«Я с Мишель на танцах», – отозвалась Танька-большая.
«Я на кассе, перезвоню позднее», – ответила Маленькая.
Аграфена усмехнулась, но в глазах защипало.
Когда-то это были реалии ее американской жизни. Две подруги и она – посередине.
Обе считали себя правыми.
Обе считали другую совершенно невозможным человеком.
И обе любили друг друга гораздо сильнее, чем готовы были признать.
Аграфена открыла альбом с фотографиями.
На первых снимках были молодые женщины с большими планами и маленькими детьми.
На последних – они намного старше. Танька-большая поправилась, а маленькая похудела, и они стали еще лучше соответствовать своим прозвищам.
Менялись дома, машины, причёски, страны.
Менялась жизнь.
Палец автоматически потянулся к кнопке удаления.
Аграфена покачала головой: жизнь выбрасывать нельзя. Она создала новую папку:
«Две Таньки».