Золотая кулига

"Многие любуются природой,
но не многие ее принимают к сердцу,
и даже тем, кто к сердцу принимает,
не часто удается так сойтись с природой,
чтобы почувствовать в ней свою собственную душу".
(М. Пришвин)

С грибами, с их повадками, с их, то переменчивыми, то удивительно постоянными нравами, с их излюбленными местами проживания подружили меня сначала бабушка, а потом отец - непостижимый знаток этого несчётного лесного народца, стоящего, как известно, особняком в растительной и прочих земных иерархиях.
А вот за ягодой во боры-леса-луга, припоминается, ходили мы чаще с мамой. Так испокон повелось, - кто ж об этом не ведает? - в ягодниках мужику делать нечего. Ну, разве достанет у него терпения, согнувшись в три погибели, а то и вовсе ползать на коленях с зари до заката, чтобы намалинить или наземляничить весь мыслимый и немыслимый прихваченный посуд?

Так вспоминала-размышляла я, пробираясь едва приметной стёжкой вдоль поросшего кровохлёбкой и собачником нашего ручья Жёлтого, даже ни чуть не сомневаясь: как бы он ни вилял, как бы, чтобы сохранить ледяную свою прохладу, ни прятался от солнца в этом дикушнике, рано или поздно выведет, родимый, по своей прибрежной тропе к Золотой Кулиге, к своему истоку, к родничку, что чистоплеском выбрыкивает у самой её опушки.
Почему кулигу эту прозвали Золотой? Да кто ж о том ведает? Разве что Боженька? И, может, ещё пращуры, пришедшие на берега этого ручья – притока тоже не шибко великой речушки Кромы, как, покопавшись, выведала я из летописей, ещё в IV веке, конечно, нашей эры. До того хозяевами этой, довольно холмистой местности, видимо, были неохватные, подпирающие небеса дубы, дикие звери, да великое сонмо трав.
Дубов, как известно, на Руси резко поубавилось во времена пожарищ от татаро-монгольских набегов, а с ними поуменьшилось, наверно, и зверья. Травы? Ну, этим, татары ли, печенеги, красные ли, бело-зелёные, им, как говорится, на всех – трын-трава. Этой невидали у нас отродясь хоть с таком ешь.

В наши времена дубы кое-где, врать не стану, ещё встречаются, белых в них в урожайный год – хоть косой коси. Но всё ж таки после тех стародавних пожарищ на месте дубняков помаленьку-полегоньку, стали появляться березняки. И до того напоявлялись, что теперь и не поверить, что Русь-то изначально дубами славилась. Теперь она на весь мир берёзовая, иной какой ни мы сами, да и никто из чужеземцев и мыслить не мыслит.
А кулиги в наших краях стали появляться тоже эвооон в какие века! Выкорчует, бывало, мужик в лесу себе полянку, сожжёт пни, посеет репу и назовёт то малое поле «кулигой». Пройдёт время, отдаст оно мужику все свои соки, запросит передышки. Уйдёт мужик, чтобы кормить своё семейство, корчевать, жечь-палить дальше лесные дебри. А на позабытую кулигу высеют берёзовые бруньки свои семена. И встанет, глазом не успеешь моргнуть, снова на месте кулиги гуще прежнего березняк.

В такой вот березняк, (а название-то у лесочка, значит, эвон с какой стародавности сохранилось!) в Золотую кулигу и ходили мы с мамой, да и не только мы одни, почитай, вся деревушка лакомилась земляникой из этого леска. Хоть и умаешься перекатываться с горушки на горушку, - лесок-то, шутка ли дело? – весь, как есть, за века, словно древний старичишка, сморщился-а, - ложбинки да пригорки, овражки да откосы.

Придём, бывало, осмотримся и, обрадовавшись урожайному году, за одной ягодкой уже и наклоняться лень, стараемся нашукать местечко никем «не топтаное, первоягодное», на которое ещё ни соседка тётка Шура, ни Стёпина Маруся, ни какая ещё нашенская баба не успели набрести.
Хоть и росточком ещё – от горшка два вершка, годков пять-шесть, но страху в лесу не чуяла, а теперь и тем паче. Шмыгну, значит, от мамы в сторонку, продерусь через спутанные заросли полуспелого малинника, исстрекаюсь «от ушей до хвоста» презлющей крапивой, но быть того не может, чтобы не сыскалось для меня в нашей кулиге укромной, насквозь прошитой солнечными лучами ягодной полянки.
Обрадуюсь, значит, ей, потаённой, присяду на корточки, и давай ползать по ней вдоль и поперёк. Притихну так, что, покажется, слышу, как переговариваются, ворчат из жадности друг на дружку, наперебой объедая сыроежки две рогатые улитки; как какая-то ягодка, - ой, да это ж божья коровка! – срываясь в полёт, успевает пообещать своим товаркам: мол, дожжждитесь, скоро вернусь, смотаюсь только на небо, принесу вам хлеба, свежжжего, белого, и не подгорелого!
Уклюнусь в ягодники и для всех исчезну. Аукай ни аукай мама, и для неё меня тоже нет. Погружусь в волшебный, обособленный, только мне принадлежащий мир, где травы высотой с деревья; где ягоды куда слаще, - спорь не спорь со мной дедка! – даже прелюбимейшего донникового мёда; где, если припасть к земляничнику, сквозь перестарки-боровики, сквозь проеденные улитками в них ходы-оконца можно наблюдать потаённую жизнь лесной мелюзги: чем она занимается, по каким-таким своим усато-крылато-многоногим делам торопится. И, видимо, принимает меня за свою, поскольку, не обращая на меня даже малейшего внимания, совершенно меня не пугается.

…Я подходила к Золотой кулиге. Сколько ягодных июней промигнуло с той далёкой поры, сколько пролилось грибных дождей, сколько ковриг хлеба, испечённого в небесных солнечных печах, принесла своим подружкам отважная божья коровка, пока ноги мои топтали чужие тропы, пока поили меня воды чужих родников! Мир, оставленный мною много-много лет назад, как он жил без меня?..
Солнце уже стояло высоко, и, перво-наперво захотелось вдосталь напиться, охолонуть разгорячённое лицо прохладой лесного родничка. Память меня не подвела – из-под изукрашенного мхом валуна он всё ещё пофыркивал, булькал в золотую россыпь песочка свою ледяную, аж зубы заходятся, воду.
Ручейком убегая в сторону Кромы, в каждой лощинке вода его обретала новый и новый вкус, пока, как мне всегда казалось, не превращалась в цветочный мёд. Земляника роняла в него свои душистые ягодки. Потом малинка, потом брусничка; донники-таволги, сурепки-ромашки, чабрецы-зверобои и всякая иная лесная душистость осыпала в него свои лепестки. К Петровкам вода в этом ручейке густела и, как помнится, в детстве я всех убеждала, становилась тягуча, сладка и вкуснюща, словно разнотравный мёд с отцовской пасеки.

Ах, родник! Вот и народу в округе наперечёт, а он, как сидел, так и сидит-посиживает, пожуркивает из-под камушка свою вековую песню, всё поджидает: вдруг всё ж таки кому-то да понадобится. Здравствуй, старина! Склонилась, погладила… растрогался, даже вздрогнул от неожиданности. Зачерпнула полные пригоршни то ли его, то ли моих слёз, выпила вместе с осыпавшимися лепестками каких-то меленьких цветков. Показалось: ни с каким иным несравнимый вкус воды его ничуть не изменился, разве что стал чуть солоноват.
Пообещав на обратном пути пренепременно заглянуть попрощаться, - свидимся ли ещё когда?.. – вступила в лес. Опытный глаз расчуял сразу: ягода уродила. Значит, с пустой кошёлкой домой не вернусь. Но тут же, как, бывало, в наши с мамой ягодные походы, взыграл азарт, захотелось отведать мою потаённую полянку: уж на ней-то, -чесались руки, - при таком нынешнем урожае долго ползать не придётся.

Показалось, малинника поубавилось, зато крапива, - стена стеной! - встала на моём пути, соскучившись по лесным гостям, и давай путать стёжки, видимо, надеялась, что заблукаю в её дикости на веки вечные. И вдруг крапива осталась позади, как-то разом расступилась, а передо мной - та самая поляна, где я через большущие дырки в боровиках смотрела… страшно подумать, сколько лет назад!.. серия за серией, каждый раз новые, никогда не повторяющиеся, увлекательные лесные мультики о мелкотравчатой живности Золотой кулиги,
Точно знаю: не ошиблась! Именно это место! Только, как мне показалось, поляна необозримо увеличилась и в ширь, и в длину. И… я даже отшатнулась! Так она полыхала алым поднебесным полымем!
Под лёгким ветерком поколыхивалось лиловое, алое, сиреневое, малиновое, порой переходящее в бордовый море… цветущего иван-чая! «Кипрей цветёт! - ахнула я. Султаны его были настолько высоки, что сквозь них едва проглядывали ярко голубые лоскутки неба. Казалось, большущая стая каких-то невиданных длинношеих птиц: какой-то особый вид журавлей или аистов, или нет-нет! Конечно! Это облудились диковинные розовые фламинго! Промахнулись, сбились по весне со своей перелётной тропы, случайным-случаем, спустились отдохнуть, да так им понравилась наша Золотая кулига, что они в ней навсегда и поселились.

Так я тешилась воображениями. Но тут вдруг вспомнилось, как бабушка, насобирает на Пантелеймона для чая и взваров этой, как она уверяла, чудодейственной травки, повяжет, бывало, пучками и развесит под поветью на просушку. Ни иван-чаем, ни кипреем цветок этот она не называла. Иногда величала его с ласковой благодарностью «хлебником». Видимо, пережив лихолетье Отечественной, всё ещё помнила, как, чтобы не умереть с голоду, из размолотых кореньев кипрея выпекала хлебные лепёшки, с трепетом называя их хлебом.
А бывало, тоже, как воспоминание о той, так и не выветрившейся из её памяти страшной поре кликала она иван-чай «пуховиком». В войну, да и долгое время после неё в расхищенных и стёртых с лица земли нашенских деревнях тот, кому повезёт сыскать, подушки и матрацы набивал пухом созревшего кипрея.
Припомнилось и ещё одно имя, которым называли в наших краях это растение – «пожарник». С ним я больше всего соглашусь. Посмотришь на заросли цветущего иван-чая – ни дать ни взять пожар полыхает. И ничем его не погасить до той поры, пока на султанчиках не отцветёт последний цветочек. А ещё его так называют вот по какой причине. Оказывается, кипрей появляется первым на местах пожарищ!
Значит, здесь, - обвела взглядом поляну, - несколько лет назад разразилось пожарище. То ли Ильинские грозы подпалили березняк, то ли какой нерадивый грибник, пробегая по лесу по сухой осени за опёнками, не придавил каблуком окурок. Поди теперь догадайся…

Замерла, наблюдаю за полыхающим кипреем, и вдруг сами собой века покатились вспять… И видится мне: стоит на другом конце поляны русич, прапрапращур мой, если приглядеться, на отца моего очень смахивает. Выбирая себе место под репу и полбу, выкорчевал лес, подпалил сваленные дерева, стоит, любуется на свою работу, приговаривает: «Знатная будет кулига, золотая!»