Глава 19. Островок надежды

— Скажите… — робко начала Анна Сергеевна, будто сама боялась услышать ответ, — она… с ней… ну, в общем…

— Нет-нет, не беспокойтесь. С психикой у неё всё в порядке. Вас именно это интересует? Я правильно поняла?

— Да… Я очень испугалась. У неё было такое… такое безумное лицо, и этот жуткий хохот… Мне показалось, что она сошла с ума.

Врач на мгновение задумалась, подбирая слова. А родители не спускали с неё заплаканных глаз, будто, если хоть на секунду отведут взгляд, всё рассыплется, как карточный домик.

— Вот что я вам скажу, — продолжала Евгения Григорьевна, — ей сейчас нельзя возвращаться домой. Понимаете?

Оба родителя растерянно кивнули. Виктор Васильевич неловко сжал и разжал кулаки, будто пытался удержать в пальцах хоть какую-то ясность.

— И к вам тоже пока нежелательно.

— К нам тоже? Почему?! — Анна Сергеевна будто споткнулась на этом «почему», голос дрогнул. — Разве мы желаем ей зла? Что плохого в том, что Тамилочка некоторое время поживёт у нас? Мы же просто… просто будем рядом…

— Поймите меня правильно. У неё тяжелейшая психологическая травма. Вернуться домой — всё равно что накинуть петлю на шею. Жить у вас ей будет невыносимо. Вы с отцом, и это вполне естественно, будете её всячески опекать и жалеть. В ваших глазах она постоянно будет видеть тревогу за себя, и её начнут мучить угрызения совести: столько хлопот из-за неё! Она будет задыхаться от вашего контроля. А ей сейчас необходимы покой и душевное равновесие.

Виктор Васильевич тихо кашлянул, будто хотел что-то сказать, но слова не находились. Наконец выдавил:

— Что вы конкретно предлагаете?

Голос прозвучал непривычно хрипло, и он сам удивился этому звуку.

— Я действительно хочу предложить свою помощь. Но навязывать её, естественно, не стану. Выбор останется за вашей дочерью. От вас мне нужна только поддержка и одобрение. У меня есть дочь — практически ровесница вашей Тамилы. У неё сын, Кирилл, ему три года. Она сейчас ищет няню — хорошую женщину, которая любит детей… Так вот, поймите меня правильно: я не хочу воспользоваться сложившейся ситуацией и как-то обременить бедную девочку. Я предлагаю ей сменить обстановку и место жительства. Ей нужно отвлечься. Она сможет всю свою нерастраченную любовь, нежность и заботу отдать чужому ребёнку и тем самым немного отойти от собственной беды. Вы меня понимаете?

Анна Сергеевна судорожно вздохнула, будто пыталась удержать в груди сразу и надежду, и страх.

— Кажется, да… Но…

— У неё будут выходные. Она будет вас навещать. И как только почувствует в себе силы начать жить заново, насильно её никто держать не станет. Она вольна будет вернуться — неважно, к себе, к вам или ещё куда-нибудь. Она сама, осознанно сделает свой выбор. А пока… Клин клином вышибают. Вы меня понимаете?

— Всё это звучит заманчиво, красиво и вроде бы правильно… — Виктор Васильевич медленно провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость. — Но мы не можем решать за Тамилочку.

— Вы абсолютно правы, Виктор Васильевич. Но чтобы поговорить с вашей дочерью, мне и нужна ваша поддержка.

Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая. Анна Сергеевна посмотрела на мужа, будто искала в его глазах хоть каплю уверенности. Тот едва заметно кивнул:

— Мы согласны. Если вы считаете, что так будет лучше, мы не будем против.

Анна Сергеевна тоже утвердительно кивнула, а потом тихо, почти про себя добавила:

— Мне тоже кажется, что, ухаживая за малышом, видя его беспомощность, чувствуя полную ответственность за его жизнь, она полностью отвлечётся от своих неразрешённых проблем. Забота о ребёнке, пусть даже чужом, полностью поглотит её…

— Главное сейчас — вывести её из депрессии. Простите, Анна Сергеевна, что я вас перебила. Мы с вами пришли к обоюдному согласию, и это меня неслыханно радует. Как только представится возможность, я поговорю с Милочкой.

Родители удивлённо переглянулись.

— Так я называю вашу дочь, — улыбнулась Евгения Григорьевна, заметив их растерянность. — А теперь, извините, я вынуждена попрощаться — меня ждут пациенты.

— Всего хорошего! И… спасибо вам огромное! — крикнула вдогонку Анна Сергеевна, и в этом «огромное» было столько дрожи, что оно прозвучало как молитва.

— Ну что вы! Я такая же мать, как и вы, — поправив очки, врач быстрым шагом пошла по коридору.

— Даже не верится, что на нашей грешной земле ещё остались такие люди.

— Поживём — увидим… — выдохнул отец, с надеждой глядя вслед уходящему врачу. И в этом «увидим» слышалось столько осторожного, хрупкого ожидания, что оно почти звенело в воздухе...